Пришел конец времен. Архаон Всеизбранный, Трехглазый король, выступил к Мидденхейму, намереваясь захватить город — и то, что укрыто под ним. В далеком Атель Лорене последние герои, люди, эльфы и гномы, собирают силы, готовясь к решающей битве — с твердым намерением освободить свой мир от тирании Хаоса или погибнуть. Их единственная надежда — привлечь силу Ветров Магии, заточенных сейчас в смертных телах. Но сумеют ли Воплощения забыть о рознях и спасти то, что им дорого, или стопа Владыки Конца Времен сокрушит мир?

Вековечная скала

Осень 2527

Мидденхейм, Город Белого Волка

Грегор Мартак, Верховный патриарх Колледжей магии, глотнул вина прямо из бутылки и передал ее человеку, стоявшему рядом с ним на парапетной стене храма Ульрика. Храм, построенный как крепость внутри крепости, возвышался над Ульриксмундом и над самим Мидденхеймом, являясь высочайшей точкой Фаушлага. Спутник Мартака, облаченный в темные доспехи рыцаря Белого Волка, только сильно потрепанные и явно нуждавшиеся в хорошей полировке, принял бутыль нехотя, лишь после того, как колдун приглашающе потряс ею. Почесывая спутанную бороду, Мартак сверху вниз смотрел на город. С храмовых укреплений видно было гораздо дальше, чем из любого другого места Мидденхейма — почти до краев горизонта. И то, что наблюдал сейчас Мартак, пробирало до самых костей.

Ряды черных туч, прикатившиеся с севера, зависли над городом, заслонив солнце. Каждый факел, каждый светильник Мидденхейма горел сейчас в тщетной попытке потеснить тьму. Тучи пронзали колдовские молнии. Потрескивающие зигзаги мрачной грозовой энергии заливали городские улицы калейдоскопическими, постоянно и быстро меняющимися красками, и на всех поверхностях плясали и прыгали безумные тени. Но темнота не была преградой тому, что подступало к Мидденхейму.

Бой барабанов стал слышен Мартаку и остальному городу за несколько часов до появления орды, бурлившей сейчас у подножья Фаушлага безбрежным черным приливом. Ветер нес грохот, гортанные крики и рев проклятых, из которых состояла приближавшаяся армия. Вороньи стаи затемняли ржавое небо, и отроги горы, где находился Мидденхейм, сотрясались.

Передовые части орды появились из леса, раскинувшегося к северу от города. Чудовища безжалостно расправлялись даже с деревьями, и стоны погибавших стволов, вывороченных из земли неуклюжими монстрами, которых Мартак надеялся никогда не увидеть, вливались в какофонию прибывавшей армии. За свирепыми гигантами шли бесчисленные племена далекого севера, закутанные в грязные шкуры, воины в доспехах и уродливые мутанты. Поток изливался из леса, как нескончаемый гной, и гром барабанов сплетался с ревом боевых рогов и походными песнями-воплями, рождая оглушительный, режущий слух шум, от которого у Мартака болели уши.

Теперь орда выстроилась в боевом порядке перед Мидденхеймом, дожидаясь боги знают какого сигнала, чтобы броситься на штурм. Тысячи варварских знамен полоскались и хлопали на горячем ветру, чудовищные фигуры мелькали в кипящем небе. Зверолюды скакали и выли перед безмолвными рядами доспешных воинов. Орда росла, разбухала не по дням, а по часам, и даже самым скептично настроенным защитникам Мидденхейма пришлось признать, что это не просто банда налетчиков, которые грабят, жгут — а потом уносятся прочь, как летняя гроза. Не, воистину все силы вольного севера явились сюда, чтобы переломить хребет миру.

— Мне горестно напоминать, что я говорил тебе, Аксель, но… вот, — проворчал Мартак.

Он откинул полу закопченного мехового плаща и обвел длинной, покрытой татуировками рукой стены, за которыми собрались враги. Их скопилось более чем достаточно, чтобы сотрясти мир. Или, по крайней мере, так казалось Мартаку. Его спутник, несмотря на то что здравость суждений мага была очевидна, с ним не соглашался.

Аксель Грейсс, Великий магистр рыцарей Белого Волка, командир Братства Лютоволка, тщательно протер горлышко бутылки краем белого мехового плаща и осторожно отхлебнул.

— Что за помои?

— Сартозанское красное. Какой-то дурак спрятал в нужнике, — хмыкнул Мартак.

Грейсс причмокнул губами, скривился и вернул бутыль:

— Там, внизу, толпа, чароплет. Толпа — и только. Ты слишком много времени провел среди южных хлюпиков, вот и называешь это сборище ордой. Я видел орды. Это — не орда. — Он фыркнул. — Мидденхейм переживал вещи и похуже. Выстоит и сейчас. — Он небрежно махнул рукой. — Зубы Ульрика, они даже прогнали крысолюдов.

Мартак сделал еще глоток:

— Неужто?

Скавены, окружавшие город до прихода орды, бросили свои норы, прекратили осаду — и бежали, как стервятники при появлении крупного хищника. Мартак знал, что некоторые из крысолюдов подались на юг, а остальные наверняка удрали в туннели под Фаушлагом. Но ведь никто никогда его не слушал. Альтдорф повторялся. Что толку носить звание Верховного патриарха, если тебя никто не слушает? «Все было бы иначе, если бы Колледжи магии еще существовали», — горько подумал он.

Грейсс, эхом вторя мыслям Мартака, бросил на Янтарного колдуна презрительный взгляд:

— Они ушли, чароплет. Бежали, как мелкие трусливые хищники-грызуны, каковыми и являются. Разве ты видишь их там?

— Это не значит, что их там нет, — пробормотал Мартак.

Старый аргумент. Он послал лазутчиков в недра Фаушлага, несмотря на яростные протесты Грейсса и других офицеров. То, что доложили разведчики, только укрепило его страхи перед нападением снизу. Скавены не бежали. Они лишь уступили честь штурма Архаону. Нет, крысолюды скопились в глубинах, готовясь накинуться на Мидденхейм из-под земли. Мартак был в этом абсолютно уверен.

— Неважно, где они вообще, — заявил Грейсс и тряхнул головой. — Ну, сидят они где-то, и что из того? Мидденхейм выстоит, чароплет. Пускай орды разбиваются о наши стены, если хотят. Их ждет неудача, как и всякий раз прежде. Пока горит Пламя Ульрика, Мидденхейм будет стоять. — Мартак вновь протянул ему бутылку, но Грейсс отмахнулся. — Торчи здесь и пей хоть весь день напролет, если желаешь, чароплет. А у некоторых из нас есть еще обязанности и их надо исполнять.

Мартак не ответил. Слова Грейсса жалили; да он и произносил их именно для этого. Маг смотрел, как Великий магистр, позвякивая доспехами, спускается с зубчатой стены. Грейсс крепко не любил его, и, честно говоря, Мартак сам испытывал к магистру те же чувства. В сущности, ему не нравился и никто из офицеров, приятелей Грейсса.

Многие знатные-благородные господа из Аверланда, Талабхейма, Штирланда и самого Мидденхейма боролись сейчас за положение и влияние в городе. Мир рушился вокруг них, съеживаясь день ото дня, а люди вроде Грейсса думали, что каждый из этих дней — всего лишь очередной. Или, хуже того, видели в сложившейся ситуации свой шанс. Мир катился к концу, но люди по-прежнему были людьми. Мартак перевернул бутылку, вытряхивая последние капли вина себе на язык. «Люди по-прежнему люди, но осталось им недолго», — подумал он.

Вздрогнув от внезапного озноба, он потуже завернулся в свои меха. Какое-то время он полагал, что победа возможна. Всего лишь миг он видел луч света, пронзивший сгущавшуюся тьму, и искра надежды затеплилась на пепелище его души.

Он видел этот свет, свет небесный, вошедший в изломанное тело Карла Франца и возродивший его к жизни на развалинах Альтдорфа. Он видел, как мерзостные цветники чумы и мора увядают и исчезают чудовища, порожденные ими. Он видел многое… Видел труп Курта Хельборга с запятнанным кровью гордым лицом; видел царственную осанку Луана Леонкура, короля Бретоннии, вставшего против демонов, — он защищал чужое государство, зная, что обречен на неудачу; видел разбитую статую Зигмара, плакавшую кровью. Свет смыл все.

Но только на миг. Потом темнота снова сомкнулась. Золотой Линии больше не было, Кислев обратился в пепел, армии Хаоса смели юг и на своем пути разграбили и сожгли все. Имена из черных легенд вернулись, чтобы терзать Империю, считавшую себя освободившейся от них. И не только Империю. Бретонния раскололась на враждующие островки; Тилию уничтожили пищащие орды крысолюдов; Сильвания вздулась не прыщом, но гнойным нарывом — блуждающие мертвецы запрудили землю и нападали на живых.

Мартак сунул в бутылку палец, нащупывая последние капли. Альтдорф пережил один приступ, только чтобы пасть при втором. Теперь он превратился в логово гнусных хищников. Карл Франц бежал в Аверхейм, единственный, кроме Мидденхейма, уцелевший город Империи. «И вскоре он станет просто единственным, если, конечно, еще не пал», — кисло подумал Мартак. Плевать на самоуверенность Грейсса — Мартак видел, когда битва проиграна. Большую часть жизни он провел в глуши, и Мидденхейм напоминал ему сейчас раненого оленя, окруженного голодными волками. О да, олень может еще забодать парочку серых. Бой будет славный, но итог… итог сомнений не оставлял.

И все-таки у него была своя роль. Он присмотрит за туннелями под городом, поскольку никто больше не думал, что они нуждаются в защите. Маг надеялся, что принесет там пользу. Он приказал воздвигнуть баррикады наверху винтовых лестниц, ведущих в глубины Фаушлага, а также потребовал — и получил — ополченцев, снятых со стен, чтобы охранять ключевые подземные перекрестки. Вскоре он сам спустится туда, во тьму, где будет вместе с дозорными ждать атаки.

В недрах земли таились тысячи скавенов, что бы там ни говорил Грейсс. Туда-то они и ушли с прибытием Архаона, но долго внизу крысы не задержатся. И когда скавены решат вылезти, Мартак мало что сможет сделать, чтобы остановить их.

Он сунул палец в рот и слизал с кожи липкую жидкость. Раньше он не был пьяницей, но теперь, похоже, настало самое время завести себе пару дурных привычек. Маг покачал бутылку, точно взвешивая ее, и собрался швырнуть опустевший сосуд через парапет, в город, но тут что-то остановило его. Где-то внизу раздавался голос, сильный и звучный. Фраз Мартак не разбирал, но тембр узнал сразу.

Вальтен.

Слово стало плотью. Вестник Зигмара, явившийся озарить их темнейший час. Он, говорят, когда-то был кузнецом. Отец Мартака пас свиней, и маг не видел позора в скромном происхождении. Особенно если конечный результат выходил столь… впечатляющим. Опустив бутылку, он поставил ее на парапет. Потом, подобрав свои вещи, направился к лестнице, чтобы идти вниз. И услышал за спиной тихое рычание.

Мартак застыл. Потом повернулся. Сердце грохотало в груди. Нечто, что могло быть волком — или тенью волка, — сидело там, где он стоял несколько секунд назад. Это нечто неотрывно смотрело на него целую вечность, заключенную в одном лишь ударе сердца, а потом исчезло, как струйка дыма. Мартак уставился на пустое место — рот его пересох, руки дрожали. Он вдруг почувствовал сильную, сильнейшую жажду. Развернувшись, он покинул укрепления с быстротой, на которую только способны были его подгибающиеся ноги.

В главной ротонде храма речь Вальтена стала слышнее. Голос Вестника перекрывал доносившийся из-за стен шум. Мартак шел сквозь толпу беженцев, заполонивших храм, к главному входу, к лестнице, выходящей на тесно расположенные улочки Ульриксмунда. При его появлении люди расступались, а впереди витал тревожный шепоток и недовольный ропот по поводу его запущенного вида. Даже у низких крестьян имелись свои стандарты; стандарты, которым он неуклонно не отвечал.

Вальтен произносил эту речь — с небольшими вариациями — уже несколько раз после появления сил Архаона у городских стен. По улицам в панике носились горожане, перепуганные беженцы заполнили все храмы и таверны. Но там, где проходил Вальтен с лежавшим на его широких плечах Гхал-Маразом, воцарялось спокойствие. Он обращался к толпе и каждому человеку, не делая различий, не питая предубеждений к провинциям или местностям. Голос его был размерен, слова его утешали. «Пребывайте в мире, ибо я здесь, а там, где я, никакое зло не восторжествует», — мысленно повторил Мартак, бредя к широким ступеням храма. Старое присловье, приписываемое Зигмару. Судя по тому немногому, что Мартак знал о скрывавшемся за мифом человеке, он имел полное право сомневаться в достоверности фразы, хотя и не в ее предназначении.

Он смотрел на высокую, массивную фигуру Вестника Зигмара, обращавшегося к разместившейся на лестнице толпе солдат и беженцев, и чувствовал, как груз, давящий на его сердце, становится чуть-чуть легче. Вальтен был выше любого знакомого Мартака, но двигался с грацией, которой позавидовал бы и эльф. После падения Альтдорфа он отпустил бороду и сейчас выглядел более уместным в Мидденхейме, чем даже старый волк Грейсс. Он был здесь дома.

В этом и заключался его фокус. Вальтен просто… Куда бы он ни отправлялся, он приходил домой. Талабекландцы, аверландцы, мидденхеймцы — все считали Вальтена своим. Он говорил на их диалектах, он знал их историю, он даже пел их песни. Этот дюжий молодой воин как будто олицетворял собой саму Империю. В нем облеклось в плоть и кровь все хорошее и чистое этой земли.

Когда Вальтен говорил, от него словно исходил внутренний свет, согревающий людей лучше любого огня. Его голос возвышался и падал, как у искушенного оратора, он говорил со страстью, неведомой, пожалуй, даже последнему Верховному Теогонисту Фолькмару.

Мартак задержался у входа в храм, так чтобы не мешать речи. Огромные окованные железом двери распахнулись в самом начале осады крысолюдов и с тех пор не закрывались, приглашая всех ищущих убежища. Сам вход представлял собой каменную арку, вырубленную в форме верхней волчьей челюсти, снабженной гигантскими клыками, и когда эти клыки нависли над магом, он вновь вспомнил о тени, мелькнувшей на укреплениях, — и содрогнулся. То был не демон, в этом он совершенно не сомневался. Пока горит Пламя Ульрика, никакой демон не сунется в Мидденхейм.

Мартак взглянул на Пламя, потрескивавшее в центре колоссальной храмовой ротонды. Серебряной белизны огонь освещал все сооружение, согревая толпу и озаряя громадные барельефы, изображающие победы Ульрика над кровожадным драконом, его прорыв в грозовой чертог и бессчетное множество иных героических деяний бога-волка. Все больше и больше людей искали здесь утешения, когда опустилась неестественная тьма. И Мартак не мог их за это винить. Пламя воплощало силу и ярость Ульрика и потому казалось маяком надежды людям, избранным богом-волком. Считалось, что, если огонь погаснет, мир охватит бесконечная зима.

Размышляя об этом, маг краем глаза заметил приземистую тощую фигуру, пробиравшуюся между ног толпы. Похоже, волк-тень последовал за ним. Желтый взгляд на миг встретился с человеческим — и фигура исчезла в лесу людских тел. Мартак хотел было броситься следом, но тут раздался голос:

— Он прекрасен, не так ли?

Мартак повернулся, поднял глаза на Вальтена, хмыкнул и пожал плечами:

— Один огонь похож на другой для того, кто привык обходиться без него.

— Я вырос в кузне, — просто сказал Вальтен. — Мне кажется, в огне есть странная красота. В нем все цвета — и нет цвета, он дает уют и свет, но способен убить или ослепить неосторожного. Орудие творения и разрушения разом… совсем как молот. — Он приподнял Гхал-Мараз, точно подчеркивая произнесенные слова. — Зигмар построил империю этим оружием — и уничтожил работу своих врагов.

Мартак кисло улыбнулся:

— Очень мило. Это отрывок из твоей следующей проповеди?

Вальтен усмехнулся:

— Сомневаюсь, что она успеет состояться. Иначе ты бы не пришел сказать мне, что собираешься вниз.

Он посмотрел на Мартака, и чародей неуютно поежился. Вальтен умел заглядывать прямо в душу. И никогда не осуждал то, что увидел там, отчего становилось только хуже.

— Да, пора. — Мартак оперся на посох. — Разведчики донесли, что в недрах скапливаются крысолюды. И сброд Архаона проделал весь путь сюда не для того, чтобы просто сидеть снаружи с грозным видом.

— Знаю, — сказал Вальтен, поднял голову и прикрыл глаза. — Стало даже как-то легче.

— Облегчение мне представляется несколько по-другому, — заметил Мартак.

Вальтен улыбнулся, снова взглянул на колдуна и опустил руку ему на плечо:

— Наверное. Но ты унылый старый медведь, тут и спору нет.

Мартак фыркнул:

— А ты — жизнерадостный ягненок, так?

Улыбка Вальтена исчезла:

— Нет. Нет, я тоже чувствую тяжесть момента, как и ты, Грегор. Груз давит на мою душу и разум с тех пор, как я впервые в гневе взмахнул молотом своего отца на рубежах Золотой Линии. Он хочет перековать меня в форму, которую он желает, форму, которая ему требуется, но порой... Не думаю, что ему это удастся. — Он опустил руку и покачал Гхал-Мараз, точно взвешивая его. — Он тоже часть всего происходящего. Бремя и благословение одновременно. — Древний молот плавно вращался в руках молодого воина. — Иногда он легок, как перышко. А иногда я едва могу его приподнять. Не уверен, что именно моей руке предназначено сжимать его. — Вальтен перевел взгляд с молота на Мартака: — Иногда мне хочется, чтобы Лютор был все еще здесь, чтобы он сказал мне, что я не прав и что мой курс проложен. — Он грустно улыбнулся. — Без обид, Грегор.

— Без обид, — согласился Мартак, отмахнувшись от извинений. — Мне тоже хотелось бы, чтобы Гусс был здесь. И, раз уж речь пошла о желаниях, я добавлю заодно императора, Мандреда Крысобоя и Магнуса Праведного. Потому что, видит Таал, они бы нам сейчас пригодились.

Улыбка Вальтена превратилась в оскал:

— Нам просто придется занять их место и действовать, друг мой. У нас все получится. Мидденхейм выстоит. Император и граф Борис поручили мне охранять город и его жителей, и я сделаю это или умру, пытаясь уберечь Мидденхейм.

Мартак собирался ответить, но почувствовал, как что-то ему мешает. Он схватился за голову: где-то внутри черепа звенел неистовый вопль, будто отражавшийся эхом от каждого камня храма. Словно несчетное множество волков взвыли разом — и тут же молкли. Вальтен подхватил пошатнувшегося мага.

— Грегор, что такое, ты…

Мартак застонал без слов. Из него будто что-то исчезло, точно кто-то вырезал кусок сердца. Он слышал, как охнул Вальтен, и заморгал слезящимися глазами, пытаясь очистить голову. Наконец, с трудом выпрямившись, колдун увидел, что толпа отпрянула от Пламени Ульрика. Мужчины и женщины выли и стенали в страхе. Вальтен вскинул руки, пытаясь унять нараставшую панику. Мартак оттолкнул его и побрел к Пламени, глядя на огонь — и не веря.

На его глазах Пламя Ульрика съежилось, замерцало и погасло. Храм погрузился во тьму, и толпа повалила наружу, ища спасения в другом месте. Мартак слышал крики затаптываемых, плач потерявшихся детей и над всем этим — голос Вальтена, тщетно пытавшегося навести порядок в хаосе. А на заднем плане, за воплями и рыданиями, за страхом… звучал смех. Хохот Темных Богов над умершей надеждой Мидденхейма, над ее золой и пеплом.

Мартак закрыл глаза. Что-то раздражающе зудело на задворках рассудка, будто кто-то едва слышно говорил, но слов он никак не мог разобрать из-за жуткого смеха, который заполнял голову. Он так сильно стиснул посох, что дерево протестующе затрещало. Холод и жар навалились одновременно, а череп казался слишком тесен для метавшихся перед мысленным взором образов. В темноте на изнанке глаз корчились странные фигуры, невероятно огромные и омерзительные, яростно расцарапывающие свод небес и земные корни. Он видел тень, которой противостояли ледяные волки, и слышал стон бога, когда пламя погасло. Слышал рев рогов и рокот барабанов, чувствовал, как скручивается узлом все нутро, не желая встречать приход момента, которого он так боялся.

Чужая рука легла на плечо, вернув мага в реальность.

— Грегор, пора. Враг приближается, — проговорил Вальтен. — Я должен идти на стены.

— А я — вниз, — прохрипел Мартак. Он посмотрел на Вальтена, и тотчас демонический хохот, заглушавший мысли, внезапно умолк. Есть вещи, невыносимые даже для демонов. — Да пребудут с тобой боги, Вестник.

— Я знаю одного, который точно будет со мной, — сказал Вальтен, вскинул на плечо Гхал-Мараз и отсалютовал Мартаку. — Мидденхейм выстоит, Грегор. И мы тоже.

— Только надолго ли? — пробормотал Мартак, наблюдая, как удаляется Вестник Зигмара.

Сторожевая башня Северных Ворот, район Графсмунд-Норгартен

— Вот, друзья мои, ни много ни мало, скверный день, закутанный в меха, — сказал Вендел Фолкер, показывая на наступавшую по равнине внизу армию, опрокинул кувшин и глотнул остатки безвкусного кислевитского пойла.

Воистину остатки — ведь Кислева больше нет, так что он намеревался насладиться каждой дрянной каплей в часы перед неминуемой злой смертью. Жаль только, недоставало бутылки доброго тилийского вина, чтобы обмыть неизбежное.

Фолкер стоял на крыше сторожки над городскими воротами, шуганув солдат, которые должны были нести караул, вниз, в будку. Стоял прямо на люке, чтобы никто хоть пару секунд не мешал выпивке. Таверны лопались по швам, все винные погреба и городские пивные опустошили еще три дня назад. Он ухитрился припасти кувшин кислевской водки, но пить ее было едва ли не хуже, чем оставаться трезвым.

Фолкер служил некогда капитаном в крепости Хельденхаме, но с тех пор сделал карьеру. Теперь он носил доспехи и регалии члена Рейксгвардии, пожалованные ему Куртом Хельборгом самолично в качестве награды за спасение того, что осталось от Хельденхамского гарнизона, и доставку этой малости в Альтдорф как раз вовремя, чтобы укрепить оборону города. Не совсем то вознаграждение, на которое надеялся Фолкер, но дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Особенно в наши времена. И доспехи не раз пригодились ему, хотя и были чертовски тяжелы и натирали в самых неудобных местах.

Фолкер передал кувшин одному из своих соратников, великану в доспехах цвета морской волны, украшенных рыбными мотивами — там, где они не были покорежены до полной бесформенности.

— Скверный день, Вендел, или день скверны? — переспросил тот, тоже делая глоток.

Эрхарт Дубниц был последним рыцарем ордена, официально не признанного никем, кто находился в здравом рассудке. Рыцари Мананна бились до конца, когда чумные флотилии пришли в мариенбургскую гавань, но из города удалось выбраться одному только Дубницу; его послали в Альтдорф с тревожными известиями, к которым прислушались, увы, слишком поздно. Теперь он был человеком без родины и сражался за чужой народ. В Альтдорфе Фолкер и познакомился с мариенбуржцем, найдя в нем, так сказать, родственную душу, то бишь человека, близкого по духу… По крайней мере в том, что касалось духа алкогольных паров.

— Какая разница, Эрхарт? Так или иначе, а столкнемся с ним мы, — заметил третий человек, стоявший на крыше сторожки, — и отмахнулся от протянутого кувшина. — Нет, спасибо. Предпочту умереть с ясной головой, если не возражаешь.

У Гектора Гетца было лицо человека, видевшего худшее, что может предложить мир, — и не особенно этим впечатленного. Доспехи его изобиловали такими же боевыми отметинами, как и у Фолкера с Дубницем, только покрывали их знаки и символы ордена Пылающего Солнца. Насколько мог судить Фолкер, Гетц оказался последним оставшимся в живых храмовником-мирмидианцем. Кажется, остальные погибли вместе с Талабхеймом. Гетц тоже был там, но отказывался говорить об этом. Фолкер, сам будучи уроженцем Талабекланда, с трудом противился тяге надавить и расспросить рыцаря поподробнее.

Впрочем, честно говоря, он сомневался, что ему хочется знать подробности. Когда его отправили в Хельденхамский гарнизон, в Талабхейме он оставил отца с матерью, родственников, несколько пылких и затейливых любовниц. Мысль о том, что все они, скорее всего, мертвы, еще не пронзила броню оцепенения, защищавшую до сей поры здравость его рассудка. Тут уж либо бесчувственность, либо безумие, причем Фолкер видел слишком много такого, чтобы полагать, что безумие в эти дни было бы предпочтительнее.

— Как хочешь, Гектор. Нам с юным Венделом больше достанется. — Дубниц ухмыльнулся.

Он передал кувшин Фолкеру, который глотнул разок, после чего скорбно рыгнул.

— Пусто, Дубниц, будь другом, сходи за следующим.

— Никакого «следующего» больше нет, — ответил Дубниц. — Господа, со спиртным покончено. Трубите отступление.

Фолкер прижал к груди пустой кувшин.

— Чего дергаться? Идти-то некуда.

— Чушь. Горизонт — вот он.

— Он прав, Эрхарт. Идти некуда. Боги мертвы, — с тихой тоской произнес Гетц. — На миг мне показалось, что они все еще с нами. — Его черты ожесточились. — А потом был Талабхейм, и я понял, что их больше нет.

Ухмылка сползла с лица Дубница. Он вздохнул.

— Грустно это, когда человек переживает своих богов.

— Угу, но скоро мы присоединимся к ним, — продолжил Гетц и взглянул на Фолкера. — Если, конечно, у этого вашего Вестника не припрятан какой-нибудь божественный туз в рукаве.

— Он мне не сообщал, — буркнул Фолкер.

Впервые увидев Вестника Зигмара во плоти, он должным образом благоговел. Этот человек являл собой все, что обещали жрецы Зигмара. Полубог, спустившийся к простым смертным, чтобы сражаться на их стороне и возглавить их на пути к победе над врагом. Нет, за прошедшие с того первого раза недели благоговение не исчезло, оно как-то… вызрело. Вальтен обладал чем-то таким, что прогоняло отчаяние и отсекало страх. Но он был человеком, как и любой другой. Хорошим человеком, праведным человеком — и все таки человеком. Фолкер собирался высказать все это, но тут Гетц вдруг напрягся и выругался.

— Ну вот, пошло-поехало, — тихо выдохнул Дубниц. — Время истекло.

Многоцветная вспышка полыхнула над ордой. Воздух приобрел неприятный, маслянистый привкус, словно в глубине горла застряло что-то гадкое. Фолкер, к собственному сожалению, без труда узнал этот запах. Тучи начали сгущаться, разворачиваться, воющие ветра захлестнули город. Побледневший Гетц попятился от парапета.

— Демоны, — хрипло прошептал он. — Они вызывают демонов. — Он схватился за бок, точно вспомнив о старой ране. — Я слышу, как они кричат…

— Это еще не все, — проговорил Дубниц и показал на город. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве там не башня западных ворот?

Фолкер повернулся и увидел столб дыма, поднимавшийся на западной стороне города. Во рту у него резко пересохло.

— О боги, — выдавил он.

Глухой рокот наполнил жирный воздух, и второе, ядовито-зеленое облако, поднялось над восточной башней. А полсекунды спустя мир тошнотворно качнулся — их сторожка содрогнулась так, что Фолкер чуть не упал. Внизу кто-то закричал, и тонкие струйки зеленого дыма заклубились у краев люка.

— Что за дьявол?..

Дубниц вдруг протянул руку и, ухватив Фолкера за край кирасы, оттащил парня назад — за долю секунды до того, как в воздухе, там, где только что была его голова, просвистел клинок.

— Этот дьявол, — непринужденно, будто отвечая на вопрос, уронил Дубниц, когда странный пришелец, сгорбленный и облаченный в черное, приземлился на парапет и метнулся к ним, крепко стискивая в уродливых лапах зазубренный клинок.

Фолкер, действуя инстинктивно, вскинул кувшин и обрушил его на череп врага. Глиняный сосуд разлетелся вдребезги, а существо рухнуло, судорожно дергаясь.

— Скавен, — пробормотал Фолкер, глядя сверху вниз на тварь.

— И верно, а я-то думал, это чесоточный полурослик. — Дубниц вытащил меч, поскольку на укрепления карабкались новые враги. — Где же проклятая стража? — прорычал он, рубя на лету прыгнувшего крысолюда.

— Мертва, если этот газ — то, что я думаю, — ответил Гетц. С клинком в руке он играючи отбил удар одного из одетых в черное скавенов. — Это яд. Не позволяйте ему коснуться себя.

Сказав это, он попятился от мерно курившегося люка.

— Что ж, тогда понятно, почему эти паразиты в масках, — хмыкнул Фолкер, пиная скавена в грудь и сбрасывая того с парапета. Потом взмахнул мечом, отгоняя других противников. Он слышал глухой скрежет цепей и колес, понимая, что газ был всего лишь средством достижения цели. — Они опускают мост. Собираются дать северянам доступ в город.

— Ну, тогда поиграем в моряков, — откликнулся Дубниц.

Он метнулся к нависающему над двориком внутреннему бастиону, который располагался под сторожевой башней. Бряцая доспехами, рыцарь перевалился через край, увлекая за собой визжавшего скавена. Фолкер взглянул на Гетца, и оба они, как один, ринулись за товарищем, оставив на укреплениях обескураженных крысолюдов.

Фолкер кричал, пока не рухнул в телегу с сеном — и уже оттуда посыпались проклятья. Скатившись с телеги, он с грохотом ударился о булыжную мостовую. Все кости болели. Тело прихваченного Дубницем скавена шлепнулось на землю рядом. Высокий рыцарь ухмыльнулся сверху вниз и протянул руку:

— Поднимайся, юный Вендел, — у нас тут незваные гости, и наши мечи ой как пригодятся.

Отплевываясь от сена, Фолкер дал Дубницу поставить себя на ноги.

— Ты все это время знал, что тут стоит телега с сеном? — спросил он.

— Конечно, — кивнул Дубниц. — Пьянчуги вообще много знают. Например, им всегда важно убедиться в наличии мягкого местечка, куда можно если что приземлиться — просто на всякий случай. А теперь помоги вытащить Гетца — и приголубим хорошенько наших любителей демонов.

Северный виадук

— Горват, ты когда-нибудь размышлял о тех развилках, которые привели тебя именно в эту точку жизни?

Канто Неприкаянный обращался к своему ближайшему соседу в плотном строю воинов Хаоса, северных племен и завывавших зверолюдов, мерно шагавших по виадуку. Их были сотни, двигавшихся медленным, но размашистым шагом к сторожевой башне. Мерзкий зеленый дым поднимался над укреплениями, разводной мост давно уже опустился, а значит, их блохастые союзники сдержали обещание и разобрались с воротами.

То, что Трехглазый король считал возможным доверять подобным существам, по-прежнему вызывало некоторые сомнения среди собравшихся под его знаменами воинов. А то, что скавены действительно выполняют свои обещания, выглядело даже более невероятным, по крайней мере по мнению Канто Неприкаянного, и заставляло его гадать, какие еще чудеса поджидают впереди, если, конечно, удастся выжить в грядущей резне.

— Кровь за Кровавого Бога! — взревел Горват, подхватив клич окружавших его бойцов. Потом взглянул на соседа и нахмурился: — Чем ты там еще недоволен, Неприкаянный?

— Неважно, — ответил Канто.

Горват зыркнул на него с подозрением. Два бойца постоянно спорили друг с другом. Оба — высокие, крепкие, пережившие несчетные опасности Пустошей Хаоса, облаченные в вычурную броню, слишком тяжелую для любого, не тронутого дыханием Ветров Перемен и светом Воющего Солнца. Доспехи Горвата цвета запекшейся крови были украшены ужасающими символами убийства и разрушения. За спиной его громоздилась трофейная виселица, где покачивался целехонький скелет, вдоль и поперек исписанный кощунственными литаниями. На черной броне Канто, столь же тяжелой и не менее впечатляющей, чем у Горвата, отсутствовали какие-либо знаки и символы, а из трофеев он носил с собой только пожелтевшие черепа со странными резными отметинами. Костяные грозди свисали с оплечьев и кирасы.

— Почему ты вечно болтаешь, Неприкаянный. Зачем трещишь, как нурглик? — Горват осуждающе покачал головой.

— Боги дали мне голос, Горват. Так что вини их, — ответил Канто. — Арбалеты.

— Что?

— Арбалеты. — Канто вскинул щит, прикрываясь от арбалетных болтов, посыпавшихся на первые ряды шагавших по виадуку воинов.

Несколько дюжин людей и мутантов упали. Один тем не менее остался на ногах. Стрелы торчали из его глухих безликих доспехов, но он продолжал идти, волоча за собой меч. Приблизившись к воротам, странный воин будто обрел новые силы, вскинул клинок над головой и с криком побежал на врага.

— Вот кто хочет привлечь внимание богов, — пробормотал Канто, глядя на бежавшего к дымившимся развалинам башни одинокого бойца.

— Уже привлек, Неприкаянный, — хмыкнул Горват, выдергивая из предплечья болт. — Неужто не узнал? — Он разломал стрелу пополам. — Это же граф Мордрек.

— Проклятый? Неудивительно, что он так торопится.

Мордрек Проклятый был наглядным предостережением для всех, ищущих милостей Темных Богов. Он шагал вечно, шагал по прихоти этих богов, не зная отдыха, забвения и страданий. Мордрек — перешептывались за его спиной — погибал тысячи раз, но всегда возвращался в бой. Он был игрушкой богов: под узорчатой броней тело его, по слухам, постоянно менялось, словно он воплощал собой вещество самого Хаоса.

— Он притащился в лагерь вчера ночью. И был не один. Мы ведем войну в компании героев прошлого, Неприкаянный. Пускай Аэкольд Хельдбрасс довольствуется играми на пепелище Кислева, остальные явились на зов Трехглазого короля: Вилич Сквернавец, Валнир Потрошитель и еще дюжина прочих. Все собрались под знаменем Всеизбранного, — продолжил Горват. Каждое произнесенное имя он подчеркивал ударом меча о щит. — Шагать следом за Мордреком — это честь Неприкаянный. Мы идем по стопам легенды!

Возглас Горвата потерялся в реве воинов. Атака Мордрека воодушевила орду, и Канто подхватил поток рванувшихся по виадуку к воротам бойцов. Встречая их, с лязгом открылись амбразуры, демонстрируя черные дула готовых дать залп пушек. Сердце Канто забилось быстрее, предвкушая грохот и ярость. Он не боялся; чувство было не совсем страхом. Он знал, на что способны пушки. Он собственными глазами видел боевые орудия дави жарр и понимал: эти — всего лишь бледная тень в сравнении с теми кошмарными устройствами. Люди погибнут — но только не он. Если ему повезет, как везло до сих пор.

Канто пробился на юг с остатками Головорезов Халфгира, как они себя называли, когда трижды проклятые колдовские укрепления, воздвигнутые южанами, наконец пали. Он боролся с живыми и мертвыми, сражался с противниками, которые добивались милостей богов. Небеса стали цвета крови, луны померкли, и, бросая порой взгляды на небо, он мельком замечал огромные лица, с ухмылкой посматривавшие на мир сверху вниз с высокого шестка, облюбованного богами.

Мысль эта не доставила Канто никакого удовольствия. Пока что за ними просто следили, но если конец действительно настает, если пришел Последний Час, то боги могут начать и непосредственно вмешиваться в дела смертных, а Канто не хотелось бы быть рядом, когда это произойдет. Боги непредсказуемы и зловредны, никакому человеку не пережить их внимания.

Стены Мидденхейма ожили, украсившись огненными цветами. Болты, пули, ядра, картечь посыпались на наступавшую толпу. Канто увидел, как отскочило от графа Мордрека пушечное ядро, сбив Проклятого с ног. Секунду спустя Мордрек встал, выпрямился и зашагал дальше; погнутые пластины его доспехов распрямлялись сами собой.

— Он воистину благословен, — заявил Горват.

— Только при нем этого не говори, — проворчал Канто.

Ядра и снаряды градом сыпались на орду; капли крови и ошметки плоти словно зависли в воздухе тяжелыми тучами. Канто поморщился, когда на его доспехи плеснуло красным. Он пробовал переубедить людей, но они уже его не слушали. Нет, им хотелось славы, чести первой крови. И ему не оставалось ничего иного, как последовать за ними — в противном случае он рисковал погибнуть. Они зарубили бы его на месте — и ушли. «История твоей презренной жизни, Канто», — подумал он.

Несмотря на заградительный огонь со стен, Мордрек добрался до сторожевой башни целым. Канто и остальные наступали ему на пятки. Проклятый разил защитников, как волк, режущий овец. Его меч взлетал и опускался, отрубая руки и ноги, вспарывая животы. Раненые падали, и их тела начинали корчиться и меняться, выпуская чудовищные побеги новых конечностей — пробужденные твари отбрасывали человеческую плоть. Монстры вставали за спиной Мордрека — и кидались на своих прежних товарищей.

«Монстры внутри, монстры снаружи», — подумал Канто, переходя на бег. Обезглавив бледного, как сыворотка, алебардщика, он ворвался в Город Белого Волка, а за ним — и вся армия заблудших и проклятых.

Недра Фаушлага

Там, куда не дотягивался мерцающий свет факелов, сверкали маленькие красные глазки. Грегор Мартак, хмурясь, вглядывался в темноту. Потом он мысленно потянулся к прядям Гхура, пронизывающим туннели. Янтарный ветер свободно гулял по всему Мидденхейму, поднимаясь от тронутых богом камней. Фаушлаг, казалось, вибрировал от воя волков, слышного одному лишь Мартаку, который ощущал дикую, страшную силу, что ввинчивалась в него, пробирая до самого мозга костей.

— Ну, чароплет? — Аксель Грейсс вскинул свой молот.

Он явился сюда проверить защиту туннелей и принес сообщения о столкновениях с противником в других узловых пунктах. Его окружал отряд вооруженных рыцарей — угрюмых бородатых маяков милости Ульрика. Присутствие этих рыцарей, а также Великого магистра в значительной мере укрепило решимость простых солдат. Слухи о том, что случилось в Храме Ульрика, растекались по городу, как разлитая ртуть, в Мидденхейме царило смятение, с которым боролись жрецы и храмовники Ульрика, старавшиеся успокоить паниковавших горожан и солдат.

— Тс-с, — рассеянно шикнул Мартак. — Мне нужно сосредоточиться.

Грейсс вспыхнул и пробурчал что-то, но Мартак уже не обращал на него внимания. Уперев в землю посох, он втянул в себя дикие веяния, придал им нужную форму и тихим шепотом направил в сторону плотных рядов стоявших перед ним бойцов, даруя храбрость и силу тем, кому этого не хватало. Пока энергия вытекала из него, между солдатскими ногами как будто мелькнуло что-то приземистое и белое. Горячее дыхание омыло шею мага, возле уха раздалось тихое рычание. Он вздрогнул, и ощущение чужого присутствия исчезло.

Скавены выплеснулись из мрака буйной визжащей массой шелудивой шерсти, ржавого оружия и зазубренных клинков. Люди отпрянули, объятые инстинктивным ужасом, но резкого, как удар хлыста, голоса сержанта, громыхнувшего в тесноте туннеля, оказалось достаточно, чтобы остановить большинство солдат. Второй приказ — и вскинулись арбалеты, и отправились в полет болты, преодолевая стремительно сокращавшееся расстояние между защитниками и атаковавшими врагами. Так близко, в таком узком месте промахнуться было невозможно.

— Ха! Вот это дело, — гаркнул Грейсс.

Мартак видел, что первый ряд скавенов полег весь. Еще дергавшиеся тела исчезали под когтистыми лапами следующего ряда надвигавшейся стаи. Второй залп тоже не встретил препятствий, но скавены приближались, топча собственных мертвых и умирающих, и вскоре Мартак не слышал уже ничего, кроме крысиного визга. По рядам солдат Империи пробежал приказ, и щиты поспешно сомкнулись, встречая врага.

— Теперь ты увидишь, чароплет, — сказал Грейсс. — Увидишь, как сражается истинный сын Мидденхейма. Железом и мускулами, а не колдовством.

Его слова больно жалили. Мартак отвел глаза. Он родился в Мидденхейме, но считал себя здесь таким же чужаком, как Вальтен. Даже больше. Вальтен не был магом. Понятия «добрый волшебник» Город Белого Волка не знал. Существовал лишь Хаос, и любой занимающийся колдовством обрекал себя на лютый конец на ведьмином колу на рыночной площади, если только Колледжи магии не доберутся до него первыми. Даже сейчас на Мартака посматривали с подозрением. Даже сейчас его считали таким же плохим, как ломившегося в ворота врага.

«Если бы я мог делать, что хочу, я бы послал тебя к черту вместе с твоей выгребной ямой», — подумал Мартак, наблюдая за разворачивавшейся битвой. Он всегда ненавидел города, с его точки зрения, никакой разницы между Мидденхеймом и, например, Альтдорфом не было. Падут так падут. Мир от этого только лучше станет. Он оперся на посох, на миг позволив крепкому дереву полностью себя поддерживать. «Но кто ты такой, чтобы решать? — не без горечи продолжил он мысль. — Боги давным-давно определили твою судьбу, Грегор Мартак. Пускай они мертвы, пускай обратились в прах, но курс, проложенный для тебя, никуда не делся. И ты будешь следовать этим курсом до самого скорбного конца, потому что иного выхода из этой ловушки нет».

Вопившие крысолюды врезались в стену щитов, заплатив убийственную дань. Морды, расплющенные в кровавые лепешки, косматые тела, пронзенные или разрубленные тычками копий или ударами алебард... Мартак видел, как взмыленный скавен вскарабкался на щит и кинулся на солдата, только чтобы выбраться из смертельной давки.

Всюду, куда бы ни посмотрел Мартак, дрались люди и скавены. Тиски боя качались вперед и назад, но крысолюды никак не могли пробиться сквозь стену щитов. Вскоре они дрогнули. Пассы Мартака укрепили слабеющие руки с мечами. Гвардия поднажала, двинувшись вперед, а Мартак отступил, радуясь, что ему не пришлось участвовать в схватке лично. С тех пор как ветра магии начали дуть так сильно, он чувствовал кипящий гнев, сопровождающий Ветер Зверей — потребность рвать, и кусать, и жрать, жрать, жрать. Он прикрыл глаза и поежился. А когда снова открыл их, то увидел Грейсса, искоса глядевшего на него, то ли с беспокойством, то ли с отвращением — непонятно.

Отодвинув на задний план лишние мысли, маг переключил внимание на бой. Радуясь тому, что скавенов приперли к стенке, он одновременно удивлялся отсутствию у них того странного и страшного оружия, которое крысолюды использовали в сражении при Альтдорфе. Где газометы, где молниевики на камнях искажения? Где крысы-великаны или хотя бы доспешная черно-бурая элита этой пищащей орды?

— Отбросы, — пробормотал он. — Они кинули нам отбросы. Почему?

Колдун отступил еще дальше, поскольку в туннель хлынули новые отряды. Преисполнившиеся энтузиазма командиры бросали в бой со скавенами своих людей из верхних гарнизонов, уводя их со стен, чтобы уничтожить внутреннего врага. И это не было бы неразумным, пока горело Пламя Ульрика. Но огонь, согревавший кровь людей Мидденхейма и не пускавший на городские улицы демонов, потух.

— Уловка, — пробормотал Мартак.

— Что? — переспросил Грейсс.

— Это отребье, — объяснил маг, указывая на врага. — У них есть войска и получше. Так где же они? Сейчас отличное время для удара, но их тут нет. — Он осмотрел на Грейсса. — В других туннелях то же самое?

— А какая разница? Одна крыса или другая… Крысы — они крысы и есть.

— Это уловка, — объяснил Мартак. — Они обескровливают нас, отводят глаза от чего-то еще, от какой-то другой точки атаки. — Он помедлил. — Нам нужно отступить. Мы уводим людей из верхних туннелей, снимаем их со стен и укреплений. Враг что-то затевает, а мы не можем позволить себе попасться в его ловушку.

— Не глупи, — отмахнулся Грейсс. — Никакой ловушки тут нет. Ты же сам говорил... Они нападают снизу, а Архаон — снаружи. Ты был прав, чароплет, — нехотя подытожил офицер.

— Тогда как ты объяснишь происходящее?

Мартак знал: что бы ни думал он сам раньше, чему бы ни верил сейчас Грейсс, творится нечто большее, чем можно увидеть. Он чувствовал это всеми фибрами души.

— Не собираюсь ничего объяснять, — прорычал Грейсс и предупреждающе качнул молотом. — Они нападают. Значит, мы должны защищаться. Мидденхейм стоит — мы сражаемся.

— Но что если ты защищаешь не то место?

— А какое еще место ты прикажешь мне защищать, чароплет? Вот он, враг, и… Э?

Туннель вдруг яростно содрогнулся, прервав Грейсса на полуслове. Сверху посыпался мелкий песок. Мартак поднял глаза. Где-то над ними находились северные ворота. Он заморгал, пытаясь избавиться от пыли. Потолок тоннеля прорезали трещины, которых только что не было...

— Рога Таала, — пробормотал маг, слишком поздно осознав, что происходит.

Он перевел глаза на скавенов: крысолюды насаживались на мечи и копья гвардейцев, отвлекая и занимая их. Потом опять посмотрел на Грейсса. Старый рыцарь выглядел озадаченным.

— Неужели ты не понял? Я ошибался! Это обманный маневр! Враг в Мидденхейме! — рявкнул Мартак. — Если еще хочешь спасти свой город, Грейсс, то заткнись и следуй за мной!

Северные ворота

Двор заполнил дым. Не зеленоватое облако, как недавно, но черный, жирный дым, тянувшийся от башни и смежных с ней строений. Кто-то где-то зачем-то устроил пожар. Скавены исчезли так же быстро, как и появились. «Спасибо за маленькие милости», — подумал Вендел Фолкер, следуя через двор за Дубницем и Гетцем. Эхо грохота опускаемого моста еще отдавалось в костях. Звук напомнил о похоронном звоне, но по нему ли, по городу или миру, Фолкер не знал и предполагать боялся.

«О Зигмар, пожалуйста, забери другого несчастного дурака, а не меня», — думал юноша, откашливаясь и бредя к поднятой герсе на пути к мосту. Сторожевая башня сама по себе являлась во многих смыслах маленькой крепостью и была куда больше, чем казалась на первый взгляд. Врагу потребуется несколько минут, чтобы обойти ее. Фолкер слышал топот множества ног по мосту, треск внешней герсы, вырываемой из креплений. Свистнул отправленный в полет камень, люди взревели с торжеством и со страхом.

— По крайней мере, мы не одни, — прохрипел Вендел, обнажая меч.

Солдаты, уцелевшие при нападении скавенов на ворота, очевидно, собрались во внутреннем проходе между герсами, и Вендел слышал, как какой-то невезучий сержант вопит на них, приказывая стойко держаться, хотя враг уже принялся их разделывать. Раздавались визг, и крики, и рев монстров. Стрелки и арбалетчики палили со стен в схлестнувшихся в рукопашной бойцов. Орудийный огонь немного успокаивал Фолкера, хотя ушам, конечно, доставалось здорово. Где же подкрепление? Почему никто не идет?

— Наверное, все отправились к восточным воротам, — заметил Гетц.

Фолкер моргнул. Он даже не осознавал, что говорил вслух.

— Эта заносчивая волчья задница Грейсс отправил половину гарнизона на оборону туннелей.

— Как ты можешь так называть Великого магистра наших досточтимых собратьев из ордена Белого Волка? — вскинулся Дубниц. — Что бы он подумал, если бы был здесь и услышал тебя?

— Хотел бы я, чтобы он был здесь, — парировал Гетц. — Тогда между нами и тем, что творится на этом треклятом мосту, оказалось бы еще одно тело.

Он вырвал щит из мертвой руки какого-то солдата — из тех, чьи трупы усеивали двор, и с пронзительным скрежетом провел плоской стороной меча по его стальной кромке.

— Я тоже хочу, чтобы тут кое-кто был. И знаешь кто? Жрица, известная мне под именем Хорошая Погодка. Эта женщина и ее волшебные акульи зубы сейчас очень бы пригодились, — сказал Дубниц. На миг улыбка исчезла с его губ, а глаза сузились, как будто он увидел нечто, что предпочитал бы не видеть. Потом он встряхнулся, покачал головой и тихо произнес: — Ах, Эсме. Впрочем, что толку желать чего-то. Сейчас здесь мы, и дела для нас найдутся.

— Или мы можем уйти, — пробормотал Фолкер. — Провести стратегическую передислокацию куда-нибудь еще — желательно в Аверхейм.

Впрочем, несмотря на свои слова, на самом деле он не имел этого в виду. Он не был трусом, хотя порой чувствовал себя таковым. Просто хотелось, чтобы мир на миг приостановился — всего на миг, чтобы удалось перевести дыхание.

К сожалению, миру было абсолютно плевать на то, чего он хочет. По двору побежали люди, обгоняя Фолкера и его спутников. Окровавленные, они выглядели так, словно все демоны севера наступали им на пятки. Возможно, так оно и было. Из ворот вдруг появились когтистые, раскаленные добела клешни, вцепились в стены по обе стороны, и что-то чешуйчатое, раздутое выволокло себя наружу, испустив оглушительный визг. Маслянистая кожа существа поблескивала, на жирном теле извивалось множество разноцветных щупалец. Прыгнув за удиравшим бойцом, чудовище с жадным ворчанием подгребло его к себе.

Рыцари и пошевелиться не успели, как незадачливый парень, вопя и барахтаясь, исчез в широкой пасти монстра. Острые клыки мигом превратили беднягу в безмолвный фарш, а выкаченные шары глаз твари уже повернулись к троице товарищей.

— Отродье Хаоса. — Гетц сплюнул и постучал по щиту плоской стороной меча. — Ну, иди, урод. Иди к Гектору. Давай!

Меч и щит соединились снова, привлекая резким звуком внимание монстра.

— Гетц... — начал было Фолкер.

— Не лезь, — предостерегающе бросил Гетц и раскинул руки, будто приглашая чудовище напасть

Что ж, оно сделало такое одолжение — и скачками двинулось к человеку, громогласно урча. Жуткие челюсти раскрылись адским цветком.

— Прожуй-ка вот это, — зарычал Гетц и, вогнав свой поставленный вертикально щит в пасть твари, принялся рубить желейную плоть, не обращая внимания на хлесткие щупальца, пытавшиеся разорвать его на куски.

Чудовище хрюкало и стонало под ударами меча. Фолкер рванулся помочь, но Дубниц поймал его за руку.

— Не волнуйся за Гетца, друг мой, — сказал рыцарь. — Однажды он прикончил тролля одним лишь сломанным щитом и грязной руганью. Боги коснулись его — в смысле, когда боги еще были.

Он поднял с земли два уроненных кем-то щита, протянул один Фолкеру, тот подхватил щит — и вскинул как раз навстречу первому ворвавшемуся во двор врагу.

Потрясение и страх Фолкера исчезли, когда он блокировал удар топора и обрушил меч на череп северянина. На секунду мир сократился до тяжести клинка в руке и мягкого хруста плоти и кости под сталью. Он вспомнил Хельденхаме и долгий, изнурительный переход в Альтдорф; отступление, стычки с преследовавшими их бандами скавенов и зверолюдов; обещание безопасности, так и не исполненное; лица друзей, погибших в пути.

Юноша сделал шаг навстречу противнику, ударил щитом в грудь мародера, отшвырнул того назад, наступил каблуком на подъем стопы северянина — и дотянулся острием меча до горла отпрянувшего варвара. Перед мысленным взором мелькнули лежащие в снегу и грязи тела. Он услышал плач детей лишившихся родителей, и крики родителей, лишившихся детей. А над всем этим — раскатистый смех. Фолкеру хотелось бы верить, что раздавался всего лишь далекий гром, но сердцем он чувствовал: звук был вовсе не громом…

Гетц сражался рядом — тычком щита он тоже сбил с ног вопившего северянина. Меч его превратился в размытый стальной круг, и на миг Фолкер подумал, что последний рыцарь Пылающего Солнца способен в одиночку отбросить орды Хаоса. Но мимо него проносилось к Фолкеру с Дубницем все больше и больше бойцов, которые с дикими глазами завывали и выкрикивали имена своих презренных богов.

— Их слишком много, нам не выстоять, — сказал Фолкер. — Без подкрепления — точно никак.

Он оглянулся, надеясь услышать топот сапог или стук копыт, но увидел только тела погибших, а услышал лишь кощунственные вопли врагов, что неслись через мост к сторожевой башне. Похоже, Фолкер и его товарищи-рыцари остались единственными защитниками этого пятачка.

— Нечестно, — прошептал он.

Кишки Фолкера скрутились в животе узлом, когда он, вскинув щит, встретил дикий удар взмыленного зверолюда и инстинктивно рубанул мечом, вспоров твари брюхо.

Он прошел весь этот путь, столько пережил — так неужели лишь для того, чтобы все закончилось здесь?

— Таков мир, друг мой, — хмыкнул Дубниц, рубя хищников Хаоса.

Кровь забрызгала его лицо, красные капли поблескивали в широкой лопатообразной бороде, втиснув колено между ног противника, он рассек череп врага от маковки до нижней челюсти.

— Какой мир? — Бронзовые доспехи Гетца потускнели от пыли и крови. Клинок, прочертив широкую дугу, перерезал глотки сразу трех визжавших зверолюдов. — Всему конец, Дубниц, мы сражаемся за треклятый пепел.

— Говори за себя, — рявкнул Дубниц. — Я вот сражаюсь за последнюю бутыль сартозанского красного, которую охлаждаю в укромном местечке. И будь я проклят, если один из этих варваров окажется рядом с ней раньше меня. Не для того я выбирался из остатков Мариенбурга с бутылкой, спрятанной под кирасой, чтобы лишиться ее сейчас!

— Прости, ты сказал — сартозанское красное? — переспросил Фолкер, принимая на щит чужой топор. — Урожая какого года? И, кстати, ты же говорил, вино кончилось!

— Ну, какое это имеет значение? — произнес Гетц. — Маловероятно, что у кого-либо из нас будут шансы его отведать.

— Не обращай на него внимания, Вендел, он талабекландец. Вкусовые сосочки у него, как у редиски, — заявил Дубниц.

Вцепившись в заплетенную косичками бороду противника, он дернул северянина на себя. Головы встретились с глухим стуком, и воин Хаоса отшатнулся, выпучив глаза. Дубниц, рассмеявшись, сделал выпад и насадил врага на меч. Потом, крутанувшись, отбил в сторону щит очередного северянина, подставляя того под удар Гетца.

— Вот так вот, гляди-ка. Как в старые добрые времена, друг мой, — хохотнул Дубниц.

— Эрхарт, берегись! — Фолкер кинулся к Дубницу, но клинок воина Хаоса уже вырвался из груди рыцаря.

Дубниц закашлявшись, качнулся вперед, «снимаясь» с чужого меча. Он упал на одно колено, зажимая рукой рану. Подскочивший Гетц ударил врага по голове, так что тот пошатнулся.

— Тащи его наверх, прочь отсюда, — прорычал он, вставая против ранившего Дубница бойца.

Воин Хаоса кинулся на мирмидианца, ревя что-то на своем гортанном наречии. Его меч словно пил кровь, залившую клинок, горя при этом бледным пламенем. Гетц, двигаясь с проворством и быстротой, вроде бы не достижимыми для человека в полном доспехе, отразил вражескую атаку и ответил одним из своих излюбленных выпадов. Два бойца обменивались ударами, не сдавая позиций. За спиной воина Хаоса толпились другие северяне, готовые броситься к воротам, когда противоборство закончится. Фолкер видел, что Гетц, несмотря на все его воодушевление, устает. Вдруг кто-то схватил его за руку, и юноша, опустив взгляд, наткнулся на окровавленную ухмылку Дубница.

— Второй нужник слева, — произнес Дубниц.

— Что?

— Вино, Вендел, на тот случай, если ты переживешь все это, — просипел рыцарь. С помощью Фолкера он поднялся на ноги. — Уходи, ты еще понадобишься другим, нет смысла погибать здесь. Двое справятся не хуже троих. Мы удержим их тут, сколько получится.

— Вы умрете, — запротестовал Фолкер.

— Неужто? Об этом я не подумал. Ты прав. Оставайся, а мы пойдем. — Дубниц положил ладонь на затылок Фолкера и осторожно, даже ласково встряхнул парня. — Не будь идиотом. Я и двух шагов не пройду, как запутаюсь в собственных потрохах, а бедняга Гектор подыскивает местечко, чтобы умереть, с самого Талабхейма. — Он слабо улыбнулся. — Забавный Старый Свет, да? Я думал, что погибну от руки разгневанного мужа какой-нибудь красотки. Или, по крайней мере, в Мариенбурге. Ну да ладно, одно место ничем не хуже другого. Как обычно говаривали покойные собратья нашего Гектора, мы делаем то, что должно. — Он оттолкнул Фолкера. — Помни — второй слева. Не дай добру пропасть зря.

И Дубниц побрел к воротам, подхватив по пути одну из жаровен, которыми часовые пользовались в качестве светильников, и вскинув ее, словно пику.

Попятившийся Фолкер увидел, как Дубниц с криком бросился на воина Хаоса, сбив чудовище в доспехах с ног своей жаровней. Гетц был слишком занят, чтобы воспользоваться плачевным положением неприятеля, поскольку в этот момент во двор с ревом ворвалась толпа врагов. Храмовник вскинул щит и приготовился к встрече.

Первый из захватчиков подскочил к нему, и щиты бойцов ударились друг о друга. Гетц качнулся назад, но лезвие его меча, скользнув над щитами, угодило прямо в прорезь вражеского забрала. Он вырвал клинок и отпихнул труп, но в этот момент на них с Дубницем помчались, выскочив из дыма, несколько слюнявых отродий Хаоса с широко разинутыми зубастыми пастями. Раненый рыцарь с трудом поднялся, и на миг его глаза встретились с глазами Фолкера. Дубниц коротко ухмыльнулся, продемонстрировав окровавленные зубы, подмигнул — и сделал резкий разворот, чтобы обрушить жаровню на уродливую голову первого ублюдка.

Фолкер отвернулся. Он еще услышал, как Гетц выкрикнул имя своей богини, а потом Вендел убрался со двора. Грудь юноши тяжело вздымалась. Его поджидал ровный ряд копий, выставленных из-за стены сомкнутых щитов. Он остановился — и тут же оглянулся на дикий крик. Со двора вырвался северянин с занесенным топором. За ним еще один, и еще. Фолкер попятился, подняв щит. Первого он убил сразу, горе и гнев придали ему сил. Второй налетел на него, и они оба упали. Фолкер врезал врагу по голове навершием меча, а потом рассек ему горло до самого хребта.

Не успел он подняться на ноги, как на него кинулся третий варвар с занесенным для смертельного удара топором. Фолкер застыл, готовясь принять неминуемую гибель. «Прости, Эрхарт, — подумал он. — Видимо, твое вино все-таки пропадет зря».

Но за долю секунды до удара между противниками вклинился боевой конь, и опустившийся молот превратил варвара в рухнувшую на землю бесформенную груду. Фолкер смотрел в глаза самого Вестника Зигмара и чувствовал, как отчаяние отступает, теснимое приливом надежды.

— Ты последний? — спросил Вальтен, и голос его легко перекрыл грохот боя.

— Я... да, — прохрипел Фолкер, пытаясь не вспоминать о других.

«Простите», — снова подумал он.

Вальтен коротко кивнул и повернул голову в сторону ворот:

— Тогда поднимайся, гвардеец. Мне нужен каждый, способный стоять. Враг наступает, и я обеспечу ему достойную встречу.

Канто Неприкаянный перешагнул через клубок сплетенных трупов, загораживавших дорогу во двор сторожевой башни. Он различил в груде зарубленное отродье Хаоса, несколько варваров и бойцов в доспехах — самых нетерпеливых из Головорезов Халфгира, а также тела защитников города, одно в бронзе, другое в зеленом. «Два человека», — подумал он. Его обогнал Горват, пнув на ходу шлем с плюмажем.

— Это сделали два человека, — сказал Канто вслух, нагоняя товарища, размашистой походкой направлявшегося к разбитой герсе в дальнем конце двора.

— Кхорн позаботится об их черепах, — проворчал Горват.

Выйдя со двора, они оказались в гуще рукопашной схватки. Канто заметил графа Мордрека, равнодушно расправлявшегося с врагами — лишь меч его повизгивал от радости, лишая своих жертв всего человеческого.

— Может, и так, но я не в восторге от вторжения, если нас везде поджидает такая встреча. — Канто парировал удар отчаянного алебардщика. — Подобного рода вещи имеют склонность — будем говорить начистоту, ладно? — выходить из-под контроля.

— Тихо ты, Неприкаянный, — рыкнул Горват, рубя вскинутый щит и добираясь до укрывшегося за ним человека.

— Я лишь говорю, что перед нами доказательства того, что дела очень скоро могут стать очень скверными. Поворотные моменты, Горват. Больно уж они непрочный фундамент для постройки будущих кампаний.

— Именами всех богов, неужели ты не можешь помолчать, Канто? Ты непрерывно болтаешь от самой Прааги, — прошипел Горват. — Если бы тебя услышал Халфгир…

— Халфгир получил ядро в брюхо на виадуке. Он больше никогда ничего не услышит, — не без юмора заметил Канто. — Это, полагаю, означает, что ты теперь в нашем отряде за главного — Головорезы Горвата, так нас будут называть.

— Я сказал, умолкни, — рявкнул Горват, отбрасывая в сторону противника с мечом. — Ради медных яиц Кхорна, ты заткнешься когда-нибудь?

Канто не ответил. Около него кружил жрец Ульрика, ловко ступая по скользкой, залитой кровью брусчатке: молот вскинут, за спиной колышется плащ из волчьей шкуры. Канто сосредоточился на потном, оскаленном лице человека, ожидая знакомого — слишком знакомого — натяжения кожи у глаз, выдающего следующее действие неприятеля. Ага, вот и они, морщинки — и жрец зашагал вперед, вращая молотом. Канто уклонился в последний момент, и молот врезался в мостовую, дробя булыжники. Оправиться враг не успел — меч Канто вошел ему в бок. Ульриканин взвыл, а Канто повернул клинок и толкнул его дальше, так что лезвие перерубило позвоночник и вышло из спины вместе с горячей струей крови.

Тело еще не упало на землю, а Канто уже шагал дальше. Мечи и копья тянулись к нему со всех сторон, он рубил и полосовал, пытаясь очистить вокруг себя пространство. Имперские войска дрогнули. Задние ряды уже отступали. Но их было еще вполне достаточно, чтобы создать неприятности. «Тилия, Эсталия, может, даже Катай — но нет, Кислев. Ты выбрал Кислев», — подумал он. Хотя это и неправда. Выбора у него не было. Он, и Горват, и все остальные — вся их бесчисленная орда-из-орд напоминала людей, подхваченных водоворотом. Нельзя вырваться из потока, и бежать некуда. Остается лишь подчиниться течению и надеяться, что утонешь поздно, а не рано.

Или, в отдельных случаях, что утонешь вообще.

Граф Мордрек бил наотмашь плоскостью клинка и кулаком, отгоняя своих же союзников. Мародеры в замешательстве пятились — Мордрек расчищал пространство между двумя сторонами. Солдаты Империи, в отличие от противников, казалось, были только рады недолгой передышке. Развернувшись, Мордрек направил острие меча в сторону восседавшей на коне фигуры:

— Вестник Зигмара! Я вижу тебя, я зову тебя, я требую твоего присутствия! — взревел он на древнем рейкшпиле. — Граф Мордрек вызывает тебя, сын кометы!

Канто опустил меч.

— Вот почему ты так чертовски спешил, — пробормотал он.

Горват и остальные тоже сообразили, что происходит. Покрытые сукровицей клинки начали постукивать о щиты или о камни мостовой. Канто внимательно рассматривал воина, которому бросил вызов Мордрек, и когда всадник, пришпорив коня, повел его сквозь ряды гвардейцев, ощутил укол узнавания. Он уже видел это лицо во время боя на Золотой Линии. Узнал он и тяжелый боевой молот в руке мужчины.

— Дробитель Черепов, — прошептал он.

— Что? — ворчливо спросил Горват.

— Это молот Зигмара, болван, — ответил Канто. — Сам Дробитель Черепов. Однажды, давно, я видел его в деле. Самоуверенный хлыщ из Нульна хотел с его помощью внушить врагам страх перед своим богом в сражении у Палат Бокхи. Подобный молнии, отлитой в золоте, — пробормотал он, на миг погрузившись в воспоминания.

Именно тогда он и сделал первый шаг к бессмертию и погибели. В Кислеве, когда очередной Всеизбранный стучался в двери мира, Канто был дан выбор. Что ж, он выбрал — и ошибся.

«Но кто же знал, что старина Хрипач фон Бильдхофен станет императором? Только не я. Откуда мне было знать? Я же не колдун. Я исполнял свой долг», — думал он, и века горечи вскипали в нем, горечи столь же свежей, как и в тот день, когда он не нанес удара ножом в спину старому однокашнику, смущенный ложным чувством... чего? Дружбы? Жалости? Или еще чего-то... Возможно, страха.

«И вот мы опять здесь, Канто. Часть Армии Конца Времен, только на сей раз ты честен в отношении той стороны, которую занял, верно?» — думал он, наблюдая… Вальтен — да, так его звали — скакал к ним, занеся оружие своего бога. Он приближался, а в кишки вгрызалась тревога. Дело было не только в молоте — дело было в самом всаднике, во всем его облике: в развороте плеч, в доспехах, во взгляде. Все в нем кричало «опасность», как некогда, много веков назад — в фон Бильдхофене.

— В эти дни я наконец вижу ясно. Мир снова обрел реальность. Голоса богов привели меня к этому мигу. Время, судьба, неизбежность истончились, оставив только то, что есть сейчас. И возможность почувствовать себя живым, — продолжил Мордрек, глядя на Вальтена. Голос его, хриплый, будто проржавевший от долгого неиспользования, постепенно набирал силу. — Боги требуют, чтобы я убил тебя, Вестник, и тогда они освободят меня. Но они лгут. Они всегда лгут, просто так, даже не преследуя особой цели.

Вальтен соскочил с лошади и направился к Мордреку, сжимая в руке молот. Вестник Зигмара приблизился — и Канто пробрала дрожь. В нем расцвел бутон страха. Оглядевшись, он увидел, что не его единственного обуревают те же чувства. Фигура, крупнее любого человека, призрачная и одновременно куда более реальная, чем мир вокруг нее, скорчилась в оболочке плоти, и она была голодна. Ужасно голодна. Она жаждала раздробленных черепов и переломанных костей, жаждала боя и очищающего огня. В поступи Вальтена Канто улавливал бряцанье копий, рев воинов, волчий вой и над этим всем — глухой, тяжелый ритм молота, бьющего по наковальне. Он уже слышал этот звук раньше, у Палат Бокхи, в словах человека по имени Магнус. Звук звенел в голове погребальным колоколом, и Канто попятился.

— Что это? Что это? — прохрипел Горват, выпучив глаза. — Это демон?

— Ты думал, только у нас есть боги, кровожадный дурак? — фыркнул Канто.

Воин, потерявший контроль над собой, выбежал из рядов навстречу Вальтену, завывая молитву Трону Черепов. Но Мордрек не дал ему уйти далеко — подрубил ноги, а потом обезглавил извивающееся отродье, которое вырвалось из татуированной плоти умирающего. И обернулся, раскинув руки со всей силой своей ярости:

— Этот день мой! Я ждал его целую вечность. И мне не помешают. Ни боги, ни люди, ни сам Трехглазый король!

Высказавшись, он вновь повернулся к Вальтену — тот остановился на некотором расстоянии от противника. Молот его был опущен. Мордрек вскинул меч:

— Я знаю, что за огонь рычит во мне, Вестник. Он горит даже после смерти. Его не затушить и самим богам. Погасит его лишь рука, которой то предначертано. Твоя рука! Не останется ничего, что можно разжечь заново. Убей меня, если сможешь, Вестник Зигмара, — произнес нараспев высокий воин. — И граф Мордрек, бывший владыка Медной Крепости, бывший курфюрст, бывший граф-выборщик, бывший сын забытого императора, воспоет тебе хвалу в приходящем мире. — Он ударил себя в грудь сжатым кулаком.

— С радостью, — произнес Вальтен.

Единственное его слово подняло зыбь тревоги среди собравшихся вокруг Канто людей, и он не мог их за это винить. Слово было обещанием — и пророчеством. Из горла Мордрека вырвался неясный звук, подобный рыку рассвирепевшего пса, и он рванулся вперед.

Проклятый клинок и божий молот соединились, породив фонтан искр. Над улицами заметался визг умирающего козла — это демон, заключенный в оружии Мордрека, ощутил касание Гхал-Мараза. Противники бились, двигаясь слишком быстро даже для глаз Канто.

Мордрек делал выпады, рубил и колол, держа меч двумя руками. Вальтен парировал каждый удар, но почти не наносил собственных, намереваясь растянуть бой, насколько это возможно. И секундой позже Канто догадался почему — заметив, что ряды имперцев становятся все малочисленнее. Улыбка невольно искривила его губы. «Умно», — подумал он. Неудивительно, что Вальтен согласился на дуэль. Пока они заняты, наблюдая, как Мордрек выплескивает свое отчаяние, враг ускользает. Ему хотелось привлечь к этому чье-нибудь внимание, но потом Канто передумал. Он не в ответе за находящихся здесь людей, а идти им все равно некуда. Если они не погибнут тут, то погибнут где-то еще. Исход в любом случае предопределен.

Клинок Мордрека скрежетнул по оплечью лат Вальтена, так что металл задымился. Вальтен, развернувшись, ударил молотом в живот противника, сбив Мордрека с ног. Граф покатился кувырком, застыл, приподнялся, одной рукой опираясь о землю, другую прижав к животу. Вальтен шагнул к нему. Мордрек, стоя на колене, вскинул меч, держа Вальтена на расстоянии.

— Больно, — пробормотал граф. — Я испытал столько боли. Боль не убьет меня, Вестник. Воля моя крепка, и мне не будет отказано.

Он поднялся на ноги, вращая над головой меч. Вальтен нырком ушел от клинка, который с рыком клюнул мостовую и расколол пополам подвернувшийся булыжник. Мордрек крутанулся, меч его снова взлетел — и столкнулся с поспешно подставленным молотом. Удар был так силен, что Вальтен отшатнулся.

— Дерись, будь ты проклят, — взревел Мордрек. — Дерись со мной, Вестник. Я здесь, чтобы убить тебя — чтобы Трехглазый король не расходовал на тебя гнев чтобы ничто не помешало осуществиться желаниям богов. Но мне плевать на Архаона, плевать на мелкие нужды судьбы. Что должно быть, что будет — не моя забота. Дерись со мной! Убей меня!

Вальтен не ответил. Парировав следующий выпад Мордрека, он со страшной силой метнул Гхал-Мараз в защищенную шлемом голову противника. Мордрек покачнулся. Грозный молот, ударив по забралу, обрушился на сжимавшую меч руку графа. Клинок выпал из онемевших пальцев, с лязгом упал на землю и завизжал, точно раненый зверь. Вальтен наступил на него и, прежде чем Мордрек наклонился, чтобы подобрать оружие, пинком отбросил клинок в сторону.

Молот резко опустился, и Канто поморщился, услышав, как хрустнуло колено Мордрека. Граф, застонав, осел, и мир будто слегка задрожал, помутился, точно выйдя из фокуса. Молот взлетел и упал снова, дробя плечо, потом — скрюченную руку. Канто рискнул глянуть вверх, на завывающее небо — и не увидел сам ухмыляющихся лиц. Боги отвернулись от боя. Интересно, они разочарованы? В глубине души он на это надеялся. А еще он надеялся, что здесь и сейчас Мордрек соскользнет с их поводка. Встряхнувшись, Канто вновь переключил внимание на поединок.

Мордрек с поникшей головой стоял на коленях перед Вестником Зигмара, его доспехи мелко тряслись, словно то, что скрывалось под ними, искало выход. Встать Мордрек не пытался. Он лишь поднял глаза, когда на него упала тень Вальтена.

— У меня не было и шанса, — сказал граф Мордрек.

В голосе его звенело подлинное счастье.

— Не было, — кивнул Вальтен.

И Мордрек рассмеялся. Зловещий звук взмыл в воздух, и даже самые опьяненные бойней солдаты замолкли, услышав его. Граф вновь склонил голову. Молот поднялся. Молот упал. Небеса взвихрились, ветер взвыл. Пустые доспехи с лязгом рухнули на брусчатку. Так ушел граф Мордрек Проклятый, скиталец Пустошей, изгнанник из Запретного Города.

Вестник Зигмара повернулся к рядам захватчиков. Холодный голубой взгляд обещал смерть и проклятье. Он вскинул молот, и те, кто стоял ближе к нему, отпрянули. Их боги отвернулись, так что подмоги не будет. Канто поежился под латами, размышляя, найдется ли среди воинов Хаоса герой, равный стоявшему перед ними человеку.

Секунда растянулась в вечность. Потом Вальтен отвел взгляд, поймал поводья лошади, вскочил в седло, неспешно развернулся — и ускакал следом за своей отступавшей армией.

Северная сторожевая башня оказалась в руках врага.

Манндресштрассе, район Графсмунд-Норгартен

Грегор Мартак вскинул руку. Осколки янтаря сгустились вперед под его скрюченными пальцами и метнулись вперед, стремясь пробить темные латы рыцарей Хаоса, которые неслись на занятых боем солдат. Потом кровоточащими руками, оцарапанными грубым деревом, маг крутанул посох, и над площадью взвихрился полный янтарных игл смерч, сметая варваров и превращая их в красное месиво. Но этого было недостаточно. Враг наступал со всех сторон, и иссякавших сил мага не хватало. Воздух пах гарью и кровью, боевые кличи Талабекланда и Мидденланда боролись с идолопоклонническими хвалебными гимнами Повелителю Черепов и Князю Наслаждений. Пушки очищали от врага внутренние дворы и перекрестки, но секунду спустя те же пространства вновь наполнялись воинами Хаоса.

Вокруг гремела канонада, гордо реяли на ветру знамена, магия Мартака отбрасывала врага снова и снова, но этого было мало. Противник продвигался вперед, обращая на своих павших не больше внимания, чем скавены в туннелях. Фигуры в черных доспехах громогласно славили Темных Богов и исступленно бранили людей Империи. В толпе мелькали косматые туловища зверолюдов и гнусные, искаженные тела мутантов и прочих тварей и того хуже.

Гнев искал выход, и маг резко стукнул посохом оземь. Злые всепронзающие янтарные искры метнулись к скоплению рычавших, покрытых шрамами эслингов. Болезненное дыхание рвалось из трепещущих легких, и Мартак проклял себя в третий раз за столько же минут.

«Глупый старик. Считал себя очень умным, да? Ну так погляди, куда завел тебя твой ум», — вертелось в голове снова и снова. И, приходилось признать, не без причины. Сообразив, что затеяли скавены, он заторопился обратно, на улицы, скликая все попадавшиеся на пути заградотряды, оставленные в ключевых точках верхних туннелей. Он полагал, что эти люди принесут больше пользы в городе, чем дожидаясь подземной атаки, которая может и не последовать.

Так и случилось. Он вывел солдат на улицы, и они отбросили авангард Хаоса. Мартак шел во главе отрядов, меча копья колдовского янтаря и выкрикивая приказы в подражание Великому магистру Грейссу. Алебарды и арбалетные болты следовавших за ним косили северян десятками. Рыцари Белого Волка скакали по брусчатым мостовым, размахивая молотами и гоня перед собой толпы варваров. Люди разных провинций сражались плечом к плечу, объединенные страстным желанием изгнать северян из города.

К несчастью, его решение вывести гарнизон из туннелей оказалось не вполне гениальным, поскольку новая волна скавенов вынесла оставшиеся под землей символические силы наружу. И сейчас бурный поток визжавших крысолюдов катился по широкой Манндресштрассе к его бойцам, гоня перед собой горстку выживших в туннелях. Мельком Мартак заметил Грейсса, могучим ударом молота размозжившего череп крысе-великану. Когда тварь упала, старый храмовник свирепо зыркнул на мага.

— Тогда это казалось хорошей идеей, — пробормотал Мартак, хотя и знал, что офицер не слышит его.

Если оба они выживут, Грейсс убьет Мартака самолично, и колдун не станет его за это винить. Он вскинул посох, точно копье, и янтарный побег сорвался с острия, сбив рыцаря Хаоса с его скакуна-мутанта.

Сотни крысолюдов преследовали Грейсса и других людей, гнали их по улицам, и были то не обезумевшие от страха мелкие хищники, но элита их паршивой расы. Крупные черно-бурые крысы в тяжелых доспехах маршировали рядом с неуклюжими великанами, чью грязную плоть защищали кое-как приклепанные железные пластины и чьи длинные лапы сжимали изрыгающие пламя огнеметы. Скавенов стало еще больше, чем во время того, как они осаждали город до прибытия Архаона. К тому моменту, когда колдун осознал всю чудовищность своей ошибки, скавены врезались в ряды его бойцов сзади.

И вот теперь они держали последнюю линию обороны на проспекте имени самого Крысобоя, а скавены неслись по городу, присоединяясь к силам Архаона, чтобы изолировать оставшиеся сторожевые башни. Северные и восточные ворота пали, но южные и западные еще держались, не открывшись врагу. Однако Мартак уже видел дым, а гонцы принесли весть, что башни окружены и отрезаны.

Мидденхейм падет. Падет не по его вине, отчего, однако, легче не становилось. И не все с этим согласятся, конечно. Сквозь схватку к магу пробился конь Грейсса.

— Значит, таков твой план, да? — прорычал храмовник. — Мы отрезаны от всего города. Враг впереди, враг позади, враг повсюду!

— То же самое было бы, останься мы внизу, — отрывисто произнес Мартак.

— Так я тебе и поверил! — фыркнул Грейсс. Старый магистр выглядел измученным, кровь запятнала его лицо и доспехи. — Ты погубил нас, колдун. Мы не должны были покидать Ульриксмунд. — Он развернулся в седле и сбил на лету прыгнувшего мутанта. Существо, вереща, шлепнулось среди группки алебардщиков, которые быстро расчленили тварь. — И где же этот так называемый Вестник Зигмара, а? Где Вальтен, когда он нам нужен?

— Сражается за город, как и мы, полагаю, — ответил Мартак.

Он чувствовал, что ветра магии напрягаются и гнутся под напором иного разума, — и обернулся в поисках источника возмущений. На ближайшей крыше скорчилась фигура в плаще с капюшоном, руки ее с длинными, похожими на червей пальцами красноречиво шевелились.

Оттолкнув Грейсса, Мартак выкрикнул одно слово. Воздух перед ними сгустился в янтарный щит как раз в тот момент, когда стрелы-тени сорвались со скрюченных пальцев колдуна и понеслись к Великому магистру ордена Белого Волка. Янтарный барьер затрещал, раскололся, впуская в себя летящую тьму, а потом, подчиняясь жесту Мартака, сжался вокруг стрел, заключая их в надежную сферу. Второе мановение рук мага послало шар обратно — в сторону колдуна на крыше, но тот проворно спрыгнул за миг до столкновения. Приземлившаяся на мостовую фигура тотчас затерялась среди дерущихся.

А секунду спустя часть улицы вспыхнула гигантским мерцающим костром. Тела скручивались прямо в воздухе, разбивались о стены домов. Воины обеих сторон кричали, пожираемые ослепительным пламенем. Люди падали, ломаемые тошнотворными безудержными мутациями, их тела разрастались и лопались перезрелыми фруктами. Колдун в перекошенной мантии шагал сквозь огонь, капюшон был отброшен и уже не скрывал золотистого шлема, украшенного ухмыляющимися ртами.

— Малофекс идет! — хором визжали рты. — Склонитесь перед Малофексом, магистром Воплощения Бури, освободителем Перворожденного, склонитесь-склонитесь-склонитес-с-с-сь...

— Нет, — отрезал Мартак.

Он стукнул посохом оземь, и улица зарокотала: на вражеского чародея покатился вал янтарных копий. Малофекс вытянул руку, янтарь утратил твердость, завис в воздухе каплями, и капли начали вращаться над головой колдуна, все быстрее, быстрее — а потом будто по щелчку кнута, устремились обратно к Мартаку.

Глаза Мартака расширились, он торопливо взмахнул посохом, описывая узкий круг и чертя в воздухе защитные руны. Капли янтаря ударились о незримый барьер и взорвались, разбросав вокруг бритвенно-острые осколки.

— Малофекс, освободивший Кхолека Затмевающего Солнце, Малофекс, выкорчевавший Бормочущую Башню, предлагает тебе уняться и преклонить колени, жалкий маг, — напыщенно провозгласили рты на шлеме колдуна. — Склонись перед Малофексом и живи.

Враг шел прямо на Мартака, цветные языки пламени прорастали из его мантии, окутывая идущего инфернальным ореолом. Потом огонь снизошел на мостовую и поднялся над чародеями, подобно стенам цитадели.

Мартак упер конец посоха в землю и крепко стиснул его обеими руками. Метнувшиеся к Малофексу янтарные стрелы огонь расплавил на лету — те, которые не поймали и не сгрызли мерзкие рты. Верховный патриарх ощущал, как давит на него чужая воля. Ему удалось разок удивить противника, застав того врасплох, но теперь все внимание колдуна было направлено на Мартака, и он почувствовал, как медленно, но верно прогибается под этим тяжким весом. Он устал. Устал еще в Альтдорфе. С той поры ни тело, ни разум его не знали отдыха. Времени не было. Суровая, изнурительная война выпила из него все силы. Но здесь и сейчас он сдаваться не собирался. Заклятье за заклятьем метал маг в противника, а тот с легкостью блокировал или рассеивал каждое.

Краем глаза он заметил Грейсса, пытавшегося прорваться сквозь пламя, отрезавшее пару волшебников от кипевшей вокруг битвы. В огне мелькали лица — стонущие, кричащие, хохочущие, они лизали плоть Мартака, оставляя рубцы странных оттенков и вызывая болезненную дрожь во всем теле. Он слышал хихиканье и перешептывание ртов, слышал шипящее потрескивание пламени, которое плясало на приближавшемся противнике. И вдруг во всю эту какофонию вторгся новый звук, и мир вокруг мага замедлил бег. Огненные языки словно застыли в воздухе, заледенели, став безмолвными и бесцветными.

Все перекрыл волчий вой. Изо рта Мартака вырвался клуб пара, точно вдруг ударил мороз. Кожа стала холодной и липкой, он слышал рычание вышедших на охоту зверей. По земле к нему тянулись волчьи тени. И вот наконец он увидел.

Волк, пройдя сквозь огненную стену, трусил к магу, как будто бы безразличный к тому, что творилось вокруг. Двигался он без всяких усилий, словно был не существом из плоти, а призраком или фантомом. Челюсти искривила волчья ухмылка, и завывания стали громче, грозя разорвать барабанные перепонки. Мартак больше не слышал Малофекса, а бой гремел как будто где-то вдалеке. Маг слышал лишь вой — и хриплое дыхание белого волка, приближавшегося к нему.

Зверь скользнул мимо колдуна, не удостоив того и взглядом. Мартаку хотелось отступить, убраться с его дороги, но какая-то сила удержала его на месте. Волк становился все больше и больше, пасть его открывалась все шире, пока верхняя челюсть не заслонила небо, а нижняя не уткнулась в землю, оставив за собой борозду. Потом Мартак оказался между ними, и челюсти захлопнулись.

Мага поглотила тьма. Трясущиеся члены покрылись инеем, на спутанной бороде выросли сосульки. Вой грохотал громче грома, и Мартак упал на одно колено, зажав руками уши. Белые пятна роились во мраке, плясали все быстрее и быстрее. Возможно, это был снег. Мартак услышал шаги — тяжелые человеческие, а не мягкие волчьи, что отчего-то пугало его еще больше.

«Поднимайся».

Мартак вглядывался в снежную круговерть. Голос звенел, как лед, рухнувший со склона утеса, как плеск разбивающихся о берег волн моря Когтей. Он вибрировал внутри, он окружал, обволакивал, наполнял собой тело и голову.

«Поднимайся, Грегор Мартак. Мужчины Мидденхейма не опускаются на колени».

Мартак тяжело встал на ноги. Что-то огромное и ужасное вырвалось из вихрящегося снега и сжало его горло ледяной хваткой. Маг почувствовал, как погружаются в его шею когти, — и рухнул на твердые камни.

«Они не опускаются на колени. Но обнажают горло, когда это требуется».

Снежная занавесь разделилась, открывая не зверя, но сгорбленного старика, который склонился над упавшим и сжал его горло одной рукой. Ноздри старика трепетали, морщинистое лицо кривилось — похоже, он принюхивался к воздуху. Одет он был в белые меха и бронзовые доспехи, какие носили всадники и короли холмов, правившие местностью, ставшей потом Империей, за сотни лет до прихода Зигмара. Глаза старика блестели осколками льда. Он рванул Мартака, поднимая его на ноги.

— Кто?.. — прохрипел маг.

Старик запрокинул голову — и завыл. Вой эхом подхватили невидимые волки, и ярость его обрушилась на Мартака с силой вражеских ударов. Вот так он погибнет — задушенный рукой старика.

«Молчи. Слушай».

Мартак содрогнулся, когда врата его разума распахнулись под напором хлынувшей в сознание дикой мешанины образов. Он увидел просторную пещеру — где-то глубоко-глубоко под Фаушлагом, хотя он и не понимал, откуда он это знает, — увидел свет ревущего Пламени Ульрика, тянущегося вверх, к храму. Увидел выступившую из теней фигуру в развевающейся мантии. Увидел древних волков, пробудившихся от многовековой спячки, чтобы защитить Пламя от захватчика.

В сполохах колдовского света, сопровождавших короткую, но свирепую битву, показалась фигура. «Эльф», — озадаченно подумал Мартак. Но замешательство его сменилось ужасом, когда он увидел, как эльф опустил свой посох в Пламя. Огонь угас, едва навершие посоха коснулось его, и сторожевые волки, разом взвыв, рассыпались осколками костей и льда. Секундой позже пещера погрузилась во тьму.

Во тьме этой что-то двигалось и росло. Что-то ворочалось в пепле Пламени, и невыносимый страх пронзил Мартака.

— Что это? — выдавил он, зажмурившись.

Во мраке горели звезды, не чистые ясные звезды ночных небес, но гнилые огни, что отмечали внимающую пустоту, стиснутую меж скисших миров. Он слышал голоса, царапавшие стены рассудка, и хихиканье демонов.

«Хаос, — сказал Ульрик. — Вор украл мое пламя, и теперь мир болен, ибо старые раны открылись в его плоти. Наш мир, наша мать умирает, Грегор Мартак, и я умираю вместе с ней. Я последний из Первенцев, и моя сила, мой пыл... угасают».

Мартак всмотрелся в лицо старика. Страх читался на нем, страх — но и гнев. Ярость умирающего волка, который рычит и скалится на охотников, хотя капкан крепко сжал лапу, а пики пронзили брюхо. Ульрик отпустил горло мага и положил руку на его плечо.

«Но еще не все кончено».

Ульрик был не из тех, кто теряет время даром. Тело Мартака скрутили боль и дикий холод, какого он никогда еще не испытывал, а глубоко в груди что-то разорвалось, будто кто-то вырвал зубами сердце, расчищая себе пространство. А потом вокруг с грохотом ожил реальный мир.

Мартак открыл глаза. Он слышал треск огня Малофекса, возгласы Грейсса, гул сражения. А с изнанки этого всего — сердцебиение бога. Время ускорило бег, и изморозь на губах мага растрескалась. Посох завибрировал в руке: ледяные струйки проникали в древнее дерево, пропитывая его. Мартак разжал пальцы, н посох взорвался, разлетелся тысячами сверкающих осколков, зависших в воздухе. Температура вокруг резко упала, и огонь Малофекса превратился в лед. Колдун остановился, оглядываясь в замешательстве.

Голодная ухмылка хищника исказила черты Мартака. Ледяные щепки метнулись вперед, пробили поспешно воздвигнутую защиту Малофекса, словно той и не было вовсе, и вонзились в колдуна. Малофекса отбросило назад, он рухнул на мостовую, и от упавшего тела по булыжникам пополз лед.

Малофекс попытался подняться, его многочисленные рты вопили и сквернословили. Но щепки проникали все глубже в дергавшееся, заиндевевшее тело, от которого расползались ледяные щупальца. Вскоре от колдуна не осталось ничего, кроме кошмарной статуи, и внимание Мартака переключилось на северян.

Когда почитатели Хаоса рванулись к нему, он вскинул руки, издал несколько гортанных звуков, и воздух загудел, задрожал — и взорвался воющей вьюгой. Те, кто оказался к нему ближе всего, застыли в мгновение ока, обернувшись, как Малофекс, скованными льдом скульптурами. Мартак резко свел руки, громко хлопнул в ладоши — и только что созданные изваяния разлетелись множеством блистающих осколков. Ледяная буря забрала несколько сотен врагов. Зверолюды, скавены, воины Хаоса — всех разорвали в клочья зимние клыки Ульрика.

Мартак поднял руку, собирая свежевыпавший снег и ледяную крупу в потрескивающую, хрусткую волну, и мгновением позже Манндресштрассе перегородила непроницаемая ледяная стена. Маг опустил руку, обернулся... Перепуганные люди поспешно пятились от него, дыхание вырывалось из их ртов белыми облаками, поскольку от Мартака исходил холод. Лишь Грейсс не отпрянул от приблизившегося мага. Но даже старый рыцарь вздрогнул, когда взгляд Мартака остановился на нем.

— Твои глаза… они изменились, — сказал храмовник.

— Да, — ответил Мартак. — Мы должны отступить. К храму Ульрика, туда, где все еще бьется сердце города. Вальтен встретит нас там вместе с теми, кто выжил.

Он прошел мимо Грейсса, не дожидаясь ответа.

— Откуда ты знаешь, что он там будет? — резко спросил Грейсс. — И как ты сделал то, что только что сделал? — Он захромал за Мартаком. — Отвечай, чароплет!

Мартак остановился, повернулся. Грейсс замер. Он смотрел на мага, и лицо его медленно бледнело — старый воин начал наконец постигать, что он видит перед собой.

— У тебя глаза желтые, — пробормотал Грейсс. — Глаза волка…

Мартак промолчал, развернулся и двинулся дальше. Через секунду первый из его людей зашагал за ним. Ряды солдат, с двух сторон огибая Грейсса, текли за Мартаком, предоставив Великому магистру ордена Белого Волка смотреть им вслед.

Ульриксмунд

Вендел Фолкер отбил прочь грубый деревянный щит и вогнал меч куда-то в толщу зловонных мехов северянина. Враг захлебнулся кашлем и, согнувшись, упал, увлекая за собой убивший его клинок. Фолкер поставил ногу на мертвеца и рывком высвободил оружие.

Задыхаясь, он огляделся. Бой, судя по всему, сходил на нет. Несколько дюжин захватчиков попытались устроить засаду на его маленький отряд стрелков и алебардщиков, ну и им, конечно, худо пришлось. Мать всегда говорила, что у северян нет ни страха, ни здравого смысла и что именно это сочетание и делает их опасными. И Фолкер не мог с ней не согласиться — он ведь имел «счастье» наблюдать действия врагов. Они словно обезумели, все разом, взбесились, как звери, а какой-то скверный сторож дал им волю.

Хотя, возможно, их безумие было просто принятием неизбежного. Горизонт полыхал ведьминым огнем. Странного цвета дым поднимался над восточной половиной города. Странные звуки ползли по улицам — точно хихикали дети да хрюкали свиньи. Странные тени без тел, которые бы их отбрасывали, скользили, будто дразнясь, вдоль стен по обе стороны от потрепанной шеренги людей Вальтена, и Фолкеру порой — когда он бросал на них быстрый взгляд — казалось, что эти тени тянутся к нему.

«Призраки», — думал он. Город теперь наполнился призраками. Станет ли он таким же, какой, по слухам, стала Праага перед тем, как ее разрушили до основания, или таким, каков сейчас Талабхейм, — обиталищем монстров и демонов, негодным для обычных людей? Так всегда бывало в старых сказках, от которых у Фолкера в детстве ком застревал в горле. Даже когда люди побеждали, они проигрывали. Шестилетнему мальчишке это казалось возмутительно нечестным, а мир с тех пор не слишком старался изменить его мнение.

— В строй, парни, в строй, — прикрикнул он на солдат.

Пестрая получилась толпа, в форме самых разных провинций, вооруженная всякой всячиной, к тому же в ряды затесалась по крайней мере одна женщина — узколицая худая воровка-домушница по имени Флейшер, способная проскользнуть в форточку.

— А ну-ка сомкнитесь, утрите кровь с лиц и не растягивайтесь. Если потеряетесь, я вас искать и не подумаю, не надейтесь.

— Если только мы не засядем в таверне, — пробормотал один остроумец, громила Бруннер.

На нем был мятый шлем-салад, скрывающий большую часть лица, и основательно покореженный панцирь. С грузного торса свисал патронташ, отягощенный одним богам ведомо где раздобытыми метательными ножами и пистолетами.

Фолкер указал мечом на Бруннера:

— Если найдешь хоть одну уцелевшую, которая притом не окажется суше Аравийской пустыни, будь добр, дай мне знать.

Остальные рассмеялись, как и рассчитывал Фолкер. Даже Бруннер ухмыльнулся. Вендел знал людей, чьим орудием был страх, вроде недоброй памяти капитана Кросса, с которым он делил обязанности в Хельденхаме, и других, просто родившихся, чтобы командовать, таких как Курт Хельборг. Но для Венделов Фолкеров этого мира, не могущих похвастаться ни пугающей грозностью, ни особым авторитетом, рычагом командования всегда оставался юмор.

Остроты и шутки нужны для того, чтобы тебя окружали друзья, а не обиженные подчиненные. Дисциплина необходима, но ложечка меду ей только на пользу. Тем паче что он и его разношерстная команда — ядро той сотни или около того людей, что последовали за Вальтеном от северных ворот или были подобраны по пути. Северяне валили в город уже со всех сторон, гоня перед собой отступавшие, разгромленные остатки защитных гарнизонов.

Почему он вызвался возглавить отряд, выступить в роли, скажем так, острия копья, Фолкер не мог объяснить. Вальтен не просил, а рядом имелись и другие люди, больше подходящие для подобной задачи. Но он чувствовал: сделать это нужно. Возможно, ему необходимо было доказать что-то самому себе, а может, ему просто требовалось хоть какое-то дело. Что-то, что заняло бы разум, что-то, на чем можно сосредоточиться, чем можно отвлечься, когда вокруг смыкается тьма. Фолкеру не хотелось видеть приход конца. Вряд ли это зрелище способно доставить удовольствие. Да и героическая смерть — не для него. Ему сгодится что-нибудь тихое и относительно безболезненное.

Он потянулся потереть плечо, пытаясь хоть как-то унять ворочавшуюся в нем боль, и вполголоса выругался, поскольку от прикосновения к помятым доспехам стало только хуже. Он так и не привык к латам. Непонятно, почему он вообще согласился с назначением в рейксгвардию. Фолкеры всегда оставались верными фейербахистами, не слишком поддерживая семейство Гольсвиг-Шлейштейн. «За Талабекланд!» — частенько говаривал отец, громко и в самое неподходящее время. Но значили ли что-то политические разногласия, когда волк стоял у дверей мира.

Фолкер начисто вытер клинок о шкуры поверженного противника, морщась от отвращения. Убирая меч в ножны, он в который раз вспомнил о Гетце и Дубнице. Как бы ему хотелось, чтобы и они оказались тут. В их присутствии храбрость давалась легко. Они были похожи на него — обычные люди, угодившие в капкан необычных времен. «Вымирающее племя», — подумал он, оглядываясь на колонну, которая брела по бульвару с Вальтеном во главе.

Поймав взгляд Вестника, Фолкер коротко энергично кивнул. Вальтен кивнул в ответ и поднял заляпанный запекшейся кровью молот, воодушевляя своих людей. Он говорил о храме Ульрика как об источнике спасения, а не как о месте, где предстояло дать врагу последний бой, и его слова вселяли в сердца смелость и изгоняли усталость. Он не походил на Фолкера. Фолкер ошибался. Теперь он это видел. Вальтен был чем-то иным — не просто человеком, но идеей, ставшей реальностью. Надеждой, обретшей форму. И силу. Империей во плоти. Необычные времена рождали необычных людей. «Только богам и монстрам суждено пережить то, что грядет», — подумал Фолкер. Куда при этом денется он сам, как и любой из их колонны, он не знал и знать в общем-то не хотел.

Встряхнувшись, он посмотрел на своих людей.

— Идем. Между нами и храмом пол-Ульриксмунда, а северные волки наступают нам на пятки. Трехглазому королю понадобится время, чтобы отправить их всех туда же, но лично я предпочту быть под защитой пушек, когда это случится. Бруннер, шагай первым.

Верзила кивнул и двинулся вперед сквозь дым по разгромленному бульвару, с палашом в одной руке и пистолетом в другой. Фолкер где-то слышал, что Бруннер служил наемником, «охотником за головами» — до того, как естественный порядок вещей перевернулся вверх тормашками. Так это было или нет, но великан казался прирожденным разведчиком: бесшумным, ловким и абсолютно беспощадным.

Фолкер и остальные двинулись следом за Бруннером. Фолкер пристально разглядывал окружающие здания и переулки, разыскивая любые признаки, которые могли бы указать на засаду или неожиданную атаку. Он слышал шум боя, метавшийся эхом меж городскими стенами. Воздух пах тысячами костров. Их довольно большая группа просто обречена привлекать нежелательное внимание. Вопрос не в том, нападут ли на них, вопрос — когда. Не говоря уже о том, какую форму примет эта атака.

Кроме нападений случайных банд северян, занятых резней и грабежом, колонне пришлось столкнуться кое с чем и похуже. И первым было существо, именовавшее себя графом Мордреком. Другие, чемпионы Темных Богов, бросались на Вальтена, который вел своих людей через шатавшийся город, прямо из мясорубки боя. Фолкер невольно подсчитывал, поскольку кое-какие из возникавших имен были кошмарами, пугавшими его с детства: Рагнар Болетворец, к примеру, и Свен Кровавая Рука, и Энгра Меч Смерти, и Виго Трижды Порченный, и Сурса Ленк. Имена, имеющие магическую силу, имена полководцев и почти демонов, каждый из которых стремился заполучить голову Вальтена прежде, чем увидит Архаона.

Впрочем, невзирая на имена и титулы, Вальтен одолел их всех. Гхал-Мараз уверенно взимал дань раздробленными черепами и сломанными костями, сияя при этом все ярче и ярче. Как будто крепла та сила, что двигала им. Вошнар Мучитель пал на подступах к Мидденплацу, а неистовый дюжий боец, звавшийся Кхагразом Конником, остался лежать изувеченным трупом в развалинах пивоварни «Драконий эль». Последний из них, Эгликсус, самопровозглашенный Палач Тречаграда, рухнул, скуля и воя, с переломленным хребтом в пыль Фрайбурга, а Вальтен продолжил вести своих людей к храму Ульрика.

Впереди раздался свист. Потом из дыма появился Бруннер, бледный и молчаливый.

— Сколько? — спросил Фолкер.

Бруннер показал три пальца:

— Три, — просипел он.

— Три — чего? Дюжины? Сотни?

Бывший наемник покачал головой.

— Просто три. — Теперь он смотрел мимо Фолкера.

Оказывается, к ним скакал Вальтен

— Что такое?

— Три человека, — сказал Фолкер. — Хочешь, чтобы мы пошли вперед?

Про себя он молился, чтобы Вестник ответил «нет».

Вальтен покачал головой:

— Нет. — Он улыбнулся, и на миг Фолкеру показалось, что нечто куда более старое и куда более свирепое глянуло на мир из его глаз. — Нет, думаю, они поджидают меня.

Развернувшись, он дал знак колонне ждать. Потом подстегнул лошадь, направив ее в дым. Фолкер посмотрел на Бруннера и прочих, тряхнул головой:

— Ну, мы же не можем позволить Вестнику Зигмара уехать в одиночестве, верно?

— Говори за себя, — пробормотал Бруннер.

Но и он последовал за Фолкером, который повел отряд за Вальтеном. Долго идти не пришлось. Они просто шагали на лязг стали и хриплые проклятья дерущихся. И вот из дыма показалось высокое, некогда величественное, а теперь разрушенное и оскверненное здание.

Фолкер едва не ахнул, узнав храм Верены. В куполе зиял огромный пролом, в трещине застряло нечто, похожее на норсийский драккар. Как он туда попал, Фолкер и представить не мог. Широкую улицу перед храмовыми ступенями устилали тела в одеяниях трех провинций, погребенные под тучами жужжавших мух. Трупы уже начали раздуваться и лопаться, словно пролежали под солнцем несколько дней, а не пару часов. Юноша зажал рот тыльной стороной ладони, пытаясь сглотнуть горькую желчь, внезапно подкатившую к горлу.

Среди груды тел сражались два человека. Нет, не человека. Один был монстром в черных, покореженных доспехах. Орудовал он трехглавым кистенем. Второй, косматый северянин в столь же потрепанных латах, увешанных куда большим количеством черепов, чем приличествует уважающему себя бойцу, дрался норсийским мечом-бастардом и тяжелым каплевидным щитом. Занятые дуэлью, они не обратили никакого внимания на пришельцев.

— Они бьются несколько часов, — произнес ленивый голос.

По спине Фолкера побежали мурашки. Только теперь он заметил златовласого мужчину, который растянулся на ступенях храма, водрузив скрещенные ноги на изломанное тело жреца Верены. Рядом стоял полированный щит. Человек был необычайно красив. Слишком красив. Что-то внутри Фолкера затрепетало от этой абсолютной, ужасающей красоты говорившего.

— Ты уж прости Валнира с Вульфриком, — продолжил мужчина. От него исходило сияние, словно над его головой и плечами вились тысячи светлячков. — Они заняты своими делами. Эгоистичные дикари, они совсем не думают, какую скуку вселяют в других подобные игры. — Он широко улыбнулся и сел. — Но, к счастью для тебя, я свободен.

Вальтен выпрямился, опустил руку на молот, уложенный поперек седла, словно успокаивая древнее оружие. Человек на ступенях нахмурился, и внутренности Фолкера превратились в ледяную глыбу.

— Не собираешься спросить, кто я такой? — поинтересовался мужчина.

— Я знаю, кто ты, Холеный Князь. Сигвальд, мальчишка-князь вымершего племени, монстр, каннибал и демон.

Странный свет, окружающий красавца, немного померк от слов Вальтена, а когда тот, стиснув рукоять Гхал-Мараза, поднял оружие, сияние полностью погасло, оставив лишь призрачное мерцание.

— Не демон. Пока нет. Может, и никогда. Уродливые твари эти демоны. Назначение превыше внешности, как говорится. — Улыбка вернулась на лицо Сигвальда. — Боги дали задание нам троим убить тебя, а эту честь не так-то легко заслужить, — промурлыкал он, любуясь своим отражением в полированной глади щита. Потом взглянул на людей, и Фолкера пробрала дрожь, когда эти лучистые глаза скользнули по нему, не задерживаясь ни на секунду. — Я, конечно, решил, что принадлежать она должна мне, но мои, м-м-м… товарищи не согласились. И вот Потрошитель и Скиталец дерутся. Победитель получит тебя, Вестник Зигмара.

— А ты? — спросил Вальтен.

Сигвальд рассмеялся, и Фолкер съежился. Пробрало не его одного. Даже Бруннер как-то занервничал, а Флейшер вполголоса разразилась целым потоком проклятий. Смех Сигвальда был столь прекрасен, столь безупречен, что один из стоявших близко к нему людей Вальтена уронил оружие и упал в пыль, скуля, истекая кровавыми слезами и зажимая уши. Сигвальд улыбнулся, словно чужой плач играл ему на руку.

— Ты не интересуешь меня, сын кометы. Ты всего лишь закуска на предстоящем великом пиру, а портить себе аппетит, кусочничая, не стоит. Это очень вкусный мир, так что нужно рассчитывать свои силы.

Фыркнув, он грациозно поднялся на ноги.

— Нет, Избранный Сын Слаанеш не станет мараться о Вестника, когда его ждут настоящие лакомства. Разве я не заслуживаю подобной чести? — Губы его дернулись. — Ответ, несомненно — «да». Я — совершенство и не стану растрачивать свой дар на нечто неполноценное. Так что я удаляюсь. На этой пирушке есть и другие удовольствия, и я могу окунуться в них всем своим существом, дожидаясь прихода короля.

Вальтен смотрел вслед шагавшему по проспекту Сигвальду, насвистывавшему веселенький мотив. Только после того, как это создание скрылось в застивших улицу клубах темного дыма, он переключил внимание на поединок. Бой продолжался даже во время их с Сигвальдом беседы, и ни один из противников вроде и не заметил появления новых персонажей — и не одержал верха.

Каждый раз, когда бронированный увалень с кистенем сбивал косматого великана с ног, последний уже через мгновение с бранью поднимался и снова кидался на врага, осыпая его ударами, соскальзывавшими с изъеденных червями доспехов воина Хаоса

Наконец кистень выбил массивный каплевидный щит из руки хозяина, который отпрянул, потеряв равновесие. Его противник тяжело шагнул вперед:

— Сдавайся, Скиталец, именем славы Отца Нургла, — прохрипел чемпион Хаоса.

— Ты первый, Валнир, — ответил Вульфрик.

Уклонившись от следующего удара соперника, он вонзил клинок в усыпанный язвами зазор между шлемом и кирасой Валнира. Хрюкнув, Вульфрик навалился на меч, вгоняя его глубже в шею врага. Острие клинка вырвалось на свободу вместе со зловонным газом и гнойной слизью. Заклекотав и забулькав, Валнир уронил оружие и потянулся к мечу противника.

— О нет, не выйдет, — прорычал Вульфрик.

Упершись сапогом в бедро второго чемпиона, он выдернул свой бастард из задней части шеи противника.

Голова Валнира упала с раздутого туловища и покатилась по брусчатке. Вульфрик отпихнул дергавшееся тело и плюнул на него.

— Передай от меня привет Отцу Воронов, ладно? — фыркнул он, подбирая щит. Потом Вульфрик повернулся к Вальтену: — Люблю тех, кто приходит вовремя, — сказал он на ломаном рейкшпиле и раскинул руки. — Вестник Зигмара, я, Вульфрик Скиталец, Неотвратимый, требую, чтобы ты предстал предо мной. Боги хотят твой череп на свой костер, и я намерен дать им то, что они желают.

Вальтен промолчал. Соскользнув на землю, он махнул рукой, останавливая Фолкера и других. Этому приказу Фолкер повиновался, следует признать, с радостью. Вульфрик ухмыльнулся:

— Я слышал, что ты сделал со стариной Мордреком. Однажды я и сам убил его. — Он моргнул. — Дважды, на самом деле, только сейчас вспомнил.

— На сей раз он останется мертвым. Именно этого ты для себя желаешь? — спросил Вальтен, шагнув к чемпиону Хаоса. — Смерти? Я знаю тебя, Скиталец, хотя и не знаю откуда. Знаю твое имя, знаю твою судьбу. Знаю, почему ты здесь, и знаю, что тебе меня не остановить. Моя гибель... уже предначертана. — Вальтен помедлил, словно в нерешительности. Потом добавил: — И она наступит не от твоей руки.

— Да ну, неужели? — фыркнул Вульфрик. Он втянул в грудь побольше воздуху и громко выпустил его. — Ах-х-х. Нет, я и отсюда чую, какова на вес твоя доля, Вестник. Никакого великого конца. Просто конец. Глупый и мелкий. — Он поднял глаза. — Думаешь, останется хоть кто-то, кто будет распевать саги о нас?

Вальтен молчал. Вульфрик рассмеялся:

— Нет, думаю, нет, — заявил он и стукнул по щиту плоской стороной меча.

Вальтен поднял молот. Вульфрик начал первым. Он коварно качнулся вперед, пытаясь расплющить Вальтена щитом. Вестник увернулся, но прежде, чем он успел занести молот для удара, чужой меч скрежетнул по его доспехам. Вальтен отшатнулся, удивленно прищурившись.

Вульфрик снова ощерился и настороженно двинулся по кругу, его меч балансировал на краю щита.

— Давай же, мальчик… долгие бои — чушь из поэтических грез, — прорычал он.

Вальтен закрутил над головой Гхал-Мараз и пошел в нападение. Вульфрик хрипло хохотнул, вскинув щит, но Вальтен не изменил траектории атаки. Секундой позже Фолкер понял почему — Гхал-Мараз обрушился на широкую плоскость, и щит взорвался, разлетевшись раскаленными красными осколками. Сила удара отшвырнула Вульфрика назад, он запнулся о груду тел, но через мгновение вновь был на ногах. Черепа на ожерелье качались, глухо постукивая друг о друга.

— Вот теперь это драка! — взревел Вульфрик.

Перехватив бастард двумя руками, он кинулся вперед, перепрыгнув через трупы. Вальтен встретил его на полпути. Меч и молот сталкивались снова и снова, громовое эхо металось по улицам. Вальтен широко размахнулся, отгоняя Вульфрика. Скиталец отступил, но лишь на миг, развернувшись, не завершив шага, чтобы коварно ужалить мечом с намерением обезглавить противника. Вальтен упал, избежав смертельного укуса клинка, но потеряв равновесие. Ударившись оземь так, что доспехи задребезжали, он откатился от вновь упавшего меча Вульфрика, высекшего искры из булыжников мостовой.

Вальтен, оставшись лежать на спине, взмахнул Гхал-Маразом. Молот врезался в поджидавшую ладонь Вульфрика. Фолкер даже со своего места услышал хруст костей, но Вульфрик и виду не подал, что чувствует хоть какую-то боль. Напротив, его сломанные пальцы сомкнулись на молоте, а нога дернулась, ударив Вальтена в грудь. Вестник опять откинулся, а Вульфрик вырвал у него молот и отшвырнул оружие в сторону.

Вальтен приподнялся на локтях, встречая приближавшегося Вульфрика.

— Да, больно, — хмыкнул чемпион. — Может, твоя доля не так уж и тяжела, а?

Он высоко поднял меч и резко опустил его.

Руки Вестника взлетели, ловя лезвие. Вальтен крепко стиснул клинок, хотя он резал ладони. Тонкие ручейки крови побежали вниз, к острию меча. Вульфрик вынужден был отступить на шаг, когда Вальтен, цепляясь за бастард, медленно поднялся. Металл затрещал между соперниками, застывшими друг напротив друга и связанными полосой острой стали. Ухмылка Вульфрика обернулась гримасой напряжения.

И меч сломался. Глаза Вульфрика расширились, он пошатнулся. Вальтен, все еще сжимавший стальной осколок, вонзил его в горло падавшего чемпиона Хаоса. Скиталец рухнул, схватившись за шею. А Вальтен, подобрав молот, вернулся к врагу. Вульфрик, задыхаясь и кашляя, уронил руки и застыл в ожидании. Он опять улыбался, хотя зубы его пятнала кровь.

— Добрая драка, — булькнул он вставшему над ним Вальтену. И закрыл глаза.

Гхал-Мараз резко опустился.

Вальтен вернулся к остальным. Кровь на его руках уже подсохла. Фолкера охватило неудержимое желание пасть на колени. Тот же порыв разделяли и его люди. Так они и сделали, один за другим. Даже Бруннер. Вальтен молча смотрел на них сверху вниз. Потом медленная, грустная улыбка тронула его губы.

— Встаньте, — мягко сказал он. — Храм Ульрика совсем рядом. К добру или к худу, но там мы и организуем оборону.

Район Графсмунд-Норгартен

Горват умирал медленно и озлобленно, если его разочарованные вопли могли о чем говорить. Рыцари Пантеры в развевавшихся пятнистых шкурах и темных латах выехали из изолированного тупика, как раз когда мимо, догоняя отступавшее имперское войско, проходила орда. Горвату не повезло — в первой же атаке его насадили на копье. Но только когда к рыцарям Пантеры присоединились алебардщики, копейщики и арбалетчики и поток бойцов потек по широкому бульвару, Канто осознал, что Головорезы, равно как и примкнувшие к ним банды, угодили в ловушку.

Мидденхейм, разгромленный и обреченный, по-прежнему оставался полем боя. Каждый дом, каждый храм, каждая ратуша и таверна стали крепостями, переполненными отчаянными смертельными врагами, решительно настроенными заставить последователей Архаона заплатить кровью за каждую пядь улицы. Из открытых дверных проемов палили залповые пушки, изрыгая пламя, за перевернутыми телегами и лотками на дальнем конце бульвара скрывались стрелки.

Воины Хаоса наступали под огнем, потому что им, в сущности, больше ничего не оставалось делать. И потому, что глаза Всеизбранного следили за ними. Канто парировал алебарду и зарубил ее владельца и только в тот момент заметил взвившееся над рукопашной боевое знамя Мечей Хаоса. Он не знал, откуда и когда они появились, но сейчас они были здесь, а раз пришли Мечи, то и Трехглазый король находился неподалеку.

Свинцовая пуля ударилась о его броню и отскочила в гущу боя. Развернувшись, Канто ткнул мечом в дверной проем, прикончив стрелка, и ворвался в бар почти что пустой таверны. Женщины и дети попрятались за баррикадами из столов, а мужчины в мундирах Штирланда бросились наперехват. Канто вспорол живот первому, добравшемуся до него, и обезглавил второго. Чей-то меч сломался о его выкованные демонами доспехи, и он, развернувшись, взял владельца оружия за горло и с силой толкнул так, что человек врезался в опорную балку.

Канто запрокинул голову, взглянув вверх. Откуда-то с потолка тянуло дымом. Какой-то дурак поджег соломенную кровлю. Потом он перевел глаза на человека, который беспомощно дергался, пытаясь вырваться из хватки Канто, и безрезультатно колотил его кулаками по руке. Канто подумывал свернуть мужчине шею, но затем, сам не понимая почему, отпустил противника.

— Забирай своих женщин, детей и уходи. Через заднюю дверь. Найди какую-нибудь нору и спрячься, если сумеешь. Или сдохни. Мне это безразлично, — сказал он, отступая.

Боец недоуменно уставился на него. А Канто, развернувшись, вышел на улицу. Когда его нога ступила на брусчатку, он уже жалел о своем милосердии.

Хотя — было ли то милосердием? Мидденхейм обречен, равно как и его жители. Не сыщется в городе столь крепкой двери, столь глубокой дыры, чтобы удержать почитателей Темных Богов, когда битва будет выиграна. Последние защитники падут, и придет настоящий ужас. Архаон обещал этот город богам, а слово Всеизбранного — закон.

Боги, похоже, услышали его мысли и пожелали наказать. В бок ударило копье, заставив упасть на одно колено. О доспехи, выкованные демонами-кузнецами Жарр-Наггрунда, оружие смертных просто разбивалось, точно стеклянное. Но силы удара хватило на то, чтобы встряхнуть мозги и лишить Канто равновесия. Рыцарь проскакал мимо, на ходу взмахнув тяжелой булавой. Шипастый шар обрушился на шлем Канто. Тот отпрянул, налетев на дверь дома. Вставшая на дыбы лошадь врага нависла над ним, молотя копытами. Прорычав проклятье, Канто метнулся вперед, ударив животное плечом в брюхо.

Лошадь, всхрапнув, завалилась, увлекая с собой всадника. Канто быстро прикончил обоих. Но, вынимая клинок из содрогавшегося тела неприятеля, он увидел, что напавший на него был не один. Рыцари Пантеры прокладывали кровавые борозды в плотных рядах орды. Предприятие самоубийственное, но не бесцельное. Многих уже стащили с седел, но некоторые еще скакали, стремясь к добыче — самом Архаону. Кто-то из рыцарей проревел вызов и, пришпорив коня, вскинул боевой топор с односторонним лезвием, готовясь нанести убийственный удар.

Всеизбранный восседал на черном как смоль порождении кошмара — скакуне, чьи глаза горели раскаленными угольями, а копыта раскалывали камни, по которым ступали. Клыкастая пасть с жадностью грызла удила, натянутые Архаоном. Но угроза, исходящая от «жеребца», не шла ни в какое сравнение с угрозой, исходящей от его всадника. Впервые Канто видел Всеизбранного во плоти.

Архаон был выше и массивнее любого, сражавшегося под его знаменем. И доспехи его оказались украшены куда богаче прочих. Пластины сплошь покрывали неразборчивые письмена, странные руны и омерзительные символы, которые даже самого могущественного колдуна заставили бы рыдать от страха. Цвет лат постоянно менялся, играя разнообразнейшими оттенками, неведомыми человеку. Канто слышал, что эти доспехи принадлежали Моркару Объединителю, Первому Избраннику Хаоса, в смутные дни далекого-далекого прошлого.

В руке Архаон сжимал тяжелый меч — зловеще знаменитого Убийцу Королей. Клинок корчила едва сдерживаемая сила, на поверхности его беспрестанно возникали и таяли ухмыляющиеся лица. Вот меч взлетел — и одним махом разрубил щит и тело человека, бросившего Королю вызов. Рыцарь выпал из седла, лошадь его поскакала дальше. Но гибель смельчака не остановила его товарищей. Кажется, она даже подстегнула их.

Канто, не веря своим глазам, наблюдал, как уцелевшие рыцари окружили и отсекли Всеизбранного от его телохранителей. Те, чьей задачей было держать Мечей Хаоса на расстоянии, действовали дерзко и безрассудно, сражались яростно, не заботясь о собственном благополучии. Оставшаяся троица занялась Архаоном. Двое набросились на него с разных сторон, третий чуть отстал, заходя сзади, но, как только Король повернулся, чтобы расправиться с наглой парочкой, рыцарь пришпорил коня и галопом понесся на Всеизбранного.

Время остановилось. Мир застыл, немой и неподвижный. Канто даже не дышал. Архаон — Избранник Хаоса, человек, перед которым склоняются демоны со всего света. И все-таки — лишь человек. Его можно убить, и клинок в спину справится с этой работой не хуже пушечного ядра или боевого молота в руках самого Вестника Зигмара.

Вопреки здравому смыслу, Канто посмотрел вверх. Небеса не оцепенели. Тучи клубились, становясь лицами, чтобы разлететься на клочки и вновь обернуться лишь тучами. Боги наблюдали. Сейчас самое время притвориться, что он ничего не видел, что он вообще не здесь, а где-то в другом месте.

«Тебя тут нет, — прошипел он себе самому. — Пускай боги следят за своими».

Но едва эта мысль угнездилась в мозгу, Канто ринулся вперед. Его меч подрубил ноги коня рыцаря, и животное рухнуло с диким ржанием. Всадник вылетел из седла, но сразу оправился и поднялся. Его меч скрестился с клинком Канто, и пару секунд они бились над телом умирающего скакуна. Но только пару секунд. Человек был ранен, возможно, смертельно — рука его дрогнула, и меч Канто вонзился в плечо противника. Дави-жаррской ковки клинок легко рассек доспехи, и человек рухнул на труп своего коня — уже мертвый.

Канто рывком высвободил оружие из обмякшего тела.

— Благодарю тебя, воин, — пророкотал голос.

Канто обернулся. Трехглазый король взирал на него сверху вниз, и Канто подумал о том, как же далеко остался Кислев. Архаон опустил взгляд еще ниже, на тело рыцаря, потом снова посмотрел на Канто и его ничем не украшенные доспехи. Канто отступил, внезапно осознав полное отсутствие божественных меток на черных железных пластинах. Его не зря называли «Неприкаянным»; он никогда не поднимался по восьмистам восьмидесяти восьми ступеням к Трону Черепов, не прорубал себе путь в Сад Нургла в поисках покровителя. Он никому не присягал. Боги не заслуживали доверия. Они давали человеку все, что он желал, даже когда он молил их остановиться.

— На колени, — громыхнул Архаон.

— Боюсь, не получится — с коленом проблема, — ответил Канто, но слова еще срывались с его губ, а он уже опускался на брусчатку.

Вокруг еще кипел бой, но здесь, в этот миг, на него надавила ужасающая, тяжелая тишина. Лязг войны стал далеким и приглушенным. Канто нарочно не поднимал глаза, зная: если поглядит вверх, что-то с бескрайних голодных небес посмотрит в ответ на него. Впервые боги увидят его. «Ты уже все сделал, дурак, — подумал он. — Ты привлек их интерес и знаешь, что из этого следует».

Хотя на самом деле он не знал. Не знал точно. О, он видел, что бывает в таких случаях, но сам много веков провел, избегая взглядов богов. Он делал достаточно, но никогда — слишком. Достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы преуспеть. Как крыса, прячущаяся на помойке. Сердце сбилось с ритма, доспехи задребезжали.

— Канто Неприкаянный, — произнес Архаон. Он, кажется, удивился. Канто не хотелось размышлять о том, откуда Архаону известно его имя. Наверное, боги шепнули его в королевское ухо. — Ты был с Кровищеволком, а до того — с Церпихором Неписаным.— Архаон чуть наклонил голову. — Говорят, гигантская черепаха Церпихора из железа и хрусталя все еще бродит по Пустошам, разыскивая хозяина.

— Да, говорят, — пробормотал Канто. — И да, разыскивает.

— В наши дни немного осталось людей, не нашедших прибежища в тени одного или другого бога. Но ты держишься особняком. Интересно, из страха или из гордости?

— Из страха, — выдавил Канто.

Глаза Архаона сияли звездами, омывая коленопреклоненного то ли жаром, то ли холодом. Канто словно свежевали изнутри, выворачивали наизнанку, чтобы Всеизбранный мог изучить каждый укромный уголок черной разоренной души.

— Чего ты боишься?

— Смерти. Безумия. Перемен.

Слова сорвались с губ прежде, чем Канто успел удержать их. Они повисли в воздухе, будто ноты песни. Канто буквально ощущал, как усиливается чудовищный интерес, и понимал, что чувствует мышь, пойманная кошкой. Несколькими кошками, на самом деле. А их король смотрел на него, размышляя, куда вонзить когти.

— Я был проклят с первого сделанного мной вдоха. Как и все люди, — почти мягко произнес Архаон. — Мы меняемся каждую секунду, каждый прошедший час, теряя себя, как змея теряет кожу. Цепляться за старое — вот безумие. Рваться против течения — вот безумие. Бояться нечего, Неприкаянный. Сейчас — нечего. Худшее уже случилось. Рога рока протрубили, опоры небес и земли рушатся.

Королевский клинок, вытянувшись, завис над Канто. Тот зажмурился. И увидел свою жизнь — бегство, драки, цвета, звуки — и где-то там, далеко-далеко, услышал медленную поступь черепахи, скитающейся в Пустошах Хаоса, и ощутил вдруг укол необъяснимой грусти.

Что-то прошуршало рядом. Он открыл глаза. Меч Архаона плоской стороной осторожно коснулся его плеча.

— Встань и будь бесстрашен. Встань и найди прибежище в моей тени, Неприкаянный. Мы едем по развалинам, наша победа предрешена.

Меч поднялся, конь Архаона встал на дыбы и забил копытами с оглушительным ржанием.

Время вернулось на круги своя. На пошатнувшегося Канто обрушился шум. Завывавший воин в плаще из волчьей шкуры несся к нему, размахивая молотом. Быстро и ловко вскочив, Канто сделал выпад — и вспорол нападавшему живот. Лишившаяся всадника лошадь с глазами, словно дымчатые алмазы, с истерзанной шипами плотью, проскакала мимо, храпя и брыкаясь. «Как дар богов», — подумал Канто, а рука его уже взлетела, ловя окровавленную узду.

Храм Ульрика

Грегор Мартак поднялся по широкой лестнице к храму Ульрика и удовлетворенно огляделся. Принадлежало ли это удовлетворение ему лично или он разделял его с той силой, что жила теперь в его теле, он не мог сказать, но думал, что Ульрик одобрил бы приготовления Вальтена. Вестник Зигмара не дурак, каким бы ни было его происхождение.

В крытых аркадах и молельнях восточной и западной частей храма он разместил отряды имперских войск, убедившись, что фланги и тылы их позиций хорошо защищены. Основная масса уцелевших сил под командованием Вальтена заняла северный край большой мощеной площади у главного вход в храм. Солдаты стояли перед лестницей плотными рядами, ограниченными крыльями здания. Бойцы Аверланда, Остермарка, Рейкланда застыли в готовности на востоке, их опаленные штандарты хлопали на неестественном ветру, кружившем по улицам Мидденхейма. На западе расположились талабхеймцы — плечом к плечу с солдатами Альтдорфа и Штирланда. Честь занять центральную позицию предоставили хозяевам, которые ожидали надвигавшийся шторм в тени своего бога с алебардами и арбалетами наготове.

Выжившие представители различных рыцарских орденов, избравшие земли Мидденхейма своим погостом, стояли за центральными отрядами. Рыцари Белого Волка, Легион Грифона, рыцари Черного Медведя, рыцари Сломанного Меча — тут находились все. Были и другие, рассеянные по городу, отчаянно пытавшиеся удержать продвижение орды или бросавшиеся в самоубийственные контратаки. Рыцарские ордены всегда были военной мощью Империи, ее могучим кулаком, и в эти последние часы бойцы твердо намеревались нанести столько ударов, сколько будет возможно, даже если это приведет их к погибели.

На верхних ступенях, перед дверями храма, развернулись остатки некогда гордой Великой Батареи Мидденхейма. Сюда собрали все пушки, спасенные со стен и укреплений города, выстроив их так, чтобы поливать огнем и осыпать снарядами врага, от поступи которого уже подрагивала улица.

Мартак присоединился к группе людей наверху лестницы, перед батареей. Разношерстная команда капитанов, сержантов, ландскнехтов-наемников затеяла напряженный спор. Некоторых из них Мартак узнал — включая Торбена Баденова с волосами чернее воронова крыла, мариенбуржца Эдварда ван дер Крааля на деревянной ноге и грубияна Воланда, межевого рыцаря из Тилии. Рядом Аксель Грейсс горячо обсуждал что-то с двумя своими коллегами, Великими магистрами, Николаем Достовым из Легиона Грифона и Вольгом Штаалем, прецептором ордена Черного Медведя. Последний кивнул в сторону Мартака, заметив:

— Смотрите, и Мартак здесь. Ситуация спасена.

Грейсс повернулся и коротко глянул на Мартака.

— Рад, что ты смог присоединиться к нам, чароплет, — буркнул он и снова обратился к своим собеседникам: — Расскажи ему то, что сообщил мне, Штааль.

Достов и Штааль обменялись взглядами. Неприязнь Грейсса к Мартаку была общеизвестна, и маг предполагал, что внезапное желание Великого магистра позвать его на спешно собранный военный совет удивило прочих. Как и Грейсс, все они достигли преклонных лет. Достов, седоусый кислевит в ламинарном доспехе со знаменем за спиной в форме пары крыльев, говорящем о принадлежности воина к Легиону Грифона, был худ и угрюм. Штааль же, напротив, походил на бочонок с ножками. В серых, точно присыпанных пеплом доспехах и изодранном плаще из медвежьей шкуры он напоминал очень жирного и потасканного медведя.

— Эчендорф мертв. Взял своих рыцарей и попытался расправиться с главной тварью, несчастный дурак, — пробормотал Штааль.

Достов нахмурился, но ничего не сказал. Грейсс фыркнул.

— Не жалей его. Он рискнул — и проиграл. Мог ведь и победить.

— Я жалею не его, — отрезал Штааль. — Я жалею нас. У нас были бы он и его люди, Аксель. А он принес всех в жертву безрассудному стремлению к славе. Каждый меч на счету, а он и сам погиб, и добрых бойцов прихватил с собой.

— Какая Разница, где они умерли? — зарычал Грейсс, ощетинившись. — Для того они — мы — и здесь, старый жирный дурак. Чтобы бороться и погибнуть, чтобы подарить императору еще день жизни. Мы обескровливаем врага. И только.

— Нет.

Повернулись все как один, включая Мартака. Частица Ульрика внутри него дернулась, когда маг увидел поднимавшегося по ступеням Вальтена. Внизу новоприбывшие солдаты спешно втискивались в шеренги.

— Нет, мы не просто жертвы, магистр Грейсс. В конце — быть может. Когда война завершится, книжники, которые станут описывать события этих дней, вероятно, назовут нас так. Но здесь и сейчас мы являем собой нечто гораздо большее.

Троица Великих магистров отступила, пропуская Вальтена, который, окинув взглядом храм, вновь посмотрел на стариков.

— Здесь и сейчас мы — Империя Зигмара. Здесь и сейчас мы Город Белого Волка. Мидденхейм стоит. А пока он стоит, стоит и мир.

Он повысил голос, и у подножия лестницы гомон людей, готовившихся к войне, затих. Мартак осознал, что взгляды всех, кто собрался на площади, устремлены сейчас на них.

Когда внизу раздались радостные возгласы, Вальтен повернулся к Мартаку и остальным. Грейсс и его товарищи-рыцари глядели на молодого человека так, словно вдруг впервые поняли, что Вальтен — не просто выскочка-кузнец в одолженных латах, но нечто совершенно другое. Вальтен встретил взгляд Мартака. Та часть мага, что была Ульриком, уловила в стоявшем перед ним человеке искру… иного. Всего лишь искру, но способную вырасти в ревущее пламя. Пламя, которое очистит камни Фаушлага от покрывшей их грязи. Если только хватит времени.

Но едва эта мысль мелькнула в сознании чародея, улыбка Вальтена померкла, став печальной. Вестник Зигмара чуть заметно покачал головой — Мартак знал, что увидел жест один лишь он. И Ульрик в его душе скорбно завыл.

Грейсс откашлялся, прочищая горло.

— Неплохая речь, кузнец. Но одних речей недостаточно, чтобы мы увидели следующий рассвет.

Вальтен повернулся к старому рыцарю.

— Нет, тут нам придется довериться альтдорфской стали, нульнскому пороху и мидденхеймской отваге. — Он умолк, словно подводя какие-то итоги, потом продолжил: — Мы надеялись, что Фаушлаг защитит нас. Что стены Мидденхейма удержат врага в течение недель, если не месяцев. — Он обвел взглядом всех собравшихся офицеров, останавливаясь на каждом по очереди. — Мы надеялись, что император сможет объединить остатки Империи из Аверхейма и, возможно, даже помочь нам здесь. Что вместе мы сумеем прогнать врага обратно в Пустоши. — Он усмехнулся. — Теперь это выглядит не слишком вероятным.

Штааль фыркнул, несколько капитанов ухмыльнулись. Грейсс и Достов нахмурились. Даже Мартак не удержал хриплого смешка. Он ощущал, как внутри него неодобрительно рычит Ульрик: бог-волк не был по природе своей фаталистом. И чувства юмора не имел.

— Враг уже в городе. Сейчас мы можем надеяться лишь на то, что выдержим силу его ярости и, когда он истощится, сломаем ему хребет, — продолжал Вальтен, глядя на Мартака. — Если получится втянуть Архаона в бой, тогда у нас появится шанс. Если Трехглазый король падет, его армия рассыплется. Возможно, пожарище и поглотит Мидденхейм, но если это цена победы, то она невелика.

В душе Мартака, соглашаясь, рыкнул Ульрик, и Вальтен слабо улыбнулся, словно услышав голос бога. Интересно, много ли видел Вестник? Если они выживут в предстоящем бою, Мартак спросит его об этом. Раздался рев боевого рога, и маг повернулся.

— Похоже, с первой частью плана проблем у нас не будет, — пробормотал он.

На южном конце площади появился неприятель. Северяне в черных доспехах что-то распевали и ревели, стучали оружием и яростно потрясали щитами, создавая чудовищный шум. Где-то в глубине их рядов грохотали барабаны. Вокруг скакали демоны, забрасывая стоявших перед храмом Ульрика солдат бессвязными угрозами. На флангах орды шагали зверолюды — закинув головы, они вливали в страшную какофонию рев и визжание. Однако, хотя число врагов росло, они и не думали пересекать площадь и кидаться в атаку.

— Они ждут прибытия хозяина, — сказал Вальтен.

Он разглядывал неприятельские ряды, словно ища Архаона.

— Право первого укуса предоставляется самой крупной собаке, — пробормотал Мартак.

Он чувствовал, как собирается внутри него сущность бога-волка, и готовился к выбросу его ярости. Дыхание вылетало изо рта белесыми клубами, и те, кто стоял рядом, нервно отступали.

Внезапно воздух всколыхнуло оглушительное хлопанье крыльев — словно сотни тысяч ворон выбрали этот миг, для того чтобы взмыть над площадью. Люди на ступенях закричали, объятые тревогой, стиснули головы, зажимая уши, опасаясь за сохранность барабанных перепонок. Даже Вальтен немного оторопел, когда воздух пошел зыбью, наполнившись тенями пикировавших птиц. Один лишь Мартак сохранил присутствие духа.

Глаза его сузились, а рука, взлетев, перехватила конец копья за миг до того, как оно вонзилось бы в грудь Вальтена. Шумные юркие тени разделились, и стал виден тот, кто ударил копьем, — ощерившийся зверолюд с огромными черными крыльями за широкой спиной. «Малагор, Предвестник Бедствий, Любимец Темных Богов», — прорычал в сознании чародея голос Ульрика. Вольно или невольно, но Мартак тоже оскалился и зарычал на Малагора. Долгое мгновение человек и зверь, застыв, смотрели друг на друга. Рука Мартака, медленно отклонявшая копье, дрожала. Крылья Малагора тяжело ударили раз, второй, будто помогая толкать оружие вперед. И вдруг, отказавшись от борьбы, существо с громовым раскатом исчезло.

А собравшиеся на той стороне площади зверолюды внезапно, нарушив строй, ринулись на противника, словно атака Малагора послужила для них сигналом. На бегу они дико ревели и размахивали своим грубым оружием, мчась неорганизованной толпой к сверкающим рядам копий и алебард.

Вальтен встряхнулся, точно вырываясь из сна, — и вскинул молот.

— По местам, братья, капитаны, магистры… Да присмотрят за вами Зигмар и Ульрик, — сказал он, глядя на остальных.

Люди пришли в движение, торопясь на свои позиции, а внизу над шеренгами имперцев уже звенели приказы, били барабаны, трубили рога. Вальтен посмотрел на Мартака.

— Они хотят моей смерти, — пробормотал он. — И не хотят, чтобы их избранное оружие встретилось со мной в бою.

— Что ж, тогда разочаруем их, — прорычал Мартак и, прищурившись, окинул взглядом площадь.

Какое бы безумие ни охватило звериные стаи, оно не коснулось остальной армии Архаона. На лишившихся поддержки, оказавшихся на открытом пространстве зверолюдов градом сыпались арбалетные болты и пули. За спиной Мартака ожили большие пушки. Тяжелые ядра и картечь основательно проредили толпу взбесившихся тварей. В задымленном воздухе стало тесно от разодранных в клочья трупов. Кошмарной горгоне жадно щелкавшей клыкастыми челюстями, пушечное ядро размозжило череп, и она рухнула, придавив с дюжину своих более мелких сородичей.

Ударивший сверху визг оторвал внимание Мартака от бойни на площади. Они с Вальтеном вскинули головы — и увидели убийственный вороний вихрь, обрушившийся на артиллерию. Стрелки кричали от страха и боли, пока Малагор выклевывал глаза и терзал податливую плоть. Предвестник Бедствий, безжалостный и неудержимый, то рассыпался облаком перьев, то возникал снова, но в другом месте, неся ужас и хаос. Тела убитых им еще катились вниз по ступеням, а Малагор уже исчез, оставив после себя громовое эхо хлопающих крыльев.

Вальтен кинулся наверх, сжимая в руке молот, но Мартак удержал его.

— Нет. Я справлюсь с бестией. Ты займись боем.

Вальтен открыл рот, словно собираясь ответить, затем кивнул, повернулся и побежал — только теперь вниз. Мартак сжал и разжал кулаки, так что захрустели суставы, потом прикрыл глаза. Ноздри его трепетали, втягивая запах Малагоровой магии. От твари несло смрадом клубящихся энергий, пропитавших тучи. Не открывая глаз, Мартак повернул голову в одну сторону, потом в другую, отслеживая метания Малагора над имперским войском. Люди гибли повсюду, где бы ни садилось чудовище, но его, казалось, совершенно не волновало, что и его союзников убивают нещадно, поскольку нападал он наугад, не заботясь о том, чтобы облегчить продвижение зверолюдам.

Однако ярость тех не имела себе равных, и они, прорвавшись сквозь огневой заслон, врезались в ряды имперских войск. Люди превосходили чудовищ численностью, значительно превосходили, но Мартак знал, что бестий это абсолютно не волнует. Детей Хаоса толкало вперед убийственное исступление, они жаждали лишь отведать крови врагов.

«Там!»

Мысль скользнула в сознании, и веки Мартака распахнулись. Голова болела от хлопанья крыльев — повернувшись, он увидел вихрь перьев, падавший на Грейсса и его рыцарей. Мартак кинулся вниз по ступеням, заведя одну руку за спину. Потом остановился и резко выбросил руку вперед. Зазубренное янтарное копье, покрытое льдом, со свистом ушло в воздух.

Туча теней-воронов издала единый крик, и что-то косматое, вывалившись из общей кучи, рухнуло на лестницу. Мартак поспешил к месту падения, вцепился в древко наколдованного копья и пригвоздил пытавшуюся подняться жертву к камню. Малагор взвыл в агонии, тщетно царапая скользкий лед. Кровь его расплескалась по ступеням, образовав лужу наподобие крыльев какой-то гигантской зловещей птицы. Мартак навалился на копье всем весом. Обмороженная плоть Малагора почернела, кровавая пена на губах обернулась ледяной коростой. Он смотрел на Мартака, а колдун бесстрастно отвечал на взгляд врага.

Разочарованно заскулив, Малагор откинулся на спину и застыл неподвижно. Мартак отступил на шаг. Внизу ярость зверолюдов уже почти исчерпала себя. С мрачным удовольствием Мартак следил за тем, как Вальтен расправлялся с минотавром: первый удар поставил чудовище на колени, второй же напрочь снес бычью голову, и та покатилась по мостовой. Уцелевшие зверолюды пустились в бегство.

Вальтен развернул лошадь и поскакал назад к своему войску. Объезжая ряды, он говорил с солдатами, успокаивая их. Шутка тут, доброе слово там… Бог внутри Мартака с удивлением наблюдал за тем, как люди, всего минуту назад преисполненные гнева и страха, выпрямляют спины и вновь смыкают щиты. Рваные дыры, проделанные в шеренгах зверолюдами, исчезали; на смену павшим пришли, закрывая бреши, свежие силы. Поникшие знамена с приближением Вальтена возносились высоко над стеной щитов, притягивая взгляды людей. Вальтен заговорил, и его слова почти тут же заглушили радостные возгласы.

«Кто он?» — пробормотал Ульрик. Мартак улыбнулся.

— Кузнец, — тихо произнес он.

Война была наковальней Вальтена, и окажись мир послушнее, возможно, он сумел бы выковать нечто более крепкое из руды, подкинутой ему Концом Времен. На долю секунды Мартак почти разглядел... мир сияющих башен и процветающих людей. Где ни одна женщина не бросала в лесу своего ребенка-калеку; где ни один мужчина не боялся бы порченой воды настолько, что предпочитал медленную смерть от пьянства глотку из Рейка. Где людским городам не грозили воющие орды северян и орков.

Ульрик зарычал, и улыбка соскользнула с губ Мартака. Такой мир не радовал бога войны, зимы и горя.

— Но нам об этом беспокоиться ни к чему, а? — спросил маг себя самого. — Кружение мира замедляется, а вскоре и вовсе остановится.

Вальтен подъехал к подножию лестницы, и Мартак спустился к нему.

— Слышал барабаны, Грегор? Думаю, мы привлекли их внимание, — сказал Вальтен. Взгляд его упал на останки Малагора. Помолчав, молодой человек развернулся в седле, оглядев площадь. — Все к лучшему, думаю. Люди одержали победу. И жаждут следующей.

Мартак посмотрел туда же, куда смотрел Вальтен. Орда, собиравшаяся у южного конца храмовой площади, выросла многократно и как никогда походила на кипящую приливную волну черных доспехов, страшного оружия и рваных знамен. Стяги полоскались на ветру, исчезая во мраке узких улиц и кривых переулков Ульриксмунда. Волны шума катились от рядов почитателей Хаоса, захлестывая солдат Империи терзающими уши звуками. Гомон поднимался к небесам, сливаясь с громом, колыхавшим странные тучи наверху, создавая апокалиптическую какофонию, изгонявшую из голов мысли, а из сердец — чувства.

Потом полыхнула молния, и орда вдруг умолкла. Внезапная тишина оказалась хуже недавнего гама. Мартак почувствовал, как ощетинился внутри него Ульрик, и вскинул глаза, пытаясь хоть мельком разглядеть сновавшие за тучами чудовищные призрачные фигуры.

«Они здесь, — прорычал Ульрик. — Явились полюбоваться».

Глаза, огромные и пылающие, как само солнце, зыркнули на Мартака из бреши в тучах, и он, содрогнувшись, потупился. В этом взгляде не было ничего узнаваемого — ничего, кроме бесконечного голода и безумия. Боги Хаоса совершенно не походили на богов людей. Они видели мир еще прахом за миллиарды лет до сотворения, и, завершив дело, вновь увидят его прахом.

На той стороне площади орда заблудших и проклятых разделилась, как расколотое полено. Воины Хаоса, покрытые шрамами варвары, сварливые демоны — все толкались, напирая на приятелей, чтобы создать широкий проход. А по коридору неторопливо двигался черный всадник, зодчий всей боли мира собственной персоной.

Архаон, Владыка Конца Времен, прибыл.

Вендел Фолкер жалел о том, что у него нет времени выпить. Впрочем, времени не было ни на что. Он стоял в середине шеренги имперских бойцов, в заляпанных запекшейся кровью латах и со щитом, изрубленным едва ли не в щепки. Неподалеку застыл Бруннер с палашом на плече. Бывший наемник выглядел совершенно непринужденно, как будто пару минут назад никакая бойня и не бушевала. Остальные люди Вальтена рассыпались по рядам, заполняя дыры или просто разыскивая друзей-знакомых, чтобы встать возле них. А у Фолкера никого не было. Больше не было.

Он прикрыл глаза, пытаясь расслабиться. Худшее еще впереди, и Фолкер не горел желанием это испытать. За спиной слышалось бормотание лекарей и жрецов, укреплявших копья и бинтовавших раны. Слуги Зигмара, Ульрика и даже Ранальда — тут собрались все. Где были при этом их боги — уже другой вопрос.

— Здоров, — буркнул Бруннер.

Фолкер открыл глаза. Орда Хаоса молчала. Их господин, Трехглазый король собственной персоной, явился. Фолкер поднял забрало, чтобы лучше разглядеть короля всех монстров. Бруннер не ошибся — Архаон был здоровенным, выше любого из своих сторонников, ну, за исключением тех, которые маячили над домами. Его доспехи сняли кошмарным светом, воздух вокруг него мерцал, словно само его присутствие вынуждало реальность колебаться, растягиваться и истираться. «Архаон неправильный», — подумал Фолкер. Да, Всеизбранный являл собой самую суть неправильности, скверны, просачивающейся в трещины мира, и внутренности Фолкера скручивались болезненными узлами при виде Владыки Конца Времен, ехавшего на коне сквозь толпу приспешников.

— Как думаешь, сколько мне заплатят за его скальп? — спросил Бруннер.

— Тебя сделают треклятым императором, — ответил Фолкер, не повернув головы.

Архаон не спешил. Земля под копытами его демонического жеребца трескалась и дымилась. Трехглазого короля окружали телохранители из рыцарей Хаоса, и каждый из них был настоящим монстром. Архаон, положив свой огромный меч на луку седла, озирал выстроившуюся перед храмом армию противника.

Фолкер боролся с желанием забиться в дальние ряды. Когда нечеловеческий взгляд Архаона скользнул по нему, он ощутил угнетение и слабость. Клубящиеся тучи над головой сгустились и потемнели — гроза удвоила свою ярость. Пошел горячий дождь — сперва медленный и ленивый, потом свирепый и шипящий. Меч в руке Фолкера потяжелел, собственное хриплое дыхание терзало уши. Архаон выпрямился в седле. Доспехи его скрипели колесами чумной телеги, а когда он заговорил, каждое его слово ввинчивалось в Фолкера до самого мозга костей.

— Я — Последний Миг во плоти. Я стою здесь, на этой горе, и здесь я воссяду на трон. Я стану осью, вокруг которой вращается колесо перемен, и мир утонет в свете нерожденных еще звезд. — Архаон поднял глаза. — Вы чувствуете это, люди Империи, — чувствуете, как дрожит, словно живая тварь, воздух? Чувствуете жар огня, бушующего у врат мира? — Он опустил взгляд на людей. Лицо его скрывалось в глубине шлема, и прочесть по нему что-либо не мог никто. — Конец Времен пришел, и назад дороги нет. Нет ни прошлого, ни будущего, есть только сейчас. Время — кольцо, и оно смыкается на горле мира. — Архаон сжал кулак, подчеркивая свои слова. — Зачем цепляться за осколки Зигмаровой лжи? Нет никакой жизни после смерти. Нет ни награды, ни наказания. Только смерть — или жизнь.

Фолкер моргнул, смахивая с век капли пота. Люди по обе стороны от него ежились и переминались с ноги на ногу, им явно было не по себе. Речи Архаона разъедали решимость почище любой кислоты, лишая и отваги, и воли. Архаон разглядывал людей еще секунду, точно давая время своим словам впитаться, потом заговорил снова:

— Взгляните на небо. Взгляните на улицы. Там трещины в том, что существует, и в том, что существовало. То, что должно случиться, вплотную подошло к порогу времени. Мир был и остается всего лишь задержавшимся мгновением. Каплей крови, повисшей на острие меча. А сейчас эта капля падает, чтобы расплескаться.

Архаон вскинул клинок, и по сверкающему лезвию пробежал огонь.

— Этот меч. Ваша кровь. Ваш век прошел. Бледная маска человеческого существования сползает, обнажая язвы, что скрывались под ней. Почему бы не сорвать ее разом, а потом насладиться последними часами: криками, кутежами, резней и вкусом крови умирающего мира.

Люди забормотали. Моргали лихорадочно блестящие глаза. Языки нервно облизывали губы. Фолкер содрогнулся, пытаясь отогнать окутавший мысли туман. Архаон, казалось, сиял ядовитым светом, точи маяк, скликающий домой всех детей мира. Части Фолкера хотелось последовать за ним, куда бы он ни вел, поддаться отчаянию и гневу, смыть все воспоминания о Хельденхаме и Альтдорфе в крови. Он опустил глаза — и взгляд наткнулся на выгравированные на кирасе коронованный череп и буквы «КФ», инициалы Карла Франца.

Из забытья его вырвал рев рогов. Люди вокруг трясли головами, выпрямлялись, оглядывались… Сквозь строй вел свою лошадь Вальтен. Он выглядел усталым, как и все, но не ослабевшим. Не изможденным. Когда он заговорил, голос его легко перекрыл шум дождя, разнесшись по всей площади, от одного крыла армии до другого.

— Он прав, братья, — проговорил Вальтен. — Вся история сошлась сейчас к этой точке. Все сказки, песни и саги вели к этому дню, этому часу, этому мигу. Мы стоим в тени героев и богов, их ладони лежат на наших плечах, подталкивая нас в одну сторону… или в другую. — Сказав так, он повернулся к Архаону. — Но только от нас зависит, кого мы услышим. Нам дали этот день для того, чтобы мы оказали сопротивление. Чтобы захлопнули двери мира перед мордой зверя, который сожрет все, что нам дорого. Нам дали это мгновение, чтобы мы показали зубы. Показали свой гнев и позволили ему разжечь пламя ярости мира. — Вальтен обвел взглядом ряды солдат. — Пускай тепло этого пламени согреет вас, а его свет отгонит тьму. Или озарит путь к концу мира, если именно этого желают боги. Пусть он очистит камень и поглотит звезды. Пусть жар нашего погребального костра сожжет Темных Богов, прячущихся в тенях, если будет на то воля Зигмара.

Он умолк. И улыбнулся. Улыбнулся спокойно и кротко. Улыбкой кузнеца в своей кузне.

— Но так или иначе… пускай пламя горит, братья.

Последние слова он произнес очень тихо, но их все равно услышал каждый. И не у одного Фолкера вырвался из горла одобрительный крик. Сотни голосов слились в единый, бросающий вызов рев. Небеса подернулись рябью, словно злобных богов наверху сотрясали приступы ярости, порожденные людским кличем.

Архаон поднял меч. Визгливые молнии, ударив в клинок, воспламенили его, озарив площадь болезненно-бледным светом. Владыка Конца Времен напомнил о своем присутствии, и крики смолкли. Фолкер присел, прячась за щитом от заблудших искр, подползших к его ногам.

— Так кончается мир, — пророкотал Архаон. — Так мир начинается. Пускай зазвенит мое имя, и пускай содрогнутся сами горы. Я пришел за гнилым сердцем вашей Империи и не уйду, пока не почувствую, как оно остановится в моих руках. Беги и умри, или оставайся и умри, мальчик с молотом, но умрешь ты все равно.

Он раскинул руки, словно приглашая противника напасть.

— Смерть — небольшая цена за победу, — сказал Вальтен. Говорил он спокойно, уверенно, голос его легко разносился над площадью. — И наша победа предрешена самими небесами. Не один ты распутываешь плетенку мира. Скачи домой, скачи назад в свою тьму. — Он вытянул руку с молотом, точно показывая, куда посылает врага.

— Я дома, — прорычал Архаон. — И от меня не отделаешься.

Король натянул поводья своего чудовищного скакуна, поднимая зверя на дыбы, потом вскинул клинок и резко опустил его, точно держал не меч, а топор палача, рубивший шею Мидденхейма.

С ревом, от которого содрогнулся даже Фаушлаг, армия Архаона рванулась вперед.

Убийца Королей опустился — и Владыка Конца Времен, пригнувшись к седлу, пришпорил жеребца-монстра, возглавив атаку. Канто, окруженный со всех сторон мрачными фигурами Мечей Хаоса, волей-неволей последовал за Архаоном.

Канто наклонил голову и подался вперед, так что тело его легло почти параллельно шее новообретенного скакуна. Животное непрестанно бубнило что-то, вроде бы по-тилийски, изрыгая то ли проклятья, то ли какие-то команды, и рвалось вперед, выворачивая копытами из земли солидные комья. Канто пытался подстегивать лошадь, но та лишь забормотала громче да попробовала цапнуть его за сапог, поэтому он решил: будет довольствоваться тем, что держится в седле, и позволит животному делать то, что тому хочется.

Вцепившись в поводья, он рискнул оглянуться. Вся орда Хаоса двигалась за Мечами. Воины Хаоса из сотен различных отрядов и банд неслись за своим предводителем, сотрясая площадь свирепостью атаки. Дикие варвары, вопя, бежали наравне со всадниками. Своры уродливых псов-мутантов с сумасшедшим лаем скакали по брусчатке, следом, кувырком и вприпрыжку, спешили демоны. На востоке Канто заметил огромного мясорубника, который рвался вперед напролом и разбрасывал незадачливых варваров, стремясь быстрее добраться до врага. Вокруг его могучей фигуры с визгом и воплями сновали тараторившие что-то отродья Хаоса. За передовыми частями катились, волна за волной, северяне — столько, что весь Мидденхейм можно было бы похоронить под трупами, если бы это требовалось для победы.

Канто услышал грохот, повернулся и увидел вспышки наверху храмовой лестницы. Как только орда пошла на штурм, имперская артиллерия открыла огонь. Глухо хлопали мортиры, басовито бухали пушки, отрывисто взрыкивали огнеметы. Справа шквал снарядов обрушился на остатки Головорезов, разрывая бывших соратников Канто в клочья. Ядра врезались в плотные скопища тел, губя варваров. Осами жужжали в воздухе арбалетные болты, выбивая из седел всадников и пронзая псов, застигая тех в прыжке. Несмотря на то что пространства было заметно больше, ситуация неприятно напоминала недавний марш по виадуку.

Рванув поводья, Канто заставил своего скакуна податься чуть в сторону, едва избежав столкновения с катившимся розовым ужасом, которого в брызгах мерцающих разноцветных пылинок разорвало на пару застонавших синих. Где-то позади протяжно взвыл рухнувший, как подрубленный, порченный Хаосом гигант. Земля под копытами коней содрогнулась от падения огромного тела, раздавившего с десяток невнимательных варваров.

Но ничто из этого не имело значения. Тел набралось много, слишком много, их запросто можно было швырнуть в пекло сражения — и забыть. Повсюду вокруг Канто завывавшие кургане, эслинги и тахмаки мчались по истерзанным телам мертвецов, взбираясь на груды трупов и съезжая по ним, лишь бы скорее добраться до противника. Рычавшие долганы на косматых лошадках скакали рядом с кхазадами и коневодами Кула. Квеллиги, агхольцы, бьернлинги рвались вперед, в горнило вражеского огня, их широкие, ярко размалеванные каплевидные щиты топорщились древками сломанных арбалетных болтов и щепами, окружающими дырки от пуль. Укрытые масками сектанты из теплых южных земель неслись так же неистово, как и их союзники с сурового севера, балахоны цвета запекшейся крови развевались за их спинами, они размахивали круглыми щитами с бронзовыми накладками и громогласно славили Повелителя Черепов.

Конец был столь же неизбежен, как летняя гроза или зимняя вьюга. Канто выхватил меч, когда его лошадь перепрыгнула изломанное тело мутанта-огра, и ощутил где-то в желудке ледяную тяжесть. Так или иначе, происходящее здесь определит судьбу всех и вся. «Смерть или слава», — с горечью подумал он, скача следом за Мечами Хаоса.

Приблизившись к рядам имперцев, Канто вдруг почувствовал ужасно знакомый звенящий зуд в затылке. Где-то за вражеским строем обрел форму и поднялся над головами солдат кружащийся белый вихрь. Вместе с ним встала фигура в мехах, неистово жестикулируя длинными руками. Хриплый голос выплюнул резкие слова силы, и из циклона ударил залп сверкающих льдинок. Канто услышал пронзительный визг и увидел огромную стаю белых ворон с клювами и когтями из чистого льда, которая неслась к Архаону — и, кстати, к нему самому.

Птицы выбили из седел всадников по обе стороны от Канто. Сам он пригнулся — и почувствовал, как когти скрежетнули по шлему и кирасе. С оплечья сорвали череп. Щит он потерял вскоре после того, как они вошли в город, и сейчас ругал себя за то, что не позаботился подобрать другой. Взревев и пришпорив скакуна, Канто завертел над головой мечом, пытаясь отогнать ледяных тварей. Мельком он заметил Архаона — за несколько секунд до того, как Владыка Конца Времен, подобно молнии, врезался во врага.

Стена щитов взорвалась, точно приняв на себя пушечный залп. Никто и ничто не могло остановить или задержать Архаона, и, куда бы ни обратил он взгляд, люди умирали. Канто и остальные присоединились к Королю мигом позже. Кричавших солдат сшибали с ног, клинки рыцарей Хаоса с легкостью рубили нагрудники, щиты и головы. Канто сражался механически, без особого пыла. Каждый удар, точно перевернутая страница, приближал их к концу. «Но ты же этого и хотел, Неприкаянный, — подумал он. — Конца безумия».

Так, пожалуй, мог бы сказать граф Мордрек. В иных обстоятельствах одно лишь это заставило бы Канто махнуть на все рукой, но сам процесс убийства принес с собой какую-то странную ясность, означающую то ли желанное бегство от битвы и глаз богов, то ли начало конца…

Когда Канто впервые сделал выбор и поднял оружие против своих товарищей, казалось, что он никогда не устанет от боя и наград, которые можно купить ценой крови. Но нескольких веков, заполненных одной лишь резней, достаточно, чтобы пресытить любого, особенно сына торговца специями из Нульна. Он соскользнул с колеса судьбы и уже не оглядывался.

А ведь когда-то, давным-давно, все казалось таким понятным. Скорый триумф Темных Богов не вызывал сомнений. Но он никогда не переставал спрашивать себя, какую форму может принять этот триумф. Боги не были ни полководцами, ни вождями племен, которые удовлетворились бы землями и рабами в качестве трофеев. Боги жаждали заполучить души и полюбоваться разрушением, а ни то, ни другое Канто особо не привлекало.

Запад имперских шеренг вдруг взорвался жуткой какофонией звука и света; эхо громовых раскатов едва не вышибло Канто из седла. В воздухе запахло магией, и над левым флангом Империи разразилась огненная буря. Охваченные пламенем люди вопили, одежда на них вспыхивала и сгорала без остатка, кожа плавилась, как топленое масло. Оружие оплывало, скручивалось кошмарными формами, а то и вовсе испарялось бесследно. Смертоносная колдовская зыбь распространялась, забирая жизни всех, оказавшихся у нее на пути.

Но в центре стена из щитов все еще держалась, к большому разочарованию Канто. Себя он обнаружил окруженным угрюмыми мидденландцами и завывавшими, облаченными в дерюгу флагеллантами. Цепи и алебарды тыкались в его доспехи со всех сторон, и казалось, что сколько бы человек он ни прикончил, всегда появятся новые. Внезапно узел смерти вокруг него начал распутываться под напором... Трехглазого короля. На дикий взгляд Канто Архаон ответил коротким кивком:

— Сражайся жестче, Неприкаянный. У нас еще есть куда идти.

Глаза Архаона сверлили Канто, словно Владыка Конца Времен прочел его недавние мысли. Сжимавшая меч рука Неприкаянного дернулась, и в его сознании мелькнула картина: его клинок, проскальзывающий в зазор между шлемом и латным воротником Всеизбранного. Какие-то горбатые тени толкались на границе поля зрения, чьи-то когтистые лапы будто легли на плечи и предплечья, готовые направить клинок... куда?

Канто почувствовал, как прорастает в нем зерно паники, и вспомнил вкус воздуха в тот далекий, но никогда не становящийся слишком далеким момент, когда в его власти оказался человек по имени Магнус, а он выбрал не славу, но неприметность. Однажды ему выпал шанс заслужить награду богов. А он предпочел их раздражение и безразличие.

И вот — еще возможность. Как будто один и тот же момент преследовал Канто все эти века и теперь настиг его. Он почти слышал триумфальный вой мгновения, протискивавшегося к нему меж острых копий и развевавшихся знамен. «Беги и прячься или останься и дерись, Неприкаянный, — твой назначенный час наконец пробил», — раздавался в его голове чей-то шепот. Чей, его или Архаона? Да и человеческий ли это был голос вообще?

И, что гораздо важнее, к какому выбору он его подталкивал?

Архаон отвернулся и принялся прорубать себе путь дальше. Его жуткий меч поднимался и падал, издавая вой грешника, обрубая короткие судьбы и пожирая надежды. Канто посмотрел на клинок в своей руке — и с резким криком, вогнав колени в бока лошади, рванулся следом за Архаоном.

Храм Ульрика

Грегор Мартак развернулся и его покрытые льдом руки вошли в мягкое брюхо квохтавшего демона. Розовый ужас заверещал, распадаясь на два ужаса синих, поменьше, но пальцы Мартака поймали тварей прежде, чем те успели полностью сформироваться, и набили их разинутые пасти льдом и янтарем. Демоны, издавая слабые дребезжащие стоны, испарились, и Мартак переключил внимание на другие дела. Внутри него, в темнице души металась, стукаясь о стены, искра Ульрика, завывая: «На запад, на запад!»

— Разве здесь тебе недостаточно врагов? — рявкнул маг.

Ледяная крупа, сорвавшись с его ладоней, понеслась к слюнявому троллю Хаоса. Замороженный увалень рухнул — и разбился на дюжину осколков. Брешь, образовавшуюся на месте тролля, тут же заполнили северяне, с самоубийственной храбростью бросившиеся к магу. Мартак, чей разум кружила ярость угнездившегося в нем бога, поспешно воздвиг щит из янтарной изморози, блокировав первый удар. Потом, повинуясь скупому жесту чародея, щит преобразился, расколовшись на множество острых копий. Несколько нападавших упали, пронзенные насквозь, остальные отпрянули. Мартак шагнул вперед, собираясь с силами, и снова взмахнул рукой. Копья вспучились, расщепились с треском и обернулись клекочущими ястребами, каркающими воронами и даже парочкой колибри с ядовитыми жалами.

Стая колдовских созданий оттеснила варваров, как он и надеялся. Тяжело дыша, маг тоже отступил. Имперские войска сомкнули ряды, загородив его и подарив несколько бесценных секунд, чтобы перевести дыхание. Он устал — устал сильнее, чем когда-либо. Болел каждый мускул, тело ощущалось выжатым досуха винным бурдюком. Нести в себе бога оказалось весьма нелегко, и Мартак со звериной уверенностью осознавал: даже если они сегодня победят, холодный огонь Ульрика все равно сожжет его дотла. Что бы ни случилось здесь и сейчас, Грегор Мартак — мертвец.

Он слабо улыбнулся. Продолжительность его жизни сошла практически на нет в тот момент, когда он стал Верховным патриархом. А уж в военное время... В первой битве за Альтдорф он мог погибнуть раз десять, а город пал почти два года назад. Маг встряхнулся всем телом, как собака, вылезшая из воды, и принюхался, уловив гниловатый душок — что-то вроде смеси скисшего молока и лежалых фруктов, признак порочного колдовства. Что ж, Мартак уставился на запад, как и требовал Ульрик.

При виде бушевавшего на левом фланге имперского войска ада глаза его расширились. Мартак услышал крики людей и хохот демонов, и понял: если не противопоставить что-то поганому колдовству, весь фланг вскоре рухнет. Выругавшись, маг огляделся в поисках Вальтена.

Вестник Зигмара сидел на коне неподалеку, рядом с ним были Грейсс и прочие командиры. Доспехи Вальтена покрылись вмятинами и копотью, сам он выглядел печальным и осунувшимся. Он дрался в авангарде в первые страшные мгновения атаки, но необходимость просто заставила его отступить за стену щитов. Теперь он пытался организовать контратаку — с Грейссом, Штаалем и оставшимися рыцарями.

Мартак поспешил к ним.

— Тогда мы проскачем насквозь, — говорил Грейсс, когда чародей приблизился. — У мидденхеймцев крепкая закалка, мальчик, и вынужденные жертвы нас не остановят.

— Есть разница между вынужденными жертвами и глупостью, — возразил Вальтен. Впервые с тех пор, как Мартак встретился с ним, Вестник Зигмара выглядел рассерженным. Он словно нависал над рыцарями. — Это наши люди, Грейсс, и ты не должен относиться к ним лишь как к препятствиям на пути к славе. Они не пешки, которыми жертвуют, и не орудия, которые отбрасывают. — Вальтен уже рычал. — Они люди. Мои люди.

— Люди гибнут в бою, — заметил Достов.

Что ж, ясно, чью сторону принял Великий магистр Легиона Грифона. Впрочем, кислевиты никогда не отличались особой сентиментальностью.

— Люди гибнут, но не загнанные, будто псы, собственными командирами, — отрезал Вальтен и поднял Гхал-Мараз. — И я лично размозжу череп всякому, кто еще хоть раз упомянет при мне «вынужденные жертвы». — Он повернулся в седле и заметил Мартака: — Грегор, что?..

Маг, собиравшийся рассказать Вальтену, что он видел на западе, почувствовал, как еще не рожденные слова умирают у него на губах, когда в грохот артиллерии на верхних ступенях вторгся новый звук. Из глубины храма неслись крики и лязг оружия, смешиваясь с треском выстрелов и кошмарным визгом. Вальтен и прочие закинули головы, глядя на главный вход в Храм Ульрика, а артиллеристы уже торопливо разворачивали пушки.

— Что они делают? — прорычал Грейсс. — Враг не там!

Мартак не стал напоминать Грейссу, что тот уже говорил нечто подобное прежде — и тоже ошибался. Грязные, окровавленные солдаты, остатки храмовых гарнизонов, в панике выбегали из главных дверей, мешая артиллеристам. Их преследовали вооруженные крысы-великаны, набросившиеся на спасавшихся бегством солдат и орудийные расчеты. Враги опрокинули большие пушки, и те закувыркались вниз по лестнице. Лафетные станки превратились в щепки, из которых разве что спички делать. Пули стрелков-скавенов насквозь прошивали стволы пушек нульнской закалки. Досталось и пороховым бочкам — страшный взрыв покачнул храм от купола до фундамента, убивая и людей, и скавенов, и крыс-великанов, и лишь сообразительность и магия Мартака не позволила ударной волне добраться до Вальтена и других офицеров.

Когда янтарный щит, затрещав, рассыпался, Мартак увидел новый поток крысолюдов, катившийся по горящим остаткам Великой Батареи. Штурмовые и клановые крысы неслись вниз по ступеням храма визжащей рекой. Вальтен выругался и обратился к Грейссу:

— Держите оборону. Я разберусь с хищниками. — Не дожидаясь ответа угрюмого рыцаря, он повернулся к Мартаку: — Грегор, ты можешь?..

Мартак покачал головой:

— Западный фланг гибнет. Демонический огонь пожирает площадь, я нужен там. — Он горько улыбнулся: — Я пришел просить помощи.

Теперь покачал головой Вальтен. Он медлил, и Мартак на секунду увидел не Вестника Зигмара, а наивного молодого кузнеца, с которым так много месяцев назад его познакомил Гусс.

— Похоже, наше путешествие подходит к концу, — сказал Вальтен, пытаясь перекричать грохот битвы. — С тех пор как исчез Лютор, я не раз полагался на твой совет. Рад был звать тебя другом, Грегор.

Низко наклонившись, Вальтен протянул ладонь. Теперь замешкался Мартак. А потом обменялся рукопожатием с Вестником Зигмара. Вальтен улыбнулся и выпрямился.

— Не думаю, что мы еще встретимся, друг мой, — произнес он.

Развернувшись, он дернул поводья и галопом поскакал к лестнице навстречу надвигавшейся угрозе. Мартак снова заколебался, но лишь на миг, — и, зарычав, двинулся на запад — куда быстрее чем свойственно обычному человеку. Крики Грейсса маг проигнорировал. Бежал он легко и ровно, ибо шаги его направлял Ульрик, и стремительно приближался к шеренгам, терзаемым демоном. На ходу он мысленно перехватил блуждающие ветра магии и притянул их к себе.

«Я слабею, сын Мидденхейма, — пробормотал Ульрик. — Вскоре моя искра потухнет, и ты рассыплешься хладным пеплом».

— Тогда заберем с собой побольше врагов, — рявкнул Мартак. — Или предпочитаешь заползти в нору и сдохнуть?

Услышав негодующее щелканье челюстей бога, маг удовлетворенно оскалился. Оттолкнув парочку копейщиков, он обнаружил прямо перед собой пляшущее многоцветное адское пламя. Крики ужаса наполняли воздух: люди горели и умирали или, того хуже, менялись. Мерцающие демоны скакали за огненными языками, хихикая и распевая.

Солдаты вокруг него расступились, и Мартак, раскинув руки, призвал всю силу, которую только мог одолжить ему Ульрик. Жар пламени ослаб, и Мартак одним резким жестом погасил его вовсе. Тело чародея раздувала энергия привлеченных им ветров магии, которые поддерживали едва теплившуюся божью искру.

Закинув голову, Мартак выл заклинание за заклинанием. Демоны вопили, пронзенные покрытыми льдом янтарными копьями. Кто-то из них застывал, мгновенно замороженный, кого-то разрывали в клочья ледяные ветра. Атака демонов захлебнулась, разбилась об объединенную ярость человека и бога, и на миг Мартаку показалось, что он способен сейчас изгнать всех демонов с поля боя.

Ульрик предупреждающе взвыл, и Мартак резко обернулся, мановением руки превратив воздух над собой в плотный щит, поскольку сверху на него хлынула волна колдовского огня. Что-то гигантское и крылатое рухнуло вниз, едва не раздавив Мартака. Маг метнулся в сторону, пытаясь не думать о людях, которые остались корчиться в когтях огромного демона. Пошатываясь, он выпрямился.

Две пары белесых, как будто слепых глаз пялились на него, два жутких клюва щелкали, издавая каркающий смех. Две длинные, поросшие перьями шеи покачивались в такт с хлопаньем недоразвитых, но мощных крыльев демона, бросающих на мага черную тень. Мартак узнал тварь, хотя никогда раньше не видел ее. Кайрос Судьбоплет, двухголосый оракул Изменяющего Пути.

— Ульрик, человек и бог. Мы видим тебя, бог-волк. Мы видим тебя, укрывшегося в этой норе из мяса и крови. Выходи, маленький божок… Выходи и прими то, что назначено тебе судьбой, — проскрипел демон слаженным дуэтом с самим собой.

Мартак почувствовал, как Ульрик дернулся внутри него. Даже бог, выходит, не мог устоять перед обвинением в трусости.

— Ты не судьба, — взревел маг, не зная, его ли это слова или Ульрика. — Ты ее раб, как и все мы. — Стужа завихрилась вокруг его сцепленных пальцев. — Ты лишь осколок безумного рваного сна. Квохчущая дряхлая тень, строящая козни самой себе, потому что слишком близорука, чтобы разглядеть, как просторен мир.

Он взмахнул руками, выпуская на волю заряд зимней энергии.

Кайрос вздрогнул и злобно закаркал. Огромные крылья демона захлопали, клювы защелкали, выплевывая шипящие заклятья. Воздух вокруг Мартака стал омерзительно сальным, в нем заклубились чудовищные фигуры, которые проходили сквозь убегавших солдат так, словно никаких людей и не было вовсе. Вокруг невидимой оси завращались пятна болезненного света.

— Мы видели, что ждет нас всех, бог-волк. Это прекрасно, и это ужасно, это разрушит все и создаст по-иному. Земля треснет, небеса сгорят, все завершится — чтобы начаться заново. Зачем же ты борешься и огрызаешься? — прокаркал Судьбоплет.

Странный вой зазвенел у Мартака в ушах, невидимые руки ухватили мага, пытаясь утащить во Владения Хаоса. Если бы он оставался только собой, то поддался бы — и пропал. Но сейчас он был чем-то большим. И был не один.

Ульрик взревел, и Мартак взревел вместе с ним. Мускулы человека напряглись, и он вырвался из незримых рук. Из пальцев его проросли янтарные когти, и он полоснул ими по морщинистой груди Судьбоплета. Чистая магия хлынула из ран зарычавшего демона. Клювы-близнецы дернулись к отпрянувшему Мартаку.

— Что ты сделал, наглец? — каркнул Судьбоплет. — Ты должен был умереть. Мы видели это!

Демон вскинул свой жезл и с яростью прочертил им дугу. Мартак, чьи мышцы переполняла сила последнего бога человечества, перехватил жезл на лету — и ухмыльнулся прямо в зубы демонической злости:

— То, что ты видел, и то, что есть, не обязательно одно и то же.

Мороз потек с его пальцев, пополз вверх по жезлу. Судьбоплет заверещал, пытаясь вырвать свою палку из чужой хватки. Противоестественная плоть его рук почернела и начала отслаиваться от медных костей.

Тяжело ударив крыльями, Судьбоплет взмыл ввысь — и застыл на миг в воздухе, глядя вниз, на Мартака. После чего, издав неясный звук, который мог быть разочарованным вскриком, или презрительным смехом, или и тем и другим сразу, Судьбоплет исчез.

Мартак пару секунд еще смотрел вверх, потом переключил внимание на оставшихся демонов. Существа, лишившиеся хозяина и превосходства, съежились. Маг резко взмахнул рукой, метнув в ближайших тварей зазубренные ледышки в снежной круговерти, а солдаты Империи, вновь обретя храбрость, с радостным воплем ринулись вперед. Мартак стоял неподвижно, глядя, как бойцы врезаются в сонм демонов. Потом, под тихое рычание Ульрика в голове, повернулся к востоку, туда, где Вальтен прямо сейчас старался оттеснить скавенов.

Голос бога был слаб, как слаб был и сам Мартак, и маг знал, что им обоим осталось не слишком много времени. Но человек твердо намеревался потратить это время с пользой. Хотя Город Белого Волка и его бог могли умереть сегодня, Империю надо было охранять. И что бы еще ни случилось, Мартак, с искрой божественной ярости внутри, знал, что с этим он справится.

Взрыв стал очередным неприятным сюрпризом дня, и без того уже полного ими до краев. Вендел Фолкер сражался в центре имперского строя, рядом с Бруннером и еще несколькими знакомыми, включая остатки спешившихся рыцарей Черного Медведя и рейксгвардии. Они действовали как стальной стержень, якорь, удерживающий центр, но вскоре стали островком в море паники — когда Великая Батарея перестала существовать и воодушевленные силы Архаона вновь ринулись в атаку. Фолкер выругался вслед пробежавшим мимо арбалетчикам, искавшим сомнительной защиты в храме. Кажется, среди них мелькнула Флейшер, которая неслась со всех ног. Позади него отдавались эхом крики и все громче становился визг скавенов. За первым взрывом последовал второй, послабее, и над головой пронесся объятый пламенем бочонок с черным порохом. Фолкер проводил его взглядом. Когда «снаряд» рухнул на мостовую, юноша инстинктивно вскинул щит, открывшись для страшного удара дубиной, который сбил его с ног. Он врезался в кого-то из рыцарей, и они оба покатились кубарем. Тяжело, с присвистом дыша, Фолкер увидел здоровяка-северянина в косматой шкуре зубра, обрушившего каменную булаву на очередного рейксгвардейца. Рыцарь, пошатнувшись, рухнул на колени и не смог избежать следующего удара, пославшего его в полет вверх тормашками. А северянин, раскинув руки, взревел:

— Где Вестник Зигмара? Гарад Буйвол переломает все его хрупкие кости во имя Повелителя Наслаждений!

— Где-то там, — прокашлял Фолкер, поднимаясь на ноги. — Почему бы тебе не поискать его?

Человек, с которым он столкнулся, тоже поднялся и, отстранив Фолкера, бросился к Буйволу. Каменная булава опустилась, дробя в порошок шлем, череп и то, что под ними… Фолкер долгую секунду смотрел на кровавую кашу, бывшую только что человеческой головой, потом перевел взгляд на Гарада:

— Ну ладно, — пробормотал он, поднимая меч.

Булава свистнула, и Фолкер отшатнулся, едва уклонившись. Тяжелое оружие пронеслось мимо его подбородка, и тогда он ударил мечом по руке громилы. Лезвие рассекло мясо, но застряло в кости. Гарад взвыл от боли и уронил булаву. Здоровой рукой северянин вцепился Фолкеру, который пытался высвободить оружие, в горло.

Схватку прервал рев рогов и стук копыт. Фолкер наконец выдернул меч из плоти врага и отпрянул назад: мимо со скорбным воем пронеслись рыцари Белого Волка вперемешку с рыцарями из Братства Лютоволка. Храмовники Ульрика сбили с ног бежавших солдат и, миновав рассыпавшийся строй центральных рядов, на полном скаку врезались в авангард орды Архаона. С каким грохотом сошлись рыцари Империи и Хаоса! Сталкивались, ломая ноги, обремененные доспехами скакуны, охваченные паникой лошади ржали, вставая на дыбы, а их всадники все рубили и рубили друг друга.

Прижимая руку к груди, Фолкер пытался уйти подальше от ударов копыт. Боль пронзала его при каждом шаге, он едва дышал, но выбраться из давки было необходимо. Затопчут насмерть, и никакие доспехи не спасут. Он видел, как умирают раздавленные, и совсем не хотел разделить их судьбу.

Он уже почти достиг относительно свободного пространства, но тут чья-то большая рука ухватила его за щиколотку. Опустив глаза, Фолкер увидел ухмылявшееся, разбитое лицо своего недавнего противника.

— Гарад зол. Его топтало слишком много коней, коротышка, — просипел северянин и дернул Фолкера так, что тот рухнул. — Теперь Гарад покажет тебе, каково оно.

Окровавленный кулак обрушился на грудь Фолкера, сминая кирасу и выбивая из легких весь воздух.

А северянин меж тем оторвал латный горжет, отшвырнул его в сторону — и снова толстые пальцы сомкнулись на горле юноши. Гарад сгорбился над лежащим. Вокруг них топали и ржали лошади. Фолкер вцепился в запястья противника, пытаясь разорвать хватку, а Гарад по-прежнему ухмылялся.

— Прощай, коротышка. Гараду Буйволу нравится убивать…

Глаза северянина вдруг сошлись к переносице, ухмылка исчезла, он тяжко вздохнул и рухнул на Фолкера. Из спины верзилы торчали палаш, три метательных кинжала и короткий топор.

Фолкер перевалил мертвую тушу на землю.

— Спасибо, — просипел он Бруннеру, потирая саднившую шею.

— Пойдем! — Бруннер выдернул свой палаш из трупа северянина.

— Что? — Фолкер с трудом поднялся. — Куда мы идем?

— Отруби голову, и тело сдохнет, выплюнул Бруннер.

На боку его темнело пятно, и он, поморщившись, прижал к нему ладонь. Потом мотнул подбородком в сторону Архаона. Не заметить Трехглазого короля, несмотря на сумятицу, было невозможно. На их глазах он зарубил завывавшего рыцаря.

— Убьем его — и выберемся отсюда живыми.

— Не нравятся мне наши шансы, — выдавил Фолкер.

В груди что-то скребло. От удара северянина по меньшей мере треснули ребра.

— Я прошел половину Империи, сражался с ходячими мертвецами, зверолюдами и еще кое-кем похуже, только чтобы добраться сюда, — рявкнул Бруннер. — Не говори мне о шансах!

Фолкер, встряхнувшись, огляделся. Основная масса имперских войск еще держалась, несмотря на яростный напор врага. Но опыт командира подсказывал Фолкеру, что силы мидденхеймцев на пределе. Алебардщики с мрачной решимостью все еще рубили и кололи противника, но усталость брала свое, и Грейсс с его безумцами в мехах, прорвавшиеся к центральной линии обороны, помочь уже ничем не могли. Враг же, напротив, словно бы и не знал устали, и числа ему не было. На место каждого павшего северянина вставали двое других. А у Империи свежих бойцов, чтобы заткнуть бреши в рядах защитников, не осталось. Подкрепление сейчас пыталось удержать поток скавенов, лившийся из храма Ульрика.

Этот факт в итоге и стал определяющим в решении Фолкера. Если Архаон падет, атака Хаоса, возможно, споткнется, рассыплется и давление на ведущих бой защитников ослабнет. Очевидно, Бруннер думал о том же.

— Милости прошу первым. — Фолкер указал направление мечом, про себя добавив: «Ты псих».

Бруннер самодовольно ухмыльнулся, будто услышав чужие мысли, и развернулся.

В мясорубке битвы наемник чувствовал себя как акула в море. Его палаш скользил слева направо, подрубая ноги и вспарывая животы. Фолкер, несмотря на боль в груди, старался не отставать, отбиваясь от варваров подобранным щитом и мечом. Порой сквозь дым, скрывший уже почти всю площадь, различалось то, что творилось наверху лестницы Храма Ульрика. Вальтен был там, он умело и беспощадно орудовал Гхал-Маразом, и огонь пожарищ отражался в его золотистых доспехах. Вестник Зигмара, точно таран, врезался в толпу крысолюдов, и с каждым взмахом молота в воздух взлетали изломанные дергавшиеся тела.

— Вот он! — воскликнул Бруннер.

Ухватив Фолкера за руку, он ткнул вперед окровавленным палашом. Присмотревшись, Фолкер увидел в дыму намеченную добычу. Трехглазый король, подняв коня на дыбы, прорубался сквозь лес копий.

— Что нам делать? — спросил Фолкер.

Бруннер улыбнулся, вытащил из патронташа одни из пистолетов и выстрелил. К удивлению Фолкера, Архаон вывалился из седла.

— Что?..

— Пуля из искажающего камня, — пояснил Бруннер, отбрасывая дымившийся пистолет.

Мгновение — и наемник нырнул под молотившие копыта демонического скакуна, рассчитывая добраться до его всадника. Фолкер сунулся было следом, но обнаружил, что стал объектом пристального внимания одного из рыцарей Хаоса, телохранителя Архаона. Поймав копыто на щит, он вздрогнул от пронзившей все тело боли, но полоснул мечом, отгоняя лошадь и всадника, — и увидел, как блеснул опускавшийся палаш Бруннера, в последний момент скрестившийся-таки с взлетевшим клинком Архаона.

Архаон оттеснил Бруннера и поднялся во весь рост. Из дыры в его доспехах, проделанной пулей Бруннера, валил зеленый дым. К чести наемника надо сказать, он не выглядел потрясенным. Человек сделал выпад, и клинки вновь скрестились с едва слышным лязгом. Фолкер заметил, как свободная рука Бруннера скользнула к наручу доспеха, потом сверкнуло что-то острое, и Архаон взревел. Владыка Конца Времен отступил на шаг, цепляясь за рукоять метательного клинка, торчавшую из зазора между пластинами его кирасы. А Бруннер выхватил второй пистолет, последний, и выстрелил. Или, по крайней мере, попытался. Из дула вырвался клуб дыма, наемник выругался, и тут Архаон подался вперед, ударив мечом, как копьем.

Острие королевского клинка показалось из спины Бруннера. Архаон оторвал противника от земли, подержал пару секунд на весу и без видимых усилий взмахнул мечом, сбрасывая с него тело. Глухой стук его тяжелого столкновения с брусчаткой заставил Фолкера съежиться в своих доспехах. Заметив образовавшуюся в давке битвы брешь, он нырнул в нее, избежав удара, который снес бы ему голову.

Архаон уже взбирался в седло, когда Фолкер добрался до Бруннера. Рухнув на колени рядом с наемником, он увидел, что уже слишком поздно. И не только для Бруннера — Фолкер услышал за спиной рев и обернулся. Архаон принял удар Акселя Грейсса, Великого магистра Белых Волков, на щит. Великий магистр сдал назад, готовясь к новому выпаду; его жеребец кусал и лягал скакуна Архаона. Вокруг них Белые Волки дрались с рыцарями Владыки Конца Времен.

Архаон чуть развернулся в седле, и его меч рассек кольчугу, плоть и кость, отрубив Грейссу руку по локоть. Крик старого рыцаря оборвал второй удар Короля, пришедшийся ему прямо в грудь. Хлынула кровь. Фолкер отвернулся, успев увидеть, как соскальзывает на землю тело Грейсса.

Теперь он смотрел на Бруннера, осознавая, что никогда за тот короткий срок, что они знали друг друга, он не видел лица этого человека. Они не были друзьями. Просто люди, оказавшиеся в одно время в одном месте перед одним и тем же врагом. И все равно Фолкер, глядя сверху вниз на мертвого наемника, чувствовал нечто, что вполне могло называться печалью.

Ряды имперцев почти тут же охватила стремительно распространяющаяся паника. Центр сопротивлялся худшему, что только был способен бросить в бой Архаон, но гибель Грейсса оказалась слишком тяжела даже для самых несгибаемых солдат. И Фолкер не мог их винить. Он умел видеть маршруты для отхода и знал, что находится в невыгодном положении. Путь к отступлению ему отрезало сражение. Кучки защитников еще дрались, в основном вокруг штандартов ордена Черного Медведя и Легиона Грифона, и восточные и западные фланги еще держались, но линия обороны была прорвана.

Фолкер в отчаянии огляделся, выискивая, куда бежать. Если получится добраться хоть до кого-то, все равно кого, то можно организовать отход с боем. По крайней мере, им удастся выиграть еще несколько часов жизни. «Аверхейм, — подумал он. — Спасу тех, кого смогу, — и в Аверхейм. Император в Аверхейме. Император знает, что делать».

— Да, знает, — прорычал чей-то голос, и пара желтых глаз уставилась на Фолкера. — Вставай, мальчик, — приказал Грегор Мартак.

Меха его были опалены и грязны, руки и лицо измазаны кровью. Фолкер понимал — не понимая откуда, — что разглядывает его не просто чародей, но еще и нечто иное. Нечто старое и могущественное, только каким-то образом уменьшившееся. Маг легко вздернул его на ноги, не удостоив тело Бруннера и взглядом.

— Фолкер, — рявкнул Мартак, прищурившись. — Один из отряда Лейтдорфа, из Хельденхаме.

— Я… — начал Фолкер.

— Тихо. — Взгляд Мартака где-то витал, будто человек прислушивался к чему-то. — Ты выжил в Хельденхаме, в Альтдорфе и повсюду между ними. Ты можешь даже уцелеть здесь, где погибают люди похрабрее тебя. — Желтые глаза остановились наконец на Бруннере. — Время героев прошло, Вендел Фолкер. Волки не герои. Они не смелы, не благородны. Волки выживают. Грядущий мир нуждается в выживающих.

Фолкер старался высвободиться из хватки Мартака. Чародей встряхнулся и свирепо ухмыльнулся.

— Это конец, мальчик. Ты же и сам чуешь, верно?

Губы Фолкера попытались сложиться для отрицания, но слов не последовало. Вокруг сражались и гибли люди, но никто, казалось, не замечал их. Мартак хрипло рассмеялся и схватил Фолкера за подбородок.

— Это как камень в твоей груди, миг боли, растянувшийся в бесконечность, когда смерть становится простым освобождением. — Его растрескавшиеся кровоточившие губы раздвинулись, обнажив длинные желтые зубы. — Но не для тебя. Пока нет. Ты должен сообщить императору о случившемся. Должен показать ему то, что я показываю тебе сейчас. — Мартак притянул Фолкера ближе. Пальцы, сдавившие подбородок юноши, казались ледяными. — Должен стребовать мой долг.

Сознание Фолкера наполнили образы — тень, крадущаяся по Фаушлагу; гаснущее Пламя Ульрика; и, хуже всего — пульсирующий, вздувающийся разрыв в коже самой реальности. Фолкер вскрикнул, когда последняя картинка, подобно кислоте, проела путь к его памяти. Он дернулся, пытаясь освободиться, но хватка колдуна оказалась прочнее железа. Фолкер чувствовал жар и холод разом, морозное облако вырвалось из его рта. Сердце неистово колотилось, точно пытаясь выпрыгнуть из груди, и он решил, что сейчас умрет — с нутром, наполненным льдом и снегом, и всей яростью зимы и войны.

— Нет, — услышал он рык Мартака. — Нет, ты не умрешь, Вендел Фолкер. Не умрешь, пока не сделаешь то, что я велел.

Паника среди отрядов Мидденхейма распространялась, как лесной пожар, раздуваемая к тому же неуклонным продвижением Мечей Хаоса. Канто, все еще восседавший верхом на своем проклятом новообретенном скакуне, мог только дивиться абсолютной, упорной неудержимости воинов Архаона. Они дрались, как автоматы. Ни одного напрасного движения, ни капли излишней силы. Едва падал один враг, освобождая путь, они не мешкая переходили к следующему. А еще они сражались молча, не издавая ни боевых кличей, ни даже болезненных возгласов, когда удар неприятеля попадал в цель.

Архаон, напротив, являл собой шум и ярость. Центр смерча, он, казалось, становился лишь злее с каждым убитым врагом. Копыта его демонического жеребца топтали упавших людей и подрубленные знамена, вбивая их в густые ручьи крови, бежавшие меж булыжников мостовой. В какой-то момент он врезался в отчаянную свалку зажатых в угол солдат. А уже в следующий свалка рассыпалась, а завывавшие от ужаса люди понеслись прочь куда глаза глядят, лишь бы подальше от явившегося за ними ревевшего монстра.

Всеизбранный пришпорил коня, не обращая внимания на бежавших солдат. Канто знал, кого ищет Король, и сам подстегнул лошадь, нагоняя Архаона. Разум Неприкаянного переполнял шепот богов. Не прислушиваться к нему было слишком сложно. Куда сложнее, чем раньше. Они не просили следовать за избранным ими чемпионом — они этого требовали. А у Канто не хватало ни сил, ни смелости, чтобы ослушаться.

Так что он поскакал за Архаоном, видя, как расступаются перед Трехглазым королем последние защитники Мидденхейма — или падают, сбитые с ног.

— Где ты, Вестник? — заревел Архаон, и конь его с диким ржанием поднялся на дыбы. — Где ты, любимец Зигмара? Я здесь! Иди сюда, и завершим этот фарс! Сколько еще людей должно погибнуть за тебя?

Архаон огляделся. Его вырывавшееся из-под шлема дыхание было резким и хриплым.

— Иди сюда, будь ты проклят. Я не потерплю отказа — только не сейчас! Я разбил твою армию, я выпотрошил твой город… Где ты?

Канто дернул поводья лошади, останавливая ее позади Архаона. Тот обернулся:

— Где он, Неприкаянный? Где он?

Сомнения на миг охватили Канто, уловившего в тоне Архаона… мольбу?

— Я здесь, — раздался голос.

Каждое слово вонзилось в воздух, подобно удару молота. Канто вздрогнул: эхо голоса поднялось над площадью, заглушив шум битвы. Задул опутанный дымом ветер, отгородив их от безумия, все еще поглощавшего окружающий мир.

— Я здесь, Дидерик Кастнер, — повторил Вальтен.

Медленный стук копыт его коня — цок-цок-цок — подчеркнул пунктиром слова Вестника Зигмара.

— Не произноси это имя, — сказал Архаон, и голос его был спокойнее, чем секунду назад. — Ты не заслужил такого права. Ты — не он.

— Нет, я не он. Когда-то я думал, что, может быть… Но это не моя доля, — ответил Вальтен. — За что я благодарен. Благодарен, что моя роль в нынешнем… фарсе, как ты выразился, почти закончена. И что я не увижу того ужаса, который придет ему на смену.

— Трус! — бросил Архаон.

— Нет. Трусость — это не принятие. Трусость сокрушает основание небес, потому что ты не выносишь их сияния. Трусость винит богов в человеческих выходках. Трусость выбирает проклятие вместо смерти и бросает людей в огонь ради умиротворения твоей уязвленной души. — Вальтен поднял глаза и вздохнул — глубоко, тяжело и печально. — Я вижу слишком много сейчас. Вижу все неизбранные дороги и понимаю, как низки твои хозяева. — Он смотрел на Архаона. — Они подставляли на мой путь своих величайших героев и воинов ради того, чтобы избавить тебя от этого мига. Потому что даже сейчас… они сомневаются в тебе. Сомневаются, и ты это чувствуешь. Отчего еще ты с такой страстью бросаешь мне вызов?

— Ты недостоин носить этот молот, — сказал Архаон. — Ты недостоин ничего.

— Нет. — Вальтен мягко улыбнулся. — Но ты-то достоин. — Он приподнял Гхал-Мараз. — Когда-то я думал, что он предназначен тебе. Но когти Хаоса оборвали даже самые тонкие нити судьбы. И вот к чему все пришло в итоге. — Улыбка мужчины стала жестче. — Два сына многих отцов, забытых матерей и общего мгновения. — Он вскинул молот. — Боги следят, Всеизбранный. Покажем им достойный спектакль.

— Что ты знаешь о богах? — взревел Архаон. — Ты ничего не знаешь.

— Я знаю, что если ты хочешь получить этот город — и этот мир, — ты должен заслужить их.

Вальтен послал лошадь вперед, то же самое сделал и Архаон. Оба животных, похоже, жаждали драки не меньше всадников — рычанию и визгам одного вторило свирепое ржание другого. Канто хотел последовать за Королем — и обнаружил, что не может пошевелиться. Он был здесь не для участия, а для наблюдения. Мечи Хаоса рассыпались полукругом возле него безмолвными зрителями предстоящего состязания. Канто не чувствовал облегчения и не хотел ничего, кроме как оказаться где-нибудь в другом месте, все равно где, только бы не здесь.

Архаон подался вперед, вскинув меч. Вальтен взмахнул молотом, и щит Архаона выгнулся под ударом. Всеизбранный пошатнулся в седле. Он парировал атаку, которая могла бы снести ему череп, и его меч взвыл потерянной душой, врезаясь в тупую головку молота. В этот момент жеребец Архаона, извернувшись, вонзил клыки в шею лошади Вальтена. Влажно хлюпнула плоть. Демоническая тварь разорвала животному горло.

Вальтен выпрыгнул из седла, когда лошадь уже заваливалась, и неловко приземлился на ступени храма Ульрика. Архаон пришпорил скакуна и нагнулся, чтобы проткнуть насквозь упавшего Вестника Зигмара. Вальтен, среагировав с нечеловеческой скоростью, принял удар на рукоять Гхал-Мараза и повернул молот, отводя чужой клинок. Демон-жеребец встал на дыбы, а Вальтен вскочил на ноги. Молот его обрушился на изборожденный шрамами бок зверя. Жеребец взвыл от боли и отпрянул. Архаон зарычал от ярости и принялся рубить, рубить и рубить. Один из ударов достиг цели, оставив на плече Вальтена глубокий кровоточащий порез.

Вестник Зигмара, пошатнувшись, отступил назад. Архаон развернул своего скакуна, намереваясь завершить начатое. Жеребец с силой толкнул Вальтена, и Вестник упал, растянувшись на ступенях. Человек попытался подняться, но тут меч Архаона вонзился в его кирасу.

Вальтен вновь упал на спину, и Канто уже решил, что бой окончен. Но Вестник опять встал на ноги. От него сейчас исходил золотистый, режущий глаза свет. Канто поднял руку, заслоняясь, и услышал хриплый, утробный стон оцепеневших Мечей Хаоса.

Жеребец Архаона пятился от света, бормоча и повизгивая, и никакие проклятья Трехглазого короля не могли удержать зверя. Тогда Всеизбранный спрыгнул на землю и двинулся к противнику. Когда свет упал на него, от доспехов повалил пар и Архаон как будто съежился. Однако он упорно продолжал идти вперед. Вальтен шагнул ему навстречу.

Они сошлись — с грохотом, подобным грому. Гхал-Мараз столкнулся с Убийцей Королей, и эхо удара едва не сбросило Канто с лошади. Окна в окружающих площадь домах полопались, Ульриксмунд содрогнулся. Два воина обменивались выпадами, наступая и отступая, точно исполняя замысловатый вальс погибели. Архаон уклонялся от падавшего Гхал-Мараза, и брусчатка взрывалась каменными осколками. Вальтен избегал укуса Убийцы Королей, и стена или статуя зарабатывали свежий шрам. Оружие соединялось, и воздух колебался и скручивался, а Мечи Хаоса стонали, словно от боли.

Сражаясь, пара поднималась вверх по ступеням храма Ульрика. Преимущество переходило от одного противника к другому. Никто не сдавал позиций. Канто смотрел, не в силах отвести взгляд, хотя энергия, беспорядочно вихрившаяся вокруг двух фигур, грозила ослепить его. Две участи воевали, растягивая нити судьбы. Остальное сражение померкло, растворилось на заднем плане. Герои жили, бились, умирали дюжинами, но сейчас имел значение лишь один бой. Будущее зависело от Дробителя Черепов — или от Убийцы Королей.

А может, и нет.

Внезапно сквозь дым прорвалась фигура в опаленных мехах, пахнущая кровью и льдом. На миг Канто показалось, что это волк. Потом он увидел, что это все-таки человек, и отчего-то напрягся. Человек излучал силу — темную, тягостную, дикую. Большими скачками он помчался вверх по лестнице к дуэлянтам.

— Остановись, слуга краха, — взвыл пришелец голосом, который одновременно принадлежал и человеку, и кому-то большему. — Это мой город, и разорять его ты отныне не будешь!

— Грегор, нет! — воскликнул Вальтен, вскинув руку.

Пришелец застыл в полуприседе, как волк, готовый к прыжку. Он истекал магией, воздух вокруг него сгустился от ледяного снега.

— Сейчас мой бой. Я был рожден для этой секунды, о чем ты и сам прекрасно знаешь, Грегор Мартак. И даже если итог тебе не понравится, ни ты, ни Ульрик не должны вмешиваться.

Воздух завибрировал от рыка, исходившего отовсюду — и ниоткуда разом. Канто показалось, что сам город обернулся вдруг задремавшим, но пробуждавшимся зверем. Архаон занес меч повыше, сжимая его обеими руками, и произнес:

— Рычи сколько хочешь, старый бог. Ты мертв, как и твой город. И тот, кто скрывает тебя, вскоре присоединится к тебе, Верховный он патриарх или нет.

— Может и так, отродье проклятья, — прорычал пришелец, — но даже мертвый волк способен укусить. А укусив, он уже не отпустит.

— Кусай, и сломаешь зубы, бог-зверь. Сейчас мое время, — рявкнул Архаон.

— Нет, — откликнулся Вальтен. — Время сейчас наше.

В смертельной тишине трое мужчин смотрели друг на друга. Потом Архаон с занесенным мечом скользнул вперед. Вальтен двинулся ему навстречу. Канто очень хотелось потянуться к клинку, но он не мог, не зная почему.

«Кому ты собираешься помочь на сей раз, Неприкаянный? Какому богу ты служишь?»

Он отодвинул незваную мысль на край сознания. На ступенях что-то происходило. Что-то, чего, казалось, не заметил никто, кроме него. Канто прищурился, стараясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь жирную дымовую завесу и резкий, бьющий в глаза свет.

Ощущение неправильности пропитывало воздух; тени от костров застыли и словно сгустились в пятно тьмы, которое росло, точно крысиная нора в прежде безупречной стене. На границе света, пепельных заносов и темноты возникло нечто огромное и хищное. Метнулось оно так стремительно, что Канто ничего толком не успел разглядеть, хотя ему и показалось, что это скавен, но очень, очень большой. Заметил он только блеск клинка. Он даже не мог сказать, кто был целью тени, Архаон или Вальтен. Впрочем, секундой позже он получил ответ.

— Вальтен, сзади! — взревел Мартак, вскидывая вверх руки.

Вальтен и Архаон обернулись оба — медленно, словно увязая в густой патоке. Клинок-трезубец, просвистев в воздухе, вошел точно в шею Вальтена. Вестник Зигмара издал звук, похожий на вздох, и голова его покатилась с плеч. Архаон, метнувшись вперед, с негодующим ревом поймал падавшее тело. Тьма зашелестела мириадами семенящих крысиных лап и тихим издевательским смехом. Потом все исчезло.

Архаон сидел на ступенях, баюкая тело врага.

— Он был мой, — проговорил он и посмотрел вверх. Око Шириана вспыхнуло у него во лбу умирающей звездой, и волна обжигающего жара омыло Канто. — Мой.

Гнев Архаона сам по себе был силой, разгоняющей дым и оттесняющей все тени. Небеса над городом вспучились, и из разрыва в тучах ударила колдовская молния. Часть храмового купола с грохотом обрушилась. Дым повалил из дверей, пополз вниз по ступеням. Архаон отложил тело Вальтена и поднялся.

— Он никогда не был твоим, — прохрипел Мартак и постучал себя по виску. — Никакого предопределения — по крайней мере, того, что ты представлял. Это была игра. И она выиграна. — Он шагнул вперед. — Но я никогда не играл хорошо.

Мартак всплеснул руками, и воздух разорвался под напором понесшейся к Архаону стрелы изо льда и янтаря.

Меч Трехглазого короля расщепил стрелу налету. Мартак шел медленно, посылая все новые и новые стрелы; по лицу его катились слезы. Архаон отбивал стрелы одну за другой. Дрожа всем покрытым хрустящей изморозью телом, с белыми глазами, Мартак вскинул руки — и ревущая пурга из миллионов сверкающих янтарных осколков окутала Всеизбранного. Из «кокона» полетели клочья плаща, и сердце Канто споткнулось.

Но тут из бурана появился Архаон. Вытянув руки, он вцепился в горло Мартака и высоко поднял мага над землей.

— Единственная игра, которая имеет значение, — моя, колдун. Не твоя, и не той потрепанной божьей искры, что гаснет в тебе прямо сейчас, и даже не самих Темных Богов. Только моя. Но ты был прав. Она выиграна.

Мартак дергался, подвывая, как зверь. В руке его невесть откуда взялся нож, который маг вонзил в брешь в доспехах Архаона, сумев извлечь крик боли. Всеизбранный уронил человека и отпрянул, зажимая рану, откуда исходил то ли дым, то ли пар, как от тающего льда. Мартак поднялся. Глаза его горели.

— Даже после смерти волк еще может укусить. А укусив, он держит, — прорычал маг. — Ты не покинешь Мидденхейм живым, Всеизбранный. Чтобы ни случилось, ты умрешь здесь.

Мартак ринулся вперед. Меч Архаона взлетел, и голова колдуна с выпученными от ярости глазами запрыгала вниз по лестнице. Воздух пронзил скорбный вой: что-то покинуло рухнувшее тело. Потом все смолкло. Архаон опустился на ступени, уперев острие меча в камень между ног и тяжело навалившись на рукоять.

— Да, колдун, умру, — тихо сказал он, глядя вниз на голову Мартака.

Слова его тем не менее разнеслись над всей площадью. Канто, к которому вернулась наконец способность двигаться, послал лошадь вперед. Мечи Хаоса последовали за ним. Бой вокруг них подходил к неизбежному завершению. Не было уже ни Вальтена, ни его армии, а немногие оставшиеся в живых бежали по улицам, преследуемые победившим врагом.

Мидденхейм, Город Белого Волка, пал.

Последний Совет

Осень 2528

Вечная Поляна, Атель Лорен

Джеррод, последний герцог Кенельский, сгорбился в седле, ожесточив разум перед ползущей тишиной Лоренского леса. С самого детства он боялся леса, прильнувшего к юго-восточной границе Кенеля. Тот был виновен в смертях и исчезновениях стольких друзей и подданных, что собьешься подсчитывать. Не раз он, молодой лорд, подъезжал к краю чащи по следу пропавшего крестьянского ребенка — и поворачивал назад ни с чем. Лес был царством бледных фигур и дурных снов. А потом весь мир обернулся ночным кошмаром.

Он закрыл глаза, в очередной раз пожалев о том, что ноша, обременяющая его, не обошла его стороной. Если бы кузен Анхельм не погиб в Альтдорфе, став жертвой чумного клинка… Если бы Танкред, предшественник Анхельма, не пал от черного топора Крелла… Тогда бы он, Джеррод, не стал последним в роду кенельцев. Но больше всего он жалел о том, что находится здесь, едет прямиком в логово зверя, а не сражается в час нужды вместе со своими людьми — сколько бы их ни осталось.

Джеррод слишком хорошо помнил густой дым на горизонте и себя, несущегося во весь опор среди поросших соснами скал в поисках помощи для своих окруженных товарищей. Дым, поднимавшийся над погребальным костром, бывшим его домом, его родиной, да и много чем еще. Дыма было столько, что горела, наверное, вся Бретонния.

Что же случилось за месяцы, прошедшие с той поры, как он и Сподвижники Кенеля отправились в поход с Луаном Леонкуром в сердце Империи, чтобы ломать копья, помогая старым соперникам, злейшим врагам и случайным союзникам? Что приключилось с Бретоннией за это время? Он открыл глаза и сунул руку под шлем, чтобы почесать недельную колючую щетину на щеках и подбородке. С тех пор как его пажу размозжили голову в битве при Больгене, позаботиться о том, чтобы он прилично выглядел, было некому.

Если то, что творится в Бретоннии, хоть немного похоже на происходящее с Империей, он боялся узнать об этом. Империя всегда казалась ему несокрушимой громадиной, гигантским драконом со множеством голов, изрыгающим огонь, губительный для противников. Проверить себя в бою с этим драконом было мечтой многих молодых рыцарей, включая и его самого. Но теперь дракон пал, заколотый до смерти тысячей мелких тычков, каждый следующий бесславнее предыдущего. Впрочем, если твой враг управляется с чумой, бурей и огнем так же ловко, как крестьянин с дубинкой, слава гибнет первой, в чем он и его Сподвижники убедились на собственной шкуре.

После гражданской войны с подлыми сторонниками Маллобода, после сражения у аббатства Ла Мэзонталь и, наконец, после похода до самого Альтдорфа под началом Львиного Сердца в живых из тех, кто все это время скакал возле него, осталось меньше трети. Жоффрэ Англаронский погиб под топором Крелла у аббатства. Кузены Райнор и Гернальд пали рядом с Анхельмом в Альтдорфе. Старый Калар Гарамонтский умер на стенах Аверхейма с мечом в руке и проклятьем на губах. Однако уцелевшие были сливками Бретоннии, ее опорой — движимые долгом и обетом Владычице противостоять злу, где бы оно ни обнаружилось. А в Империи зла оказалось в избытке.

Сперва Альтдорф, потом Аверхейм стали жертвами просочившегося с севера грязного безумства. Другие города Империи тоже пали, но в Альтдорфе и Аверхейме он был лично и вел своих Сподвижников в бой на врага бок о бок с самим императором Карлом Францем, а также буйноволосым Королем-Убийцей горного народа Унгримом Железным Кулаком.

При мысли о гноме лежащий на душе камень сделался еще тяжелее. Король-Убийца умер, чтобы они могли жить и бежать из ловушки, в которую превратился Аверхейм. Джеррод мало знал о гномах, но за недели сражений, проведенные рядом с одним из них, понял, что именно такой смерти и желал Железный Кулак. Это не делало потерю менее прискорбной, и он на миг пожалел остатки некогда могучей армии, последовавшей за Железным Кулаком из Краесветных гор — и разбитой в прах. Как и бретоннцы, они были последним вздохом расколотого народа. И, как и бретоннцы, не ведали судьбы тех, кого оставили позади.

Он чуть повернулся в седле, чтобы взглянуть на тяжеловесную фигуру Готри Молотсона, кователя рун, шагавшего рядом с лошадью Джеррода. Он ведь стар, старше, быть может, многих легендарных бретоннских цитаделей, подумал Джеррод, и крепок, как камни гор, которые они сейчас объезжали. Они с гномом нс стали друзьями — ну, не вполне, — но легко поддерживали будничное общение. Точки их зрения не слишком отличались друг от друга, несмотря на то что гномий склад ума был совершенно чужд Джерроду.

Это с помощью Молотсона они выбрались из Аверланда, после того как магия Бальтазара Гельта вырвала потрепанные остатки отряда из лап Всеизбранного. Молотсон провел императора и сопровождающую его разношерстную компанию людей и гномов через Серые горы укромными гномьими тропами. И только благодаря Молотсону они вообще еще продолжали идти. Без проводника армия охромела бы и упала, отягощенная множеством раненых.

Но даже при помощи Молотсона продвижение было трудным. Безмозглые мертвецы теснились на высоких утесах, стремясь лишь к тому, чтобы убивать живых. Омуты загноившейся дикой магии порождали монстров и демонов. Горы служили пристанищем сотням орочьих и гоблинских племен. Даже потайные гномьи тропы не были полностью безопасными. Не раз потрепанному отряду людей и гномов пришлось защищаться от зеленокожих, с воем бросавшихся на них со скал. И то, что одолеть врага удавалось лишь благодаря пушкам жуфбараков и чародейству Гельта, сильно угнетало Джеррода и других уцелевших рыцарей.

Молотсона он уважал, а вот к колдуну, Гельту, испытывал смешанные чувства. От вида этого человека в грязной мантии и потускневшей золоченой маске по спине Джеррода ползли мурашки. Пах маг раскаленным металлом, и было в нем что-то такое… потустороннее. Почти так же Джеррод чувствовал себя в присутствии императора, который в битве при Больгене орудовал молнией.

К несчастью, какая бы сила ни вселилась тогда в императора, теперь она, похоже, исчезла, вырванная руками самого Всеизбранного. Сейчас он был всего лишь человеком — в те времена, когда люди практически беспомощны.

Джеррод вздохнул. Он видел, как огонь и кровь поглощают два великих народа, и хотел что-то сделать, все равно что, чтобы учинить возмездие, пускай и бесполезное. Тем не менее даже с пушками и колдовством опасность постоянно нависала над ними, и избегать ее удавалось с большим трудом. Зеленокожие всегда были буйными, но теперь, когда мир окончательно разложился, они совсем взбесились. Словно какая-то невидимая сила захватила их и подожгла грубые мозги.

Но даже обезумевшие зеленокожие не шли ни в какое сравнение с тем, что последовало дальше. Когда колонна беженцев добралась до сосновых утесов, отмечавших северную границу Атель Лорена, ветер принес яростный вой берсерков. От самого Аверхейма их преследовала армия поклонников Кровавого Бога, и они вынуждены были принять бой у пользующегося дурной славой Ущелья Эхо. Пока Гельт и гномы Молотсона удерживали перевал, Джеррод и император скакали что было мочи, бросая вызов лесным опасностям, чтобы установить связь с защитниками Атель Лорена.

Джеррод посмотрел в начало колонны, туда, где рядом со своим грифоном, Смертельным Когтем, шагал император. Животное прихрамывало, но все равно выглядело таким же опасным, как и всегда. Редкий человек мог без страха оседлать его. Но еще более редким был тот, кто испытывал настоящую привязанность к такому чудовищному скакуну. То, что Смертельный Коготь, похоже, отвечал императору взаимностью, служило доказательством достоинства Карла Франца и правильности решения Леонкура помочь разгромленной Империи.

Джеррод сражался рядом с этим человеком много месяцев. Хотя порой Карл Франц проявлял холодность, замыкался в себе и казался не от мира сего, Джеррод восхищался им, пусть тот и был правителем чужой земли. Император внушал своим людям ту же преданность, что и воскрешенный и заново коронованный Жиль ле Бретон — соотечественникам Джеррода. Особенно рейксгвардейцам, рыцарям, служащим его личными телохранителями. С одним из них, Венделом Фолкером, Джеррод сошелся довольно тесно.

Именно Фолкер принес императору в Аверхейм печальные известия о падении Мидденхейма. Несмотря на молодость, волосы Фолкера были седыми, а изможденное лицо — как у человека вдвое старше. Он не снимал помятых опаленных доспехов и двигался порой точно лунатик, застрявший в своем сне. Он сломался, как почти все в эти горькие времена. Слишком многое он повидал и испытал больше боли, чем отмерено человеку.

Фолкер шел рядом с императором, сжав пальцы на рукояти меча. Он не отходил от Карла Франца с тех пор, как появился у ворот Аверхейма во главе крохотной изнуренной группки всадников — единственных переживших гибель Мидденхейма. Как Фолкер их вывел, он никогда не рассказывал, а Джеррод не спрашивал. Армию Архаона они опередили на считаные дни, загнав до смерти коней, чтобы добраться до сомнительной безопасности городских стен. Словно услышав мысли Джеррода, Фолкер замедлил шаг, повернулся и вскоре поравнялся с лошадью герцога.

— Здравствуй, рад тебе, — сказал Джеррод, подавшись вперед, и протянул руку.

Фолкер пожал ее.

— Вот уж не думал, что увижу это место, — без предисловий пробормотал имперец.

Джеррод огляделся.

— Я тоже. — Он поежился. — Я бы предпочел другой путь.

— Ты да я, мы оба, человечек, — буркнул Молотсон и посмотрел на Фолкера. — Это место не для людей и не для гномов.

— В наши дни вообще мало мест осталось, — ответил Фолкер и пригладил ладонью будто присыпанные снегом волосы. — И день ото дня их все меньше. — Заморгав, он взглянул на Джеррода. — Извини, я ляпнул, не подумав.

Джеррод грустно улыбнулся и откинулся назад в седле.

— Мы все потеряли дома, Вендел, — сказал он и повел рукой, словно охватывая собравшихся. — Мы — все, что осталось от трех могучих империй, друзья. Последний вздох здравого мира. Я бы этого не хотел, но если уж суждено, то умрем, по крайней мере, как велит нам Владычица, с честью и храбростью.

— Уверен, Зигмар бы такой подход одобрил, — мрачно улыбнулся Фолкер и посмотрел на Молотсона. — И Грунгни тоже, а?

— Сомневаюсь, чтобы человечки что-то знали о мнении бога гномов, — кисло заметил Молотсон, посопел немного и продолжил: — Но… да, если смерть идет, пусть она будет погорячее.

— Можно не опасаться, что случится иначе, учитывая, кто наши спасители. — Фолкер показал вверх, на небо, где рассекали воздух огненные тела фениксов.

Джеррод знал, что на них летели эльфы.

По чистой случайности он оказался на дороге к Юстин Азуриану, как называли его их спасители. Огненные птицы, белые львы, высокие гордые эльфийские воины в сияющих доспехах маршировали по перевалу — и пришли на подмогу Молотсону и Гельту, которые бились с хаосопоклонниками. Теперь остатки эльфийского воинства провожали людей и гномов глубже и глубже в петляющие закоулки сердца Атель Лорена.

И сразу Джерроду напомнили, где он находится. Вокруг них все теснее смыкались стволы деревьев, и странные фигуры сновали в сумраке, следя за ними. Да, этот лес — не место для людей. И невозможно сказать, что поджидает их в его дебрях.

Готри Молотсон плевать хотел на тени, и деревья, и шепоты, поскольку сосредоточился на дороге; Джеррод и Фолкер все болтали. И лес пусть болтает, что пожелает. Он не станет слушать. Вот где человечки всегда ошибаются… они слушают. Не могут иначе. Они по природе своей любопытны, как безбородики, только вот им этого не перерасти. Вечно все тыкают, щупают да записывают. «Вдобавок на измельченной древесине или звериных шкурах, — думал он. — Доверить свои знания тому, что гниет... Вот все, что нужно о них знать».

Однако же не все они были плохи. Он зыркнул Фолкера, потом на Джеррода, ссутулившегося в седле. Бретоннцы — крепкий народ, они знают цену клятвы. Скверно, конечно, что от них попахивает эльфами, но чего требовать от людей. Наивные они в большинстве своем. Эльфам нельзя доверять, это всякий знает. Всякий в Жуфбаре — точно. Нельзя доверять эльфам, полуросликам и ограм. Честности в них — ни песчинки.

И уж определенно нельзя доверять лесу. Столько дерева в одном месте — это неестественно, потому и творятся странные вещи с воздухом и со светом. А уж этот лес был неистощимым источником скверны еще во времена Грунгни Золотодобытчика. Много гномьих костей затерялось в зеленом суглинке чащи, много душ запуталось в корнях, не пускающих их странствовать по холмам предков.

Дурное здесь было место, полное дурных вещей, вроде залежей старого мрака в заброшенной шахте. «По крайней мере боги-предки на нашей стороне», — подумал Молотсон. На миг ему стало стыдно, но он отогнал это чувство. Не было тут вины человечков, что бы там ни ворчали некоторые из его сокращавшегося рода. К тому же не существовало такого гнома, которого не смущала бы мысль о том, что их боги-предки — и Грунгни тоже! — благословляют порой и людей.

А другого объяснения просто не находилось. Бальтазар Гельт был благословен. Иначе почему в его присутствии руны вспыхивали, оживая? Рядом с чародеем громриловая броня становилась крепка как никогда, а оружие обретало остроту, которой не добиться при помощи точильных камней. Молотсон принюхался.

Ему не пришлось даже оглядываться, чтобы понять: Гельт рядом. Маг светился внутренним огнем, как только что раздутый горн. Воздух вокруг него пах расплавленным железом, а когда он говорил, руны наливались светом Грунгни. Молотсон нутром чувствовал приближение мага, но признаться в этом было страшно трудно, даже себе самому.

Почему боги даровали человечку свою силу? Чародею к тому же — проклятому, обученному эльфами колдуну, без унции мускулов на тощем костяке, не говоря уже о приличном топоре. «И он едет на лошади. В перьях», — кисло подумал Молотсон. Нельзя доверять лошади, особенно летучей. Лошадь — это эльф с копытами.

Кстати, об эльфах и о недоверии к ним… Молотсон потопал вперед, положив руку на головку засунутого за пояс молота, чтобы присоединиться к шедшему в начале колонны Карадриану. Эльф выглядел таким же усталым, как Джеррод, но на лошади своей сидел ровно, точно кол проглотил. Его цыпленок-переросток порхал где-то над головами, превращая ночное небо в ясный день. Только эльф поедет на птичке, которая вспыхивает пламенем, стоит лишь на нее попристальнее посмотреть. Карадриан, как и Гельт, пах магией. Пожаром и горящими камнями. И зловоние это было знакомо Молотсону.

— Ну что, получил наконец? — спросил гном без предисловий. Как он слышал Гвардии Феникса не дозволено говорить, так что он предвидел короткую беседу, а то и просто кивок или там утвердительное хрюканье. — Огонь Унгрима?

Карадриан, моргнув, посмотрел вниз:

— Что? — переспросил он голосом трескучим, как разгорающееся пламя.

Глаза его странно сияли, но Молотсон не боялся встретиться с этим взглядом. Он привык к таким глазам — еще в походе из Жуфбара в Аверхейм. Унгрим был подобен костру в железной клети, искрящему и рычащему, стремящемуся высвободить свою силу.

— Я думал, вы говорить не умеете.

— Умеем. Просто не говорим. Азуриан приказал, — произнес Карадриан.

Он чуть нахмурился, и в глазах мелькнуло что-то вроде печали.

— Как мило с его стороны разрешить тебе говорить сейчас, — проворчал Молотсон.

— Азуриан мертв. И мы уже не можем себе позволить роскошь молчания.

— Как это по-эльфийски. Ты не найдешь гнома, который нарушил бы клятву, просто потому что по терял своего бога, — резанул напрямик Молотсон.

Лицо Карадриана застыло, превратившись в маску.

— Что тебе надо, гном?

Молотсон глянул на всадника снизу вверх:

— В тебе искра божьего огня, эльф. Не отвергай этот огонь. Он горел в Унгриме Железном Кулаке, перед тем как тот исполнил свой обет. Я чувствую его и отсюда. Печет сильнее, чем от твоей птички. Удивляюсь, что лошадь под тобой еще не умерла от теплового удара. — Молотсон отвел взгляд. — Божий огонь или нет, но если ты заведешь нас в ловушку, я размозжу тебе череп. — Гном любовно погладил свой молот.

— Зачем мне спасать вас, чтобы завести в ловушку? — пробормотал Карадриан.

Молотсон нахмурился. Ему не нравилось, когда об этом напоминали. Он не был спесивым безбородиком и понимал: присутствие эльфов сыграло важную роль в изгнании кровепоклонников, что настигли гномов и людей в сосновых утесах. Но подчеркивать подобное было невежливо, и даже эльфам следовало бы об этом помнить.

— Кто знает, отчего эльфы что-либо делают? Вы же все малость съехавшие тут, в черепушке. — Молотсон покрутил пальцем у виска. — И ты не спас нас. Может, и помог человечкам, но жуфбараки в помощи вашей братии не нуждаются.

— Нет?

— Нет.

— Ты же знаешь, мы не должны были предлагать вам помощь, — сказал Карадриан, нахмурившись.

— Эльфы никогда не помогают задаром. Всегда есть цена.

— И твой народ все об этом знает, да, гном?

Молотсон опять задрал голову, собираясь парировать, но не успел, потому как кто-то заметил:

— Цена есть, и это очевидно, мастер Молотсон. Ибо все мы несколько последних месяцев и назначали ее, и платили.

Обернувшись, Молотсон увидел шагавшего рядом с грифоном человеческого императора. Положив руку на шею зверя, Карл Франц почесывал его под перьями, и полосатый хвост животного метался из стороны в сторону от удовольствия.

— Мы сражаемся друг за друга. Вот в наши времена цена и оплата. Сражаемся рядом, бок о бок, защищая все, что мы знали и любили.

Молотсон скорчил гримасу и вновь принялся разглядывать тропу впереди.

— Угу, — буркнул он. — Но это не значит, что оно нам нравится.

Император рассмеялся.

— Нет, и я не прошу вас об этом. Я уже понял: сердитые гномы дерутся.

Молотсон открыл рот, желая возразить, но потом фыркнул, тряхнул головой и посмотрел на Карадриана.

— А что насчет эльфов?

— Мы сражаемся лучше, чем гномы, вне зависимости от их настроения, — проговорил эльф, повернулся в седле и взглянул на императора. — Мы подъезжаем. Когда прибудем, ты пойдешь со мной на Вечную Поляну один.

— Сказал бы я кое-что по этому поводу, — прорычал Молотсон.

— Не говори. — Карадриан не смотрел на него, да и слова его звучали пренебрежительно, точно Молотсон значил не больше камешка, застрявшего в конском копыте.

Таковы были эльфы во всей красе. Думали, что мир пляшет под их дудку. Даже сейчас, после всего, что случилось, эльфы все равно остались эльфами. Но гномы все равно остались гномами.

Молотсон заступил путь лошади Карадриана и поднял руку. Когда же лошадь приблизилась, он с силой ткнул ее в нос толстым пальцем. Животное, всхрапнув, поднялось на дыбы. Карадриан, ругаясь, попытался справиться со своим скакуном. Колонна, споткнувшись, остановилась. Белые львы в ужасе ревели, лошади ржали, люди кричали, спрашивая, в чем дело. Эльфы ринулись вперед, вытекая из леса, точно призраки. Молотсон не обращал внимания — ни на них, ни на стрелы, очень скоро наведенные на него.

Скрестив на груди мускулистые руки, кователь рун улыбнулся:

— Так-то вот, приятель. А теперь, прежде чем мы сдвинемся хоть на шаг, думаю, стоит решить, кто куда пойдет и кого куда приглашают.

— В сторону, гном, — сказал Карадриан.

Воздух вокруг лица и плеч эльфа помутнел: Молотсон даже разглядел слабый абрис языков пламени. Однако гном покачал головой:

— Нет.

За спиной Карадриана стоял император, наблюдая за столкновением. И Гельт тоже. Последний, кажется, собирался вмешаться, но император жестом остановил чародея. Улыбка Молотсона расширилась. «Ага, предоставьте это гномам, человечки», — подумал он.

— Двигайся, или тебя подвинут, — прорычал эльф.

Соскользнув с седла, он направился к Молотсону. Огонь расползался по его доспехам, плоть становилась прозрачной, и каждая пора испускала красноватый свет. Молотсон застыл на месте как вкопанный, хотя все инстинкты его надрывались, веля бежать со всех ног. Эльф больше не был настоящим эльфом, как и Гельт не был человеком. В них жила сила, которой гном не понимал, да и не хотел понимать. Но эта сила и сравниться не могла с грузом ответственности, лежащим на плечах Молотсона.

— Нет. Что бы ни случилось, с этого момента мой народ будет услышан и услышит все, что говорится. Мы заслужили это право, кровью и железом.

— Ты ничего не заслужил, гном. — Голос Карадриана звучал как шипение пламени на влажных камнях. — Того, что ты все еще жив, зайдя так далеко в самое священное место моего народа, вполне достаточно, даже для твоей жадной породы.

— Если ты так думаешь, значит, ты и вправду ничего о нас не знаешь. Что бы ни было сказано, это, скорее всего, нас касается, и я это услышу.

Жуфбараки, его воины, его родня — все, что осталось от Жуфбара. А может, и от всей расы гномов. Он отвечал за них и должен был позаботиться, чтобы их жертва не оказалась напрасной. Позаботиться, чтобы, по крайней мере, враги их запомнили, и какие бы события ни ожидали впереди, им нашлось бы что рассказать о том, как они встретили свой конец.

— Следовало бросить тебя умирать, — прорычал Карадриан.

Интересно, сколько злобы, прозвучавшей в голосе эльфа, принадлежало ему, а сколько — силе, в нем поселившейся? Унгрим был таким же — в те последние дни. Злился на все — и ни на что.

— Угу, с тебя станется, — заметил Молотсон и, покосившись на Гельта, добавил: — Без нас, готовых предостеречь, человечки угодят прямиком в ловушку, которую вы им устроите. Поэтому ты и не хочешь, чтобы мы что-то услышали, а?

Карадриан нахмурился.

— Ты ничего не знаешь, — отрезал он.

Его сжатые кулаки полыхнули пламенем; огонь пополз вверх по предплечьям. В этом свете Молотсон увидел странные фигуры полудеревьев-полуженщин: они скользили между стволами, жадно пошевеливая корявыми когтистыми пальцами. Подоспели и новые эльфы в одеяниях цвета леса, и гнома пробрал озноб, когда он узнал диких эльфов и дриад.

— Вот поэтому я и хочу услышать все, — проговорил Молотсон.

Он подумал о доме, о Черных Водах, о гигантском водопаде, который каскадами падает в ущелье, где примостилась крепость. Если уж ему суждено быть похороненным тут, пускай мысль о доме станет его последней мыслью.

— Подожди, — произнес кто-то за спиной гнома.

Молотсон обернулся.

Сзади стояло несколько фигур, залитых мягким светом, оттеснившим льнущую к деревьям тьму. Три эльфа — женщина и двое мужчин в доспехах, один в черных, железных, другой — в золотых с серебром. Женщина шагнула вперед, ее травянисто-зеленое широкое одеяние тихо зашуршало. Золотая корона венчала ее чело, столь прекрасное, что вид его причинял боль — даже Молотсону. Карадриан опустился на одно колено, склонил голову. Пламя его, замерцав, погасло.

Император встал рядом с Молотсоном. Медленно преклонил колени, разведя руки и опустив голову:

— Приветствую тебя, Алариэль Лучезарная, Вечная Королева, Служительница Иши. Мы пришли к тебе, чтобы смиренно просить пристанища и подмоги в эти трудные времена, — сказал Карл Франц. Голос его легко плыл меж деревьями. Потом император поднял голову: — Примешь ли ты нас в Атель Лорене?

Молотсон вызывающе задрал подбородок, когда взгляд женщины остановился на нем. Он слышал о Вечной Королеве и знал, что она способна испепелить его на месте одним лишь словом. Руны, выжженные в его плоти, саднили, и через них он ощущал ее силу. Но он — гном Черных Вод и не встанет на колени перед эльфом.

Глаза их встретились. Миг, другой — и призрак улыбки скользнул по прекрасным чертам эльфийки. Она чуть наклонила голову:

— Добро пожаловать, путники.

Королева подняла руки, и эльфы опустили оружие. Дриады отступили, нырнув обратно в чащу.

— Мир изменился, и старые недоверие и вражда должны быть отринуты. Ты все сделал правильно, Карадриан. — Алариэль жестом предложила императору встать. — Идем. Нам нужно многое обсудить, прежде чем всему наступит конец.

Вечная Поляна

Теклис, бывший Хранитель Знаний ныне разрушенной Башни Хоэта, кровь Аэнариона и Астариэли, сидел под древним деревом на Вечной Поляне, прикрыв глаза и прижав голову к стоявшему рядом посоху.

Его запредельно обостренные чувства ловили каждое — оглушительное для них — биение сердца первозданного леса Атель Лорена. Лес, и особенно Вечная Поляна, был местом безмерной, непостижимой силы. На то чтобы узнать все его секреты, пожелай того Теклис, ушла бы целая вечность. Да и то если бы только сам лес позволил ему это.

Бормотание голосов колыхалось вокруг волнами, поднимаясь и опадая, где-то за границей сомкнутых век. И, к сожалению, не только голосов эльфов. Были там и люди, и гномы. Атель Лорен стал последним оплотом для смертных рас — так же, как и для бессмертных.

Когда Карадриан, капитан Гвардии Феникса, привел этим утром на Вечную Поляну колонну изможденных беженцев, Теклис и не заметил переполоха, который вызвало среди обитателей лесного царства появление чужаков. Разум его был обращен внутрь, он искал, перебирал, пробовал, пытаясь выяснить причину неудачи.

«Где же я ошибся?»

Он не привык к подобным вопросам. Теклис олицетворял собой все способности и всю надменность своей расы, и не без причины некоторые — включая и его самого — считали его величайшим знатоком народа Ултуана со времен далеких смутных дней Раскола, когда демоны хлынули в мир через раны на полюсах. Он первым согласился с этим — и носил признание гордо, точно орден. Как и его брат, Теклис был лучшим и худшим воплощением своего народа.

«Я ошибся. Где-то, как-то... Что я упустил? Какой фактор проглядел?»

Одни и те же мысли повторялись, скользя по спирали, словно опавшие листья, подхваченные ветром.

«Где я ошибся?»

Он изучал тот самый момент снова и снова, под всеми углами, с каждой грани.

Он все еще чувствовал разочарование того мига — ветра магии, бушующие в Вихре, рассыпающийся Ултуан, его древний дом, погружающийся в гневное море. Он чувствовал, как убегают ветра, один за другим, выскальзывают из его хватки, точно юркие угри, как нарастает ощущение потери. Он поставил все на один-единственный бросок костей и, хотя и не проиграл, ничего и не выиграл.

Руки Теклиса сильнее сжали посох. Он знал на ощупь каждую его бороздку, каждую линию, он не расставался с посохом с тех пор, как некогда занес нож над стволом, в котором тот скрывался. Посох стал частью его самого, как рука или нога. Белая древесина согревала ладони и мягко сияла. Остаточная сила Света, один ветер, бывший до недавнего времени у него в поводу, свернулся в сердцевине посоха и дремал там в ожидании того, кому Теклис его дарует. Того, кого он воскресил и превратил в Воплощение Света, живое олицетворение Хиша, Белого Ветра магии.

«О, мой брат, что я из тебя сделал? Что я сделал тебе? Что я сделал для тебя?»

На последний вопрос ответить было легче, чем на предыдущие. Осознание своих грехов ни на миг не выходило у него из головы. Тирион, его брат, погиб, поглощенный проклятьем их общей кровной линии, его тело и душу исказило безумие Кхаина. И произошло это по замыслу Теклиса.

Самой судьбой Тириону было предназначено стать Воплощением Света. Но если бы это случилось, когда на нем лежало проклятье Аэнариона, сила его — сила, необходимая для освобождения мира, — прогнила бы, прогнулась под волю Кхаина… или еще хуже. Так что Теклис вынужден был манипулировать собственным братом, подтолкнуть того, кого он любил больше всего на свете, на путь, который неизбежно привел бы его к смерти. То, что подобный исход был единственным надежным способом заставить проклятье исчерпать себя, не облегчало вины Теклиса. Как и знание того, что воскресение Тириона в качестве Воплощения Света являлось ключевым моментом в его плане отбросить назад Рана Дандра — и выиграть в невыигрываемой войне. Значение имело лишь то, что он убил брата и обрек мир на погибель.

Но Теклис вернул своего близнеца из обители смерти; он перевез хрупкие мумифицированные останки Тириона через весь мир, из развалин Ултуана, отдав свой народ в руки Малекита.

Он пришел в Атель Лорен и омочил семена Тириона-каким-тот-был в Сердце Авелорна. И когда Тирион пробудился от смертной дремы, Теклис наполнил пустоту, оставленную уходом Кхаина, Пламенем Ульрика, чтобы по-прежнему слабые члены Тириона налились новой силой. Он обрек город и всех невинных в его стенах, дабы дать брату шанс выжить и в сердце своем знал, что, будь у него возможность начать все сначала, он сделал бы тот же выбор. Тирион претерпел слишком многое, и все — от рук с не пострадавшего брата. А потом, убедившись, что Тирион сможет это перенести, он дал ему силу Хиша, снова взбаламутив пепел судьбы.

Он вернул своего брата к жизни, и взамен Тирион сражался вместе с другими Воплощениями, Малекитом и Алариэлью, чтобы спасти Дуб Веков от бесчинств первенца Хаоса Бе’лакора и тех темных душ, которые тот переиначил для своих грязных дел. И вот теперь, как бы в продолжение той отчаянной битвы, немногие уцелевшие после другого, столь же кошмарного противостояния, являются искать убежище под кронами Атель Лорена. И с ними приходят еще два Воплощения.

Через посох Теклис чувствовал присутствие пятерых Воплощений, чувствовал их силу, засевшую в непрочной плоти, а также — слабый след шестого. Мир проседал под их тяжестью. Каждое их слово землетрясением колебало все чувства Теклиса, он ощущал на губах вкус стихийной мощи, сочащейся из их пор, ловил ноздрями ее запах.

Медленно, не открывая глаз, он развернул посох; драгоценный камень в навершии, точно змеиный язык, пробовал по очереди каждый пойманный ветер. Камень был почти так же стар, как сам мир, Теклис потратил десятки лет на то, чтобы обработать его грани, придавая камню нужную форму. Мысленным взором он видел сияние каждого ветра — слепящую ауру Хиша, постоянно меняющееся вязкое марево Улгу, пульсирующий жар Гирана, ревущий голод Акши, тугую энергию Хамона и, наконец, жиденькую бахрому Азира, Синего Ветра магии. Свет, Тень, Жизнь, Огонь, Металл и слабейший след Ветра Небес. Не хватало лишь двух… Шаиша, Ветра Смерти, и Гхура, Ветра Зверей.

Он догадывался, куда делся первый из недостающих — воистину, куда еще он мог податься? — но потерял всякую надежду узнать местонахождение Ветра Зверей или личность избранного им носителя. Остальные, однако, были здесь, именно там, где им полагалось быть, и его горе чуточку смягчалось слабым облегчением.

Тем не менее он потерпел неудачу. Ему не удалось взять на себя управление Воплощениями, не удалось поместить ветра магии в избранных им бойцов, не удалось собрать их вместе вовремя. Он потерял Ултуан, потерял свой народ, и теперь мир балансировал на остром лезвии забвения. «То, что осталось от мира, по крайней мере», — подумал Теклис. Исчезло островное королевство высших эльфов, проглоченное водоворотом Великого океана; скользкие от крови камни Наггарота сейчас стали не более чем обиталищем каннибалов и монстров; а Атель Лорен — суровым негостеприимным приютом для остатков эльфийской расы.

Но эльфы были не одиноки в своей горькой судьбе. Древних городов-храмов Люстрии больше нет — небесный огонь пал на них, и участь их жителей неизвестна. Доля гномов оказалась ничем не лучше; их величайшие крепости заняли скавены и прочие твари, а оставшиеся бастионы затворили врата в тщетной попытке переждать конец мира.

Государства людей тоже пострадали. Бретонния стала облюбованной призраками пустошью, переполненной демонами и монстрами, несмотря на все усилия ее защитников. Южные земли просто исчезли, стертые буйными стаями крысолюдов. Кислев до костей обглодали орды Хаоса; кислевитов — тех, которых не перерезали, — прогнали умирать в ледяные дебри. И Империя, последняя надежда человеческой расы, почти потеряна: ее крупнейшие города захвачены врагом или превращены в чумные развалины.

Чудовищность всего этого наваливалась на Теклиса, грозя задавить, и задавила бы, если бы случайности не сговорились свести наконец Воплощения в одно место. Его поступки, его небрежение обрекли мир на погибель, но еще оставался шанс спасти хоть что-то. Шанс усмирить бурю Хаоса, отбросить назад Всеизбранного. И пока этот шанс был, Теклис не поддастся отчаянию. Он не имел права.

— Теклис.

Теклис открыл глаза. Кольцо ожидающих лиц окружало его. Он обратил внимание на некоторые из них: пришельцев пустили не всех, лишь несколько их представителей получили дозволение явиться сюда. Император, Карл Франц. Герцог Джеррод из Кенеля. Готри Молотсон, кователь рун из Жуфбара. Бальтазар Гельт, маг и Воплощение. И седовласый рыцарь, телохранитель императора. Что-то в этом последнем привлекло внимание Теклиса. Человек казался холодным, словно был погружен в ледяную воду, а когда он поймал на себе чужой взгляд, губы его дернулись, на миг сложившись в оскал. Теклис моргнул, и странное выражение лица седого юноши исчезло. Эльф вдруг замешкался, ощутив неуверенность.

— Чего ты хочешь от меня, Вечная Королева? — спросил он, глядя на Алариэль.

В лучшие времена Вечная Королева являла собой живой символ Иши, матери-богини эльфов. Но ее красота преобразилась в нечто ужасающее, с тех пор как она стала хозяйкой Ветра Жизни. Алариэль больше не взращивала — она обернулась воплощением созидания и разрушения, начала и конца жизни. Деревья на Вечной Поляне содрогались в такт биению ее сердца, ее дыхание неразделимо сливалось с ветром, а голос был журчанием и бурлением ручьев и рек.

— То, чего я хочу, Хранитель Знаний, и то, чего я требую, — две разные вещи, — ответила Алариэль.

Теклис понимал, что она не собиралась оскорблять его, и все равно холодность ее тона была для него почти невыносима. С тех пор как Королева отдала Сердце Авелорна, чтобы помочь воскресить Тириона, она как-то замкнулась, отстранилась, словно любовь, которую она когда-то питала к его брату, рассыпалась пылью.

— Не Хранитель Знаний, — сказал он. — Больше не Хранитель. Ултуана нет, как нет и Белой Башни Хоэта.

Теклис не собирался выплевывать эти слова с такой горечью. «Нет у тебя права на горечь, — подумал он, — если породили ее твои действия».

— Но ты жив, брат, — мягко сказал Тирион. — Мы живы. Наш народ не исчез — благодаря тебе. Ултуана нет, но, пока жив хоть один азур, дух его продолжает существовать.

— О да, очень мило. И пока жив хоть один азур, или друкай, или азрай, если на то пошло, я остаюсь их королем, — встрял Малекит.

Голос его звучал хрипло и скрежетал, точно ржавое железо. Как и Алариэль, он был связан с одним из ветров магии, а именно с Улгу, и это верткое, коварное знание Теней как нельзя больше подходило Малекиту. Сумрак стал его плотью, сумрак пахнущий пережженным железом и излучающий холод.

— И как король я получу ответы. Зачем ты пришел к нам, человек? Как осмелился явиться в Атель Лорен?

— А куда еще мне было идти? — ответил вопросом на вопрос Карл Франц. — В мире растет враждебность, и найти убежище трудно. Старым союзникам совсем не легче. — Он показал на Молотсона и Джеррода. — Наши славные города в руинах, наши люди в смятении. Наш последний оплот Аверхейм — прах под сапогами врага мира. Я император без империи, как и ты, — сказал Карл Франц, глядя на Малекита.

— Оглянись вокруг, человек… моя империя еще стоит, — заявил Малекит. Он развел руки. — Враг разбивается об нее снова и снова. Но мы стоим.

Карл Франц улыбнулся.

— Если это то, что ты называешь империей, я начинаю удивляться, почему Финубар боялся тебя.

Вокруг застывшего в ярости Малекита завихрились тени.

— Ты смеешь?.. — прошипел он. — Я сдеру плоть с твоих костей, король пустого места.

— Да, так всегда поступал твой народ. Мир горит, а вы не можете придумать ничего лучше, чем пререкаться на пепелище. — Карл Франц резко махнул рукой. — Вы скорее прикончите вестника, чем выслушаете весть. Вы прогоните союзников, потому что в надменности своей принимаете силу за слабость, а поддержку — за бремя.

— Что ты знаешь о нас, человек? — промолвила Алариэль.

Теклис взглянул на нее. Прекрасное лицо оставалось бесстрастным, но неужели на нем мелькнула тень улыбки?

— Я знаю достаточно, — ответил Карл Франц. Он повернулся и обвел взглядом Вечную Поляну. — Знаю, что началось то, что ваш народ называет Рана Дандра, — и началось оно на самом деле несколько лет назад. Я знаю, что Ултуана не стало и нет больше Великого Вихря.

Глаза его нашли Теклиса, и тот вздрогнул. Взгляд императора не разоблачил ничего, но эльф ощутил проблеск подозрения.

Почему Азир отыскал Карла Франца? Ветра тянулись к своим хозяевам, как подобное к подобному, но император, насколько эльфу было известно, никогда не выказывал ни малейшего влечения к знанию Небес. Теклис прогнал мысль. Сейчас это, в любом случае, не имело значения. Сила ушла, силу вырвали из него. Теклис встряхнулся и спросил:

— А знаешь почему?

Карл Франц посмотрел на него.

— Нет, — сказал он, и Теклис понял, что это ложь.

— О, тогда пускай Теклис тебя просветит, а? — предложил Малекит.

Он откинулся на спинку трона. Гнев его уже превратился в воспоминание. Теклис взглянул на него, и Малекит резко кивнул:

— Как твой король, я приказываю тебе рассказать дикарям о твоих преступлениях, интриган. — Малекит хохотнул. — Поведай нашим гостям, как ты бросил на кон мир — и проиграл.

Теклис смотрел на сухую темную фигуру существа, некогда известного как Король-Колдун, а теперь сидевшего на троне из корней и ветвей возле Вечной Королевы. Существа, которому он помог короноваться как Вечному Королю и которое одарил силой большей, чем тот заслуживал. Малекит встретил его взгляд, и Теклис понял, что под железной маской бывший правитель темных эльфов улыбается.

Опираясь на посох, Теклис поднялся, поднимая заодно и истрепанные остатки собственного авторитета. Он посмотрел на пришельцев. Вымазанные грязью и кровью, они не выглядели побежденными, за что Теклис поблагодарил павших богов своего народа. Им потребуется каждая капля силы, которую они смогут собрать в преддверии грядущего. Эльф откашлялся, прочищая горло и готовясь заговорить.

Но не успел он открыть рот, как воздух поляны разорвало рычание — до боли знакомое и ужасающее. Он повернулся — и его ищущий взгляд встретился со взглядом желтым и яростным. Звериные глаза горели решимостью. Температура на поляне начала падать.

— Вор! — взревел беловолосый рыцарь не своим голосом.

Оттолкнув императора, рейксгвардеец метнулся к Теклису, скрючив, как когти, пальцы.

— Фолкер, нет! — выкрикнул император, попытавшись перехватить телохранителя, но тот вырвался.

Выругавшись, в Фолкера вцепился гном, Молотсон.

— Держи его, парень, а то все мы получим по стреле в брюхо! — рявкнул гном бретоннцу, обхватив ноги Фолкера крепкими мозолистыми руками.

Рейксгвардеец растянулся на земле, и Джеррод прыгнул ему на спину, только доспехи лязгнули. Фолкер забился под ним, завывая по-волчьи. Теклис отпрянул, стискивая рукой горло, бледный от потрясения.

Фолкер был холодным, холоднее, чем, думал Теклис, возможно для живого человека. Воздух вокруг боровшихся воинов засеребрился изморозью, трава под ними затвердела и сделалась ломкой. Джеррод клацал зубами, Молотсон без остановки ругался. А Фолкер смотрел на Теклиса — желтыми звериными глазами.

— Вор, — прорычал он вновь, и Теклис вздрогнул, потуже заворачиваясь в плащ.

Он ожидал подобного, хотя и надеялся, что все пройдет как-то иначе. Ульрик был не из тех богов, кто молча уходит в забвение, даже если так лучше для всех.

— Да, — хрипло выдавил Теклис. — Да, я вор. И твой час прошел, старый волк. Ты мертв, и я не позволю тебе пожертвовать жизнью только для того, чтобы забрать мою.

Он поднял посох, и слова заклинания сами всплыли в сознании. Но прежде, чем он заговорил, вперед шагнул Карл Франц, застыв между стоявшим эльфом и лежавшим человеком. Ветер Небес вышел из него, но что-то в императоре еще тревожило Теклиса. Скрытая сила, столь не похожая на его собственную, сколь и сила Тириона. Эльф опустил руки.

— Я сделал то, что должен был сделать, — сказал он, встретившись со взглядом императора, сам не зная почему. — Я сделал то, что было необходимо.

— И сделал бы это снова? — негромко пророкотал голос Карла Франца.

Теклис заколебался, бросил взгляд на Тириона…

— Не задумываясь, — признался он.

Император медленно кивнул, словно и не ожидал другого ответа, повернулся и посмотрел на своего телохранителя. Человек бился и завывал, стараясь освободиться. Вены на его шее вздулись, ледяная короста стянула губы. Карл Франц перевел свой взгляд на Теклиса.

— Можешь помочь ему? — спросил он.

Вместо ответа Теклис опустился на колени. Тело Фолкера судорожно дергалось, лицо удлинилось, сделавшись чудовищным и бесформенным. Его черты покрыла ледяная сырость, и, вытянув руки, Теклис погрузил в нее пальцы. Он пытался ухватить осколок сущности Ульрика, обосновавшийся в этом юноше, как он ухватил Пламя в Мидденхейме. Но тут все оказалось иначе. Не лишенный рассудка поток энергии, но отчаянное сознание, свирепое и целеустремленное. Оно сопротивлялось, а Фолкер выл, как в агонии.

Разум эльфа затопили образы. Он увидел горящий Мидденхейм, ощутил жар пламени — и обжигающий холод, когда осколок могущества Ульрика вонзился в душу Фолкера. Страх, слабость, усталость — все сковал мороз, дав Фолкеру возможность выжить в брошенном на разграбление городе и бежать, чтобы доставить предупреждение в Аверхейм. Даже после смерти бог-волк стремился присматривать за избранным им народом. Зигмар мог быть величайшим, но Ульрик всегда оставался первым.

Однако теперь, когда весть принесена, решить предстояло одну последнюю задачу. Ульрик откуда-то знал, что пути Теклиса еще пересекутся с путями людей Империи прежде, чем всему настанет конец. Знал — и жаждал отомстить. Теклис вдруг ощутил острую боль — словно зубы впились в плоть — и с шипением отдернул руку. От его голубоватой кожи поднимался пар. Эльф прижал раненую конечность к груди. Охрана Алариэли и Малекита подалась вперед, но Вечный Король стукнул кулаком по трону.

— Стоять, — проскрежетал он. — Кровь нашего народа больше не будет литься в оплату его интриг. Пусть живет или умрет сам по себе.

Фолкер стряхнул наконец удерживавших его.

— Ты убил их, вор, — прорычал Фолкер, снова бросаясь к эльфу.

Голос его странным эхом заметался между деревьями: казалось, что трещат, ломаясь, скованные морозом ветки. Отшатнувшись, Теклис заметил двинувшегося к нему Тириона с клинком в руке — и жестом остановил близнеца, не позволяя ему вмешаться. «Это мой бой, брат, моя ноша», — подумал Теклис.

— Ты убил мой город — моих людей — ты убил мир. Ради чего? — прорычал Фолкер голосом мертвого бога.

— Ради него. — Теклис указал на брата. — Ради них. Я принес в жертву твой народ ради своего, и я сделал бы это снова, тысячу раз, если бы потребовалось. — Он вскинул посох, удерживая Фолкера на расстоянии. — Малекит был прав. Я бросил мир на кон. Но я не проиграл, поскольку вы все стоите здесь… Воплощения, боги во всем, кроме имени, готовые остановить конец сущего. — Он сжал кулак. — Я разорвал Великий Вихрь, желая поместить ветра магии в живых чемпионов, которые, собравшись, окажутся достаточно могущественны, чтобы бросить вызов самим Богам Хаоса.

Он увидел, как кивнул Бальтазар Гельт, точно получив ответ на невысказанный вопрос. Потом чародей произнес:

— Однако ветра приведены не все — как насчет Ветров Зверей и Смерти?

Фолкер закинул голову и завыл прежде, чем Теклис хотя бы попытался ответить. Воздух задрожал от пронзительного звука. Потом юноша с седыми волосами выхватил из ножен меч и свирепо размахнулся, метя в Теклиса. К вою присоединился звон стали о сталь: император с руноклыком встал между обезумевшим рыцарем и его жертвой.

— Нет, — сказал Карл Франц. — Нет, время для мщения вышло.

— Кто ты такой, чтобы мне перечить? — рявкнул Фолкер.

Глаза его выпучились, едва не вылезая из глазниц, изморозь запятнала клочковатую бороду. Он напирал на императора, пытаясь расцепить клинки.

— Я твой император, Вендел Фолкер. И это все, что должно быть сказано. — Карл Франц говорил спокойно, словно и не замечая скрещенных мечей. — Теперь убери клинок в ножны.

Взгляды двух мужчин встретились, и Теклис на миг усомнился, кто из них победит. Потом Фолкер, пошатнувшись, отступил и тяжело опустился на землю. Меч его упал на траву. Ледяная корка на доспехах юноши начала таять. Император, встав на одно колено, положил руку на плечо Фолкера. Теклис все еще чувствовал гнев бога-волка, или того, что от него осталось, — ярость медленно отступала, ускользала в укрытие, не исчезая, но утихая на время.

Прежде чем кто-либо заговорил, нарушая воцарившуюся тишину, деревья вдруг затрещали, и поднялся ветер, заставляя листья шуршать почти внятными голосами. Теклис застыл. Он не был рожден в лесу, но отлично понимал, что означает этот звук. Предостережение.

Секунду спустя из чащи выступил солдат Вечной Стражи и прошептал что-то на ухо Алариэли. Глаза королевы расширились, она быстро поднялась, огляделась.

— Похоже, вы не единственные беженцы, ищущие пристанище в лесу, — сказала она напряженно. Кожа ее побледнела. — К окраине Вирдриота приближается армия.

Теклис крепче сжал посох. Он ощутил присутствие еще одного Воплощения — куда более мощного, чем все стоявшие сейчас на Вечной Поляне. Вместе, возможно, они и сравнялись бы с тем, другим, но по отдельности шансов ни у кого не было. Даже здесь, в живом сердце Атель Лорена, он чувствовал пагубный, удушающий пульс Шаиша, Ветра Смерти, и того, кто стал его хозяином.

— Армия? — рявкнул Малекит. — Кто посмел?

— Ветер Смерти, — сказал Теклис, не дав заговорить Алариэли. И склонил голову. —Идет Воплощение Смерти.

Он поднял голову и обвел взглядом все Воплощения по очереди.

— Бессмертный Царь явился в Атель Лорен.

Вирдриот, северная оконечность Атель Лорена

— Что ж, они, должен признать, неплохо приготовились к встрече, — сказал Маннфред фон Карштайн, беззаботно развалившись в седле Ашигарота.

Адский жеребец зарычал в ответ. Маннфред похлопал чудовище по укрытой пластинами брони шее и оглянулся на своих телохранителей, тамплиеров Дракенхофа. Вампиры в доспехах застыли на конях-людоедах, ожидая приказов. «По крайней мере, они хотя, чтобы я в это верил», — подумал он. Хорошего настроения как не бывало. Он вновь посмотрел на лес и огладил ладонью безволосую голову.

Будь он человеком, от вида того, что лежало перед ним, у него бы перехватило дыхание. Знамена всех типов и цветов развевались над головами эльфов, гномов и людей, впервые с момента создания мира, собравшихся сражаться вместе, бок о бок. Солдаты выстроились в боевом порядке на опушке, загородив Вирдриот от армии мертвецов.

Если бы он собирался вести свои силы в лес, то подобная демонстрация, конечно, раздосадовала бы его. Маннфред развернулся в седле, окидывая взглядом мрачную армию за своей спиной. Штандарты мертвецов вздымались повсюду среди сосновых утесов. Войско обглоданных червями костей и потрепанных крыльев, освещенное зловещими ведьмиными огнями… Лавины трупов стекали с гор, и каждый их шаг был точно выверен и направлен единой всесокрушающей волей. Волей Нагаша.

Маннфред в расстройстве скрежетнул зубами. За годы, минувшие с тех пор, как он помог Архану Черному воскресить Бессмертного Царя, на его глазах все, ради чего он трудился, после того как восстал из зловонной трясины Хель Фенна, превратилось в пепел. Все замыслы, все победы стали пылью, подхваченной ветром. Все они оказались под безжалостной пятой Нагаша, когда Бессмертный Царь готовился к последней войне.

Даже Сильвания уже не принадлежала Маннфреду — Нагаш передал пришедшую в упадок провинцию на попечение Нефераты, а сам отправился воевать с оставшимися помощниками.

«Кстати о птичках… где этот мешок костей?»

Маннфред огляделся, разыскивая соперника. Архан в эти дни постоянно находился рядом с Нагашем. И от сравнения казался как-то… мельче. Как будто воля Нагаша полностью стирала его собственную. Само по себе оскопление старого соперника не слишком встревожило бы Маннфреда, но выводы, следующие из этого, были, мягко выражаясь, неприятными.

«Спасибо большое, но я лично предпочту не становиться безмозглым автоматом», — подумал он. Такая судьба оскорбляла его достоинство. Как, собственно, и нынешнее положение дел. Впрочем, стесненные обстоятельства часто означают увеличение возможностей. А возможностей у него появилась масса — после разрушения Черной Пирамиды.

Он украдкой улыбнулся, смакуя воспоминания. Когда все происходило, события не казались столь приятными. Но теперь «тогда» и «сейчас» разделили несколько недель, и он научился наслаждаться случившимся. Огромная армия Хаоса, состоящая из гниющих мертвецов, хихикавших чумных демонов и завывавших варваров, прорвалась сквозь защиту Нагаша с такой несгибаемой целенаправленностью, что силы Бессмертного Царя были посрамлены. Хуже того, противником командовали старые друзья и давно почившие соратники — призрачная мерзость, известная как Безымянный, и Изабелла фон Карштайн, незадолго до того воскрешенная и, как всегда, безумная. Одного из них уже было бы более чем достаточно, но присутствие обоих делало и без того плохую ситуацию совсем отвратительной.

Безымянный всегда был склонен к предательству; темный дух буквально питался злобой и вероломством похлеще любого вампира, а его вопросы и вздорные требования постоянно раздражали. Зачем Нагаш вернул именно его при наличии множества подходящих чемпионов, из которых можно было выбирать, Маннфред не мог сказать. Великий Некромант сумел бы взбаламутить воды смерти и вытащить на поверхность какой угодно дух — так почему бы, к примеру, не Конрада или любого другого фон Карштайна? «Любого, кроме Влада», — поправился он. Но нет, Нагаш счел нужным подчинить своей воле Безымянного, а потом забыл о нем — до тех пор пока создание не вернулось, уже прислуживая новому хозяину.

Вместе с Изабеллой. «Удивительно, однако», — подумал Маннфред. Из всех фон Карштайнов именно ее он определенно не ожидал увидеть еще когда-нибудь. Собственно, он полагал, что Нагаш упрятал ее душу в какой-нибудь амулет, чтобы лучше контролировать Влада. Именно так бы поступил сам Маннфред, если бы когда-нибудь замыслил подобный план. Однако, в отличие от Нагаша, он не питал иллюзий относительно того, насколько на самом деле неукротим Влад. «Был», — не без удовольствия подумал Маннфред.

Сильвания до поры сопротивлялась Концу Времен, нерушимая и неизменная. Но теперь и она лежала в дымящихся развалинах, и жизнь, что когда-то теплилась в ней, задохнулась, зажатая между Нагашем и Нурглом. Не один сподвижник Нагаша сгинул в этом пожарище — Лютор Харкон, к примеру, присоединившийся наконец к своему предателю-сородичу Валаху, да и сам могучий Влад фон Карштайн, уничтоженный женщиной, которую любил.

Маннфред не сдержал смешка, веселые мысли вертелись у него в голове:

«Прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки[16]… Так скоро вернулся ты во прах, где тебе самое место, старик».

Как Боги Хаоса прибрали к своим когтистым лапам извращенную душу Изабеллы, он не знал, но она являла собой самое эффективное из примененного ими доселе оружия. Она отвлекала всех, даже Нагаша, пока скавены рыли проход под его кошмарную пирамиду, чтобы стребовать с Бессмертного Царя должок, оставшийся за ним после разрушения Нагашиззара.

Это был план, достойный... ну, его. Маннфред почесал подбородок и хмыкнул, изучая ряды живых. Конечно, если бы он здесь командовал, он бы позаботился о том, чтобы Нагаш вернулся в свое вполне заслуженное забвение, так или иначе. А Темные Боги только вытащили тигра из логова. И теперь хищник объединился с жертвой, чтобы противостоять огню, грозящему поглотить лес вокруг них. Впрочем, жертва еще не в курсе. Запах страха на ветру был упоителен.

— Ах, Влад, если бы ты оказался здесь — он ведь в конце концов последовал твоему мудрому совету. Только этого мало, да и слишком поздно, — пробормотал Маннфред.

— Чересчур уж ты весел для того, кто только что лишился своих владений, — раздался знакомый голос.

Маннфред, обернувшись, уставился на Архана Черного, проталкивавшегося сквозь передние ряды трупов.

— Я думал, ты наконец сделаешь свой ход, когда он назначил Неферату кастеляншей Сильвании.

Улыбка Маннфреда угасла.

— Моя преданность крепка, как основание скалы под нашими ногами, лич.

Череп Архана запрокинулся, и дикий, булькающий звук вырвался из лишенных плоти челюстей. Губы Маннфреда дрогнули, обнажая клыки. Лич смеялся над ним.

— Замолчи, высохший стручок! — рявкнул он.

— Ты как избалованный ребенок, который злится потому, что у него выхватили любимую игрушку. — Архан зашагал к армии живых. — Хорошо же, что Неферата правит… Она для этого рождена, и, чтобы сместить ее, потребуются усилия всех четырех богов Хаоса. Кроме того, сейчас в твоей бесценной провинции больше нехекхарской знати, чем захудалой сильванской аристократии, столь обожаемой тобой и Владом. Нагаш отобрал у них Великую Землю, зато в качестве компенсации они получили Сильванию.

— Да, потому что не дай бог их что-то опечалит. Хилое племя эти твои князья пустыни.

Маннфред сплюнул. Архан не ошибался, что только ухудшало ситуацию. Обычаи царей и цариц Нехекхары были чужды ему, и без утихомирившего их Нагаша они бы восстали против него тотчас же, едва бы он попытался навязать им свою волю. По крайней мере пока. Задвинув подальше неприятную мысль, он поерзал в седле.

— Подумай-ка, Архан. Очень мало людей, живых или мертвых, могут сказать, что видели зеленые своды Атель Лорена. Какие тайны скрывает этот дикий лес? Какие тайны ты или я можем у него вырвать? Все, что нам нужно сделать…

— Договориться, — вставил Архан.

Маннфред фыркнул.

— Конечно. Извини. Я на секунду забыл, что за нами идет многотысячная армия. Так что, разумеется, мы должны договориться, чтобы их жалкая пара сотен бойцов не учинила несказанный разгром. — Он хитро глянул на Архана. — К чему такой внезапный перелом в убеждениях, как думаешь? Почему именно сейчас, после стольких лет, наш властелин и хозяин снизошел до общения со скотом? — Он улыбнулся и щелкнул себя по носу: — Вампиры отлично чуют слабость, лич. В воздухе витает запах смерти. — Подавшись вперед, он решительно встретился с мерцающим взглядом Архана. — Сильно его ранила потеря Черной Пирамиды, да?

— Почему бы тебе не спросить его самого?

— Может, и спрошу. — Маннфред отвернулся. — В любом случае, кто это будет, а? Кто выступит в роли гонца, кто известит врага о наших мирных намерениях? — Он снова откинулся в седле. — Может, ты? Или один из твоих пустоголовых нехекхарцев? Возможно, этот горластый дурень, Антар из Махрака? Он же твой любимчик.

— К ним пойдешь ты, — сказал Архан, не глядя на него.

— Да ну?

Архан промолчал. Маннфред фыркнул, привстал в стременах и завертел головой, разыскивая Бессмертного Царя. Не заметить Нагаша было трудно — он стоял в центре своей армии, великанский скелет, окруженный мерцающим ореолом, меняющим цвет с зеленого на черный, с черного на багряный, с багряного на зеленый и так по кругу. Порочное сердце и темная воля войска, являющего собой почти что единую кладбищенскую сущность. Царя, как всегда, окружала дюжина некромантов в плащах с капюшонами. Каждый из них ссудил Нагашу свою силу, дабы облегчить его тяжкую ношу.

Девять увесистых томов, наполненных до краев мрачнейшей мудростью Нагаша, парили вокруг хозяина, хлопая страницами, точно щелкая челюстями. Гримуары были прикованы к Нагашу толстыми натянутыми цепями — книги рвались с поводков, словно разгоряченная собачья свора. Рядом вихрились стонавшие духи, то сливаясь друг с другом, то распадаясь в кошмарном танце агонии. Здесь были люди, и эльфы, и гномы, и иные расы. Ибо смерть от рук Нагаша — совсем не смерть, но приговор к вечному рабству.

Широкий череп, освещенный собственным внутренним пламенем, повернулся, и горящие шары, которые приплясывали в провалах глазниц, на миг вспыхнули ярче. Нагаш не говорил. Ему это не требовалось. Маннфред знал, что и Архан не стал бы ничего говорить без разрешения Царя. Развернувшись, вампир дернул поводья Ашигарота. Адский скакун, взвизгнув, взвился в воздух и устремился к шеренгам живых.

Маннфред не собирался скрываться. Хоть он и был искушен в колдовстве, те, кто стоял внизу, не уступали ему. Там собрались самые могущественные уцелевшие маги, чародеи и некроманты мира, не примкнувшие к рядам Заклятого Врага. Остальные либо уже мертвы, либо попрятались. Создания вроде Захарии Вечного погибли, сопротивляясь Нагашу до последнего, а злодеев, подобных Эгримму ван Хорстманну, поглотили переменчивые приливы войны и безумия. Оставшиеся же выбрали себе холмы, чтобы умереть, и собирались с силами перед грядущей бурей.

Захария, по крайней мере, сделал свой конец весьма зрелищным. Маннфред улыбнулся, вспоминая об этом — небо корчили спазмы, противостояние вампира и лича обратило Ванхальденшлоссе в дымившиеся руины. Захария один, только при помощи своей магии, много дней удерживал армию Нагаша, пока Нагаш не встряхнулся и не взялся за дело решительно, положив конфликту конец. Скрывалось тут, пожалуй, и что-то личное. Словно эти двое давно знали друг друга, и была меж ними какая-то тайная зависть или неприязнь. В итоге Захария погиб от рук Нагаша, раздавленный развалинами Ванхальденшлоссе, и его останки сгорели на погребальном костре.

Маннфред подался вперед, и Ашигарот, взвыв, точно потерянная душа, взмыл над головами эльфов, гномов и людей. Маннфред рассмеялся, позволив скакуну эту выходку. Как и он сам, жеребец питался не только плотью, но и страхом, а страха в приблизившемся к окончательному крушению мире осталось не слишком много. Но пока он есть, никакого вреда в том, чтобы кто-то насладился им, Маннфред не видел.

Он понимал, что доверился любопытству, а может, и ничем не обоснованной чести живых. Но доверие не подвело. Ни стрела, ни пуля, ни заклинание не встретили его адского жеребца, приземлившегося на вершину гигантского валуна перед самой стеной вскинутых щитов. Несколько секунд Маннфред сидел неподвижно, просто наслаждаясь всеобщим вниманием. Слишком долго он скользил в тенях и вел мелкие войны, он почти забыл, как это — быть сосредоточением такого обильного страха. Когда-то, давным-давно, он уже стоял перед таким же строем людей и гномов. Впрочем, при мысли о том, чем закончился бой при Хель Фенне, удовольствия поубавилось. Несмотря на всю свою силу, он оказался повержен — в момент, который должен был превратиться в его абсолютный триумф.

А сейчас он был просто очередным кошмаром, одним из многих. Маннфред тряхнул головой и улыбнулся.

— Ну ладно, — пробормотал он. — Займемся-ка делом. — Он выпрямился. — Итак — кто это будет, а?

Голос его легко разносился над войском. Живые безмолвствовали — почти как мертвые. Маннфред ухмыльнулся.

— Выходи, не стесняйся. Мы все дети этого мира, и разве мое присутствие — не гарантия хорошего поведения? Ну, кто? Император без империи? Или один из изгнанников светлого Ултуана, которые ныне наводнили эти берега, словно полевки? Давай же, выходи, выходи, сделай шаг — и впишешь свое имя в историю: как тот, кто протянул руку дружбы Бессмертному Царю. Вы звали, и мы пришли, — продолжал он. — Не давайте же нам от ворот поворот в последние мгновения уходящего света.

Это была отличная речь, в равной мере насмешливая и побуждающая. И произвела она ожидаемый эффект: высокая фигура в тускло поблескивающих доспехах выступила вперед.

— Говори то, что пришел сказать, а потом убирайся, — заявил Малекит.

Подобное посмертной маске забрало шлема придавало голосу эльфа странный металлический отзвук, и Маннфред поежился. Этот тип, как Нагаш, был связан с некоей большей силой. Вампир нюхом чуял чистую, грубую магию, исходящую от Короля-Колдуна, и на миг его уверенность пошатнулась.

Маннфред подался вперед.

— А если я решу задержаться? — выплюнул он.

— Тогда мы уничтожим тебя — и забудем о тебе, — сказал второй скрывающийся под маской персонаж. Шурша мантией, Бальтазар Гельт присоединился к Малекиту. — У твоего хозяина в избытке марионеток, вампир. Одной больше, одной меньше — едва ли это что-то изменит.

Маннфред лениво улыбнулся. Он ощущал силу, которая держала Гельта в сверкающих тисках, но с бывшим питомцем Влада он чувствовал себя увереннее.

— А, Гельт. Дважды предатель, сперва своей Империи, потом Влада. — Он покачал головой. — Бедный Влад. Ему ведь могла понадобиться твоя помощь. В самом конце, я имею в виду.

Гельт напрягся, а Маннфред рассмеялся:

— И вот ты здесь. — Он хитро подмигнул Алариэли, стоявшей позади Малекита. — Я бы не доверял ему, моя леди. Он жалкий трус и подлый предатель. Сердце его прогнило насквозь от коварства и злобы.

— Ну, это ты знаешь не понаслышке, — заметил Карл Франц.

Он не глядел на Маннфреда, а тот, даже не оборачиваясь, знал, что смотрит император на Нагаша, что тревожило еще больше, Нагаш тоже смотрел на императора.

Маннфред возмущенно зыркнул на человека:

— Я знаю лишь то, что ты — пережиток свежепочившего мира. Какой от тебя толк сейчас? Государственный муж без государства, тиран, лишенный власти. От мертвеца больше пользы, чем от тебя, Карл Франц, последний из распавшегося дома, неудавшийся монарх. Я нарекаю тебя Недотепой Веры и Лордом Недоумком. — Маннфред издевательски изобразил знак молота.

Император повернулся к нему — и Маннфред уронил руку. От пальцев поднимался дым, и он затряс кистью, разгоняя его. Даже сейчас символ Зигмара имел над ним кое-какую власть.

— К счастью, тут ты бессилен, — сказал Карл Франц. — Только один вампир был назван графом-выборщиком, но стоит передо мной не он.

Маннфред моргнул. Больше всего ему хотелось метнуться стрелой через разделяющее их пространство и разорвать наглецу глотку. Но он удержался. Сейчас не время для глупостей. Облизнув губы, вампир посмотрел на Малекита, демонстративно игнорируя человека.

— Ты велел, чтобы я говорил то, что пришел сказать, поэтому я выскажусь, могущественный король-эльф. — Он вскинул руку, указывая на растянувшееся до самого горизонта червивое войско. — Великий Нагаш, Владыка Подземного мира, Бессмертный Царь и Верховный Правитель Всего Неживого, желает вести переговоры.

Архан Черный наблюдал за Маннфредом, стоявшим напротив последних правителей живого мира, и думал о том, что в иных обстоятельствах армия, растекшаяся вокруг него, оказалась бы здесь совсем по другой причине. Однако сейчас вместо триумфальной осады они явились искать союзников в последней отчаянной авантюре.

Мысль эта позабавила его. При жизни он был отъявленным игроком, чемпионом долгов; тут-то Нагаш впервые и поймал его, втянув в свои имперские интриги. И в итоге он оказался здесь и ставил то немногое, что еще имел, на один последний великий бросок костей. Он коснулся обугленного пятна на мантии — черной отметины в форме руки, руки Вечного Дитяти, Алиатры из Ултуана. В свои последние секунды, перед тем как Архан перерезал ей горло, эльфийская княжна ударила его — и что-то проскочило между ними, хотя он и не мог сказать, что именно. Проклятье ли это было, благословение или нечто среднее — но оно все еще находилось в нем. И оно крепло.

Архан поднял глаза, изучая хоровод звезд и изувеченные небеса. Ответов они не давали. Музыка сфер стала неблагозвучной, она причиняла боль. Все предзнаменования были лживы, все духи оракулов несли чушь, даже когда к ним обращался сам Нагаш. В нижнем мире подземья царила сумятица, а боги людей либо умерли, либо донельзя измельчали.

Великий Труд был загублен. Целая вечность тщательных приготовлений, раздоров, борьбы — и все впустую. Странно, но мысль эта не показалась ему слишком тягостной. Честно говоря, увидеть Бессмертного Царя в растерянности — оно того стоило. Хотя разум и душу Архан давно уже продал за бесценок Нагашу, в нем еще брезжила искра его прежнего. Крохотный осколок циничного злоязыкого негодяя с черными зубами и в кричаще-ярком балахоне еще прятался где-то в оставшейся от него скорлупе и, возможно, делался сильнее, когда внимание Бессмертного Царя переключалось на более важные вещи. И эта крупица, призрак призрака, была безмерно рада затруднениям, в которые угодил Нагаш.

— Ирония прекрасна, если ты не ее жертва, — произнес кто-то совсем рядом.

Архан оглянулся. Его окружала толпа единоверцев в балахонах с капюшонами: личи, вампиры, некроманты, все изучавшие Великий Труд. Погребальные жрецы, последователи бедного покойного В’Сорана, немногие живые практикующие специалисты Трупной геометрии, которым удалось уцелеть, — все собрались здесь сейчас по его воле. Но заговоривший не принадлежал ни к одной из перечисленных групп. Он был уникален, как и сам Архан. Лицо его тоже скрывал капюшон, но ни военную выправку, ни аристократическую осанку ни под чем не упрячешь.

— Я никогда не радовался неудачам других, — сказал Архан.

Фигура в плаще с капюшоном хрипло хохотнула:

— Ты забыл — я играл с тобой в кости, Архан. Я точно знаю, что за человеком ты был — да и остаешься.

— И что же я за человек?

— Ты тот, кто отдает долги.

Архан отвернулся:

— Жаль, что ты не сумел добраться до Аверхейма вовремя. Ты мог бы изменить ход событий.

— Жаль, что наш властелин и хозяин не прислушался ко мне, когда я предлагал собраться на защиту Империи. И теперь — смотри, куда мы пришли. Самое последнее место, где любой из нас, особенно он, хотел бы оказаться.

— О ком ты? О Нагаше… или о своем злополучном потомке?

— Наверное, об обоих, — сказал Влад фон Карштайн. — Но главным образом о Нагаше. Маннфред знает: провал порождает столько же, а то и больше возможностей, что и успех, — при надлежащих обстоятельствах. Нагаш, полагаю, этого не ведает.

Вампир задумчиво поглядел на возвышающуюся над толпой фигуру Нагаша.

— Нагаш не может и помыслить о неудаче. Проигрыш подразумевает, что он совершил ошибку. А признать ошибку для него — значит обнаружить все, чем он был, есть и будет, — заметил Архан.

— И что в том плохого?

Архан оперся на посох, прижал череп к гладкому дереву.

— К добру или к худу, Нагаш ближе всех к богу в этом умирающем мире. Лишить его уверенности — все равно что искалечить, а значит, и обречь нас всех.

— Высокомерие поставило его на этот путь, высокомерие и доведет его до конца, — сказал Влад, покачал головой и вздохнул. — Я все чаще и чаще задумываюсь о том, на самом ли деле Маннфред такой уж преданный его слуга — с учетом их сходства.

— Маннфред — дурак. Нагаш — нет. — Архан посмотрел на Влада. — Почему ты не дал ему знать, что выжил? Он верит, что ты встретил свой конец в Сильвании, принял смерть от рук любовницы.

— Если честно, я немного уловлен тем, что он все еще считает меня мертвым, — пробормотал Влад.

Он нахмурился, и в этот момент Архану захотелось спросить вампира об Изабелле. То, что Боги Хаоса вернули ее, не слишком его удивило. Им подвластно все, и подобное воскрешение — всего лишь скромный фокус для их мощи. Но потом он решил не спрашивать. Что бы ни думал о ней Влад — это не важно. Важно лишь то, что он по-прежнему служил.

— Он никогда не отличался особой наблюдательностью, если затронуты его желания. Он хочет, чтобы ты был мертв, — вот мы и мертв для него, — сказал Архан. — Это его главная слабость — и главная сила. Ложь толкает его вперед, подкармливая заносчивость, дающую ему силу.

— Точь-в-точь Нагаш. — Влад улыбнулся так, словно верил, что одержал победу.

Архан неуютно поежился, не ответив. Пусть вампир думает, что хочет. Архан столько лет потратил на борьбу с Маннфредом, что и забыл, насколько первый фон Карштайн опаснее своего потомка. Маннфред при всех его недостатках не был философом, скорее — прагматиком, сосредоточенным на материальном мире. Не актером, но ремесленником смерти. Несмотря на все его претензии на благородство, несмотря на настойчивые утверждения, что трон мира принадлежит ему по праву крови, Маннфред оставался низким, мелким и жалким созданием.

Влад же, напротив, являл собой все что угодно, только не это. Он выжал знание из писанины Нагаша без чьей-либо помощи, учась на опыте и ошибках. Он боролся за все, что требовал, и не требовал ничего, в погоне за чем не пролил бы свою кровь. Маннфред стремился к одной конечной цели, как пущенная в полет стрела. А Влад вызывал ассоциации с мечом, способным на большее, чем просто вырезать у врага сердце.

— Был ли я когда-нибудь спесив, как Нагаш? — спросил Влад. — Или слеп как Маннфред?

Архан взглянул на вампира.

— Это ты мне скажи, — проговорил он чуть погодя.

— Неферата определенно думала так. — Влад хмыкнул и потер тяжелый перстень, украшавший его палец. — Она просто не терпела чванства.

— Не терпела. — Архан отвернулся от него.

Вампир улыбнулся.

— У нее с Изабеллой много общего… было. Когда-то, давным-давно, я думал, что смогу вылепить из Изабеллы королеву. Она упиралась. Она обращала мое высокомерие против меня же, шипя и плюясь, и я понял, что в этом нет нужды. В первый раз, когда она, разозлившись, повысила на меня голос, я почувствовал, как воспламенилось мое сердце. — Влад наклонил голову. — С тобой было так же, игрок? Пленник, раб, любовник… между вами двумя стояло так много масок. И теперь, лишенный всех уловок…

Архан молчал. Влад ждал. Поняв, что ответа, похоже, не последует, он вздохнул и пожал плечами:

— И это досаднее всего. Любовь, редчайшая из магических сил, так легко теряется, когда меняется ветер и на горизонте появляется огонь. К счастью для некоторых, невзгоды лишь укрепляют подобные узы.

Архан повернулся, чтобы поглядеть, куда смотрит Влад. Позади них строем стояли тамплиеры Дракенхофа. Преданные некогда Маннфреду, они, в общем и целом, остались верны присяге, служа хозяину из рода фон Карштайнов и преклонив колени перед Владом после его воскрешения. Хотя из ближнего круга мало кто уцелел. Граф Никтолос встретил свою судьбу в песках Великой Пустыни; великан Альберахт Никтус, Жнец Дракенхофа, погиб, защищая пресловутый замок и кучку сильванской черни, укрывшейся в нем, от демонов пострашнее него самого.

Из тех, кого Архан знал и кто помогал ему возвращать Нагаша, остались лишь двое — Эрикан Вороний Демон и Элиза фон Карштайн. Мрачный бретоннец в темных залатанных доспехах и аловолосая женщина фон Карштайн держались рядом — оба восседали на лошадях-людоедах из конюшен Штерниесте. Руки их лишь слегка касались друг друга, пальцы едва переплелись. Любовь не была запретна для мертвых, поскольку Нагаш мало что понимал в ней, считая этаким стрекалом. Но встречалась она редко. Влад смотрел на пару тайком, и прочесть что-то по его глазам было невозможно.

Если бы Архан мог, он бы улыбнулся. Но вместо этого он обвел взглядом других тамплиеров. Большинство принадлежало к роду фон Карштайнов, хотя встречались и те, кто носил на лицах печать иных прародителей. Безжалостные кровавые драконы, коварные ламии, даже один или двое свирепых стригоев в потрепанных латах, прижимавших к груди свое грубое оружие. И еще одна, с лицом бесстрастным и неподвижным, словно высеченным из мрамора.

Эльдира из Тиранока была эльфийкой. Была. Единственная выжившая после заранее обреченной попытки Элтариона Мрачного спасти Вечное Дитя, чью жизненную сущность использовали для извлечения духа Нагаша из его скорбного приюта в те решающие секунды у Девяти Демонов. Она пала в той последней роковой битве, но Маннфред, пойдя на поводу у одной из своих многочисленных прихотей, оказал Эльдире милость. В некотором роде, по крайней мере.

Теперь она сидела на лошади, такая же немертвая, как и остальные тамплиеры Дракенхофа, и такая же кровожадная, как любой из потомков Маннфреда. Эльфийка заметила чужое внимание и ответила на взгляд. В глазах вампирши не читалось и намека на ее мысли. В этот момент Элиза фон Карштайн, наклонившись, шепнула что-то Эльдире, и та отвернулась.

— Не первая ошибка, сделанная Маннфредом, но она вполне может стать последней, — заметил Влад.

Архан посмотрел на него — Влад указывал на Эльдиру.

— Хотя я впечатлен тем, что у него вообще получилось. Редко увидишь кого-то из нас, сотворенного из чужой плоти.

— Из вас, — подчеркнул Архан.

— Но даже тебя должно восхитить мастерство. Люди рождаются, чтобы умереть. С первым же глотком воздуха, с первым криком они становятся на путь превращения в труп. Но взять живое, которому неведома смерть, и так изменить его… Да что там говорить. — Влад покачал головой. — Маннфред всегда был творческой личностью. В некотором роде.

— Да. И дураком. Он насмехается над ними, — сказал Архан.

Влад проследил за его взглядом и нахмурился.

— Ну это неудивительно, верно? — Он хмыкнул. — Он всегда был безрассуден. И надменен, как ты уже говорил недавно. Не способен вообразить поражение или предательство, автором которого не является сам.

— Тогда его ждет неприятный сюрприз. — Архан посмотрел на Влада, потом мимо него, на Нагаша.

Бессмертный Царь не обращал внимания ни на живых, ни на покойников, общаясь с хороводом душ, избравшим его своей осью вращения, после того как много месяцев назад были поглощены боги Нехекхары. Затем лич вновь перевел взгляд на Влада.

— Но ты уверен?

— Не был бы уверен, ничего бы не говорил. И не прятался бы от него. — Влад нахмурился. — Маннфред — яд и всегда оставался отравой. Он — неуправляемый предатель. Он не знает иного хозяина, кроме собственных амбиций, и не слушает ничьих советов, кроме тех, что рождаются из черной пены его бурливого разума. Он — автор слишком многих трагедий и горестей. Не хочется мне признавать, но Маннфред пошатнул столбы небес и земли. И единственный способ залатать образовавшиеся трещины… вот. — Он печально улыбнулся, но чувство, как отметил Архан, не коснулось глаз вампира.

— Его будет не хватать, — сказал лич.

Мидденхейм, Город Белого Волка

Канто Неприкаянный ехал по разоренным улицам Мидденхейма на своем бормотавшем что-то скакуне, пытаясь не обращать внимания на визги и вопли, что даже сейчас, через год после свершившегося, неслись из темных закоулков павшего города. Игнорировал он и стоны избитого, помятого существа, которое проволок за лошадью через полгорода. Не замечать первое было куда легче последнего.

Потрескивающая стрела колдовской молнии вонзилась в ближайшее здание, обрушив большую часть дома и взметнув в воздух тучу пыли. Канто поднял глаза. Небеса над головой по-прежнему кипели безумием. Ярость вихря наверху была как раз под стать разрушениям внизу. После бойни, учиненной победившими силами Хаоса, в городе не осталось и следа некогда бурлившей в нем жизни. Воинство Архаона буйствовало среди руин. На каждой площади громоздились горы трупов, зыбучие курганы падали росли, соперничая высотой с городскими стенами. Много тел предали огню, и теперь целые районы Мидденхейма затягивал едкий дым и покрывал налет черной зловонной копоти. Варвары-северяне, скавены и зверолюды мародерствовали в открытую, самозабвенно.

Канто знал: лишь воля Архаона удерживает разномастные части орды от того, чтобы накинуться друг на друга. Для слуг Темных Богов победа была не менее опасна, чем поражение; безопасность им гарантировала только нескончаемая битва. А сейчас уже пошли в ход ножи; не один амбициозный вождь или чемпион предпринял попытку добраться до горла Архаона. Их тела теперь висели над городскими воротами, рядом с телами рыцарей Братства Лютоволка, Легиона Грифона и прочих, кто вызывал недовольство Трехглазого короля.

Легион Грифона оказался последним очагом организованного сопротивления в пределах городских стен. Стойкие кислевитские рыцари под предводительством своего Великого магистра Достова укрылись в Монетном Доме вместе с уцелевшими наемными солдатами, сражавшимися за Мидденхейм. Окруженные и обложенные, голодавшие в собственноручно сотворенной тюрьме, Достов с товарищами тем не менее продержались несколько недель. Потом они попытались прорваться. Легион Грифона — или то, что от него осталось, — шел первым и добрался до северных ворот и виадука за ними — только чтобы столкнуться в верховьях реки с бандами, которые продолжали стекаться к городу.

Теперь Достов свисал с ограды северной сторожевой башни рядом с тем, что сохранилось от Великого магистра Рыцарей Белого Волка, а также — с Вилитреской по прозвищу Лорд Флюс, Фрегнасом Бледным и Чумным Рыцарем.

Канто натянул поводья, останавливая лошадь, чтобы пропустить стаю брехавших псов, которая перебегала улицу. Сквозь дым он вроде бы разглядел среди них человекоподобные фигуры и услышал смешавшиеся с воем голоса. Гнездо извивающихся щупальцев и пульсирующей плоти, которое некогда было каретным сараем, издало тихий свистящий стон, словно передразнивая смертный огрызок, волочившийся за Канто.

— Тихо, Гулар, — сказал Канто, повернувшись в седле. — Тихо, если не хочешь лишиться и второй руки.

Вымазанная грязью фигура вздрогнула и умолкла. «Как низко падают великие», — подумал Канто. Гулар Гнойная Рука, Разоритель Лорена, Король Мух, Герцог Гнили, поистине был велик. Был — до того, как Канто отрубил пораженную болезнью конечность, благодаря которой тот и заработал свою кличку.

— Ты ведь знаешь, что сам виноват. — Канто вновь отвернулся. — Ты же видел, что случилось с другими. С Чумным Рыцарем? С Крингусом Тридцатисемиформенным? С Медной Принцессой? Эти имена говорят тебе о чем-нибудь? Нет? Ну конечно, нет. Потому что, если бы говорили, ты бы наверняка не задумал совершить то, что ты задумал совершить. — Канто покачал головой. — Соблазн велик, я понимаю, поверь. Но неужто ты и вправду полагал, что Всеизбранный не раздавит тебя, как мерзкого червя, которого ты так напоминаешь?

Канто пришпорил лошадь и поехал дальше, не дожидаясь ответа. Улицы корчились под копытами проклятого коня; перед ними по Ульриксмунду, пьяно пошатываясь и неразборчиво вопя что-то, брел великан, слепленный из расколотых камней, расщепленных балок и раздавленных трупов. Целые районы города превратились в кривые отражения своего былого великолепия, в кричащие скульптуры из живого огня или из вращающихся под самыми немыслимыми углами и в самых невозможных сочетаниях граней. То, что осталось нетронутым искажающей силой Хаоса, прибрали к рукам мелкие вожди да ничтожные секты, обустроив себе логова и храмы.

Признаться, вторых было уже поменьше, чем спустя несколько недель после захвата города. Об этом позаботился Архаон, послав мерзкого Сквернавца на юг, на осаду Аверхейма. С двухголовым колдуном отправились самые восторженные и самые нежелательные личности, так что в результате в городе стало потише. По крайней мере, на время.

Но потом Сквернавец исчез, и все рухнуло. К тому моменту, как Архаон выступил к Аверхейму, Вилич просто испарился. По нему особенно не скучали, но его глупая выходка дала возможность императору сбежать в горы. Архаон разгневался — не получив живьем ни Вальтена, ни императора, он прикончил шестьдесят своих лейтенантов и бросил их черепа псам. Канто избежал этой участи по чистой случайности; после осады Аверхейма несколько заговорщиков решили, воспользовавшись яростью Архаона сделать свой ход.

Канто заслонил собой Всеизбранного от клинков злоумышленников. Поступил он так, не раздумывая, и вот теперь пожинал плоды награды. Он оглянулся на Гнойную Руку.

«Бывают награды и получше», — угрюмо подумал он.

Архаон принял Аверхейм, как послание богов. В Мидденхейм он вернулся только с самыми необходимыми силами. Остальных, в основном почитателей Кхорна, отправил в погоню за уцелевшими врагами. Аверхейм остался на поживу зверью. Ныне там правила какая-то мутноглазая скотина по имени Лунный Коготь — это последнее, что слышал Канто. А Архаон теперь восседал на троне, советуясь только с демонами и сосредоточивая войска для… чего-то.

И наблюдая за раскопками, естественно.

«Мы не должны об этом забывать», — невесело подумал Канто. Воистину, как можно забыть о неуклонно росшей ямище в самом сердце Фаушлага, выдалбливаемой сотнями рабов — людей и прочих рас? Постоянным напоминанием об этом служили хотя бы громадные груды отвала и шлака, которые окружали расширявшуюся рану в земле. Мимо, держась теней, среди грязи и дыма, шмыгали шайки скавенов. Их пронзительные голоса вторили крикам невольников и гудению машин, работавших на камнях искажения.

Скавены уже порядком выводили Архаона из себя, несмотря на заключенный альянс между силами Всеизбранного и так называемой Нижней Империей. Король разозлился, еще когда крысолюды вмешались в его поединок с Вестником Зигмара, и лично отловил и заставил ответить за наглость нескольких особей, включая и ту тварь, что первой предложила союз, — подлого визгуна Танкуоля. Теперь тела этих крысолюдов были выставлены на всеобщее обозрение вместе с прочими, а уцелевшие поспешили стать полезными — в качестве надзирателей, фуражиров и даже рабов.

Добравшись до храма Ульрика, Канто не остановился, а пустил лошадь вверх по ступеням. Это животное, как выяснилось, не только умело ругаться на четырех языках, но и неплохо взбиралось по лестницам. И та и другая способность коня неизменно поражали Канто. Пока они поднимались, он смотрел на восток, где раскопки подошли вплотную к храму. День и ночь Ульриксмунд содрогался от грохота земляных работ, и казалось, что уши будут вечно забиты шумом.

Миновав поверженную статую бога-волка, Канто въехал в храм. Эхо стука конских копыт заметалось под куполом ротонды — звук казался странным, слегка искаженным. Впрочем, вокруг все выглядело безумным: статуи валялись на полу или были изуродованы до неузнаваемости. Вдоль стен корчились и стонали лица. Со сводчатого потолка свисали толстые железные цепи, на которых покачивались крючья и клинки. На лезвия последних были насажены тела жрецов — слуг Зигмара, Ульрика, Шалльи и многих других. Большинство уже умерли. Некоторые — нет.

Архаон ждал его, как всегда, в центре избранного им тронного зала. Трехглазый король водрузил свой трон — чудовищную конструкцию из желтой меди и черного железа, обтянутую содранной кожей и украшенную черепами, — на помост, где когда-то горело Пламя Ульрика. На верхушке кресла, в медных тисках-когтях, был водружен Гхал-Мараз. За троном Архаона скорчилась тяжелая тень, черная, смердящая горячим железом — массивная, больше любого огра или тролля. Когда Канто приблизился, тень распрямилась с уханьем кузнечных мехов, развернув огромные крылья. Канто обдало жаром, словно от бездымного огня.

Он знал имя этого демона — к сожалению, знал. Ка’Бандха, Череполом, правая рука самого Кровавого Бога. Глаза, пылавшие, как кузнечный горн, сверлили его, прожигая насквозь. Воздух вокруг кровожадного монстра мерцал, точно само присутствие этого существа было раной в реальности. Демон разглядывал Канто с интересом, словно оценивая его перед поединком. Канто пригнул голову, стараясь сделаться как можно меньше. Даже Архаону было бы трудно выжить в стычке с Ка’Бандхой. Канто же и вовсе ничего не светило. Он старательно отводил взгляд и немного расслабился, ощутив омывшую его волну разочарования демона. «Со мной не повеселишься, тварь», — подумал он.

Мечи Хаоса выстроились вдоль пути к трону. Даже сейчас не раз сражавшийся бок о бок с черными стражами Канто ощущал вполне осязаемую угрозу, исходящую от них. Натянув поводья, он остановил своего сварливого коня — и застыл в ожидании, считая секунды. Архаон не шевелился, тогда Канто, откашлявшись, произнес:

— Я пришел с дарами, мой господин. Как вы требовали.

Канто перерезал ремень, которым привязал к седлу Гнойную Руку. Чемпион — или то, что от него осталось, — со стоном шлепнулся на пол. Доспехи лохмотьями свисали с червеобразного тела, на бледной плоти темнели синяки и кровавые разводы. Культю он прижимал к впалой груди. Ка’Бандха хихикнул — словно кипящую воду выплеснули на раскаленные камни.

Архаон поднял глаза. Долгие секунды он смотрел на изломанное тело предателя, потом спросил:

— Его рука?

Канто потянулся к седельной сумке и вытащил сочившийся красным сверток. Внутри что-то неприятно шевелилось.

— Я подумал, что будет лучше его обезоручить, — скаламбурил он, бросив сверток на пол.

Архаон не засмеялся. Он вообще редко смеялся. Тяжеловато поднявшись, Король спустился с помоста, жестом велев кровожаду Ка’Бандхе оставаться на месте. Перешагнув через сверток, будто и не заметив его, он подошел к Гулару сбоку, мельком взглянул на измятое тело сверху вниз.

— Деде Нургл становится нетерпелив. Сколько своих чемпионов швырнул он на мою дорогу за последнее время? — Произнося это, Архаон смотрел на Ка’Бандху.

— Ты делаешь им честь, называя чемпионами, — проворчал демон. Темная масса за троном пришла в движение, послышался звон цепей. — Они как цветы, срезанные в его саду, и их так же легко раздавить.

— Да, — кивнул Архаон. — Их меньше, чем от Интригана или Князя Наслаждений, но все равно… не так уж и мало. Что это, месть за Глоттов? Или что-то иное?

Кровожад хранил молчание.

Канто знал, что Архаон и не ждет ответа. Следуя примеру Ка’Бандхи, он тоже молчал. Вечно одно и то же: Архаон говорил потому, что желал слышать себя, а не потому, что хотел узнать ответы. Лязгнув доспехами, Всеизбранный присел на корточки, изучая пленника Канто.

— Он храбро дрался?

Что ж, этот вопрос реакции требовал.

— Не храбрее прочих, — сказал Канто. — Я выждал, когда он отвернется, и отрубил ему руку. После этого у него мало что осталось для драки.

Ка’Бандха заперхал — точно собака, подавившаяся костью. Жар стал невыносимым, и Канто заставил себя смотреть только на Архаона. Демон всегда отличался вспыльчивостью, а подобные факты еще больше распаляли его. Впрочем, бог резни был выше простого убийства.

— Трус, — рявкнуло чудовище.

Его глаза запылали, как сигнальные огни.

Архаон поднялся.

— Ты становишься известен, Неприкаянный. Тебя уже называют моим заплечных дел мастером.

Ка’Бандха издал очередной неодобрительный звук, но Архаон не обратил на него внимания.

— Я всего лишь ваш покорный слуга, господин мой. — Канто склонил голову.

— Тогда идем со мной, о покорный слуга. Я желаю взглянуть на мою великую работу и проверить, как она продвигается, — сказал Архаон.

Ка’Бандха выпрямился во весь рост, словно тоже собираясь следовать за Всеизбранным, но жест Архаона остановил его.

Канто помедлил, внимательно следя за демоном, потом соскользнул с лошади и поспешил за Трехглазым королем вглубь храма. Взгляд Ка’Бандхи всю дорогу ощутимо сверлил ему спину.

— Так что насчет Гнойной Руки? — спросил он, поравнявшись с Архаоном.

Они спускались в промозглое нутро Фаушлага. Сплетники судачили, что скавены купили себе жизнь сокровищем, обнаруженным ими глубоко-глубоко в горных недрах, где-то под храмом. И что именно это сокровище послужило причиной великих раскопок, к которым Архаон привлек сотни рабов, колдунов и демонов, буравивших проход вниз, к сердцу скалы. Но Канто знал правду, знал, что дело не в сокровище, а в чем-то бесконечно худшем.

— А что насчет него? — переспросил Архаон. — Если к моему возвращению еще останется жив, я его убью — или помилую, если буду в настроении. А сдохнет — так и говорить не о чем.

— Как прикажете, мой господин, — подобострастно откликнулся Канто.

Интересно, что все-таки прикончит Гнойную Руку первым — его раны или Ка’Бандха. Поверженные чемпионы Кхорну нужны были не так сильно, как душегубы.

Архаон резко остановился. Канто, споткнувшись, застыл, едва не налетев на Всеизбранного. Тот повернулся.

— Ты не согласен? — спросил Король.

Канто молчал. Архаон по-птичьи наклонил голову.

— Знаешь, почему я возвысил тебя, Неприкаянный?

Тысяча остроумных замечаний мгновенно пришли на ум — чтобы тут же обернуться пеплом на губах Канто. Он медленно покачал головой:

— Нет, мой господин.

— Я возвысил тебя, потому что я не твой господин, — тихо проговорил Архаон. — По-настоящему — нет. Ты — стервятник, шакал, рыскающий на окраинах вечности. Ты не присягал ни одному богу, ни одному полководцу, как тысячи других, ты — сам по себе, никому не предан, не связан словом чести, не следуешь чьим-то правилам. Ты не ищешь боли, удовольствий, чумы или власти. Ты просто стремишься выжить. Из всех мужчин и женщин, шагавших под моими знаменами, ты и подобные тебе — самые что ни на есть люди. Самые дефектные, самые слабые. Но и самые сильные.

Развернувшись, Архаон пошел дальше. Канто последовал за ним.

Архаон продолжал говорить:

— Поклонники богов горят ярко, но быстро сгорают. В каждой войне они гибнут первыми — к радости тех же богов. Но такие, как ты, выживают. Вы вцепляетесь в мир, как моллюски, крепко держитесь за то, чем были однажды, хотя выгоды в том никакой. Почему ты никогда не искал милости богов, Неприкаянный?

«Ты уже спрашивал меня об этом. Ты спрашиваешь меня каждый день», — подумал Канто. Но сказал он следующее:

— Из страха, мой господин. Я боюсь потерять себя.

Он всегда отвечал так, но ответ этот, похоже, не удовлетворял Архаона. Впрочем, его мало что удовлетворяло. Трехглазого короля переполняло вселенское разочарование, его вечно все раздражало, словно сам воздух царапал его обнаженные нервы.

— Неужели это было бы так уж плохо? — спросил Архаон.

Канто посмотрел на него. Такое Архаона интересовало впервые. Они подошли к просторной пещере с изрисованными скавенами стенами и грудами гнивших по углам тел. Красноглазые крысы с писком прыснули в стороны, когда Архаон и Канто ступили в помещение, озаренное жутковатым колеблющимся светом расставленных по периметру железных и медных жаровен.

Прежде чем Канто успел ответить на вопрос Архаона, чей-то гортанный голос проревел вызов. Из теней выступила троица огров, сплошь татуированных символами покорности владельцу, с клеймами демонических кузен Жарр-Наггрунда на руках и доспехах. Великаны сжимали тяжелые мечи, рогатые шлемы скрывали их зверские лица. Архаон поднял ладонь, и огры, кряхтя и ворча, опустились на колени.

Архаон провел Канто мимо тупых громил, в мрачное помещение позади пещеры. Большую часть пространства занимало нечто жуткое, поблескивающее — черная мерцающая сфера, установленная между двумя золотистыми полушариями. Шар казался огромным фурункулом, налитым искрящейся тьмой, которая словно притягивала к себе все источники света. Канто, содрогнувшись, запнулся, как всегда пораженный абсолютной, предельной неправильностью этой вещи.

Каждый раз, когда он приходил сюда, разум и то, что осталось от его души, трепетали и съеживались. Канто слышал рев бесчисленных голосов — а еще тонкий, резкий звук, точно за стенами мира царапали крысиные лапы.

Хуже всего было осознание того, что это — лишь крошечная верхушка чудовищного идола, погребенного под Фаушлагом. Бригады рабов трудились днем и ночью, откапывая его, а прикормленные колдуны Архаона изучали фантом, пытаясь освободить его силу. И рабы, и чародеи мерли в больших количествах, и тела их оставались гнить на дне ямы, из которой вырастала эта штуковина. Вскоре они полностью обнажат ее, вырвут из недр горы, как жемчужину из раковины.

Архаон пересек пространство и подошел к темному шару — и группе собравшихся вокруг него сектантов в длинных балахонах, бормотавших заклинания кто во что горазд. Впрочем, все их усилия немного стоили. Дурни в масках просто играли роль свиты. Один из них, очевидно, главный, если судить по золотой маске, поспешил к Архаону, пытаясь кланяться на бегу.

— Мы можем продолжать? — спросил Архаон, не глядя на вожака сборища.

— Оно пробуждается, великий Архаон, — проскулил человек, взмахнув подрагивающей рукой. — Посмотрите, как оно сияет, лучится тысячью невидимых солнц. Мы открыли только вершину, а оно уже очнулось.

— Мы можем продолжать? — повторил Архаон. В голосе его звучала угроза.

Главный дурень судорожно выпрямился, колыхнув полами мантии.

— Если боги дозволят, — ответил он.

Архаон молчал. Человек дернулся и добавил:

— Потребуются души для жертвоприношения.

— Так действуй, — прорычал Архаон.

— Господин?

— Рабы, — вмешался Канто, не в силах больше выносить глупость лидера секты. — Начинай кормить его рабами. — Он придвинулся ближе к Архаону.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — мягко проговорил король после минутной тишины. — Разве так плохо потерять себя?

Канто, помедлив, сказал:

— Да. Кто я есть, кем я был — единственное, что у меня осталось. Отказаться от этого — значит потерять все, за что я сражался.

— Значит, ты ценишь ту жизнь, что имел? Цепляешься за прошлое, боишься встречи с будущим. — Архаон повел рукой, указывая на мерцающий черный шар. — Взгляни, Неприкаянный, на то прекрасное, что ожидает всех нас. Не надо его бояться. Это жизнь, и перемены, и рост. Жизнь, проклевывающаяся из смерти. Наш мир мертв, но здесь растет новый.

— Грибы из трупа, — пробормотал Канто.

Архаон опустил руку.

— Если хочешь. Возможно, грядущий мир будет проще. Менее обременен весом истории и неудачи. Но я твердо знаю, что он окажется прочнее той скорлупки, где мы сейчас обитаем. В нем не будет слабости, фальшивой морали, обременительной почтительности, что сковывают людей. Боги отбросят старое, разрушат неверный фундамент, на котором стоит ложь нынешнего мира.

— И так будет лучше, да? — ляпнул, не подумав, Канто.

— Да.

— Для кого?

Архаон смотрел на него. Не дождавшись карающего удара, Канто продолжил:

— Я не желал этой ноши. Она просто легла на меня. Я всего лишь человек, — тихо произнес он и опустил взгляд на руку, боги знают сколько веков назад закованную в черное железо. — Я всегда оставался всего лишь человеком. Порочным, злым человеком, совершающим порочные, злые поступки. Но я никогда не был монстром. Никогда.

Архаон хмыкнул.

— И кем же ты будешь теперь, Неприкаянный? Человеком или монстром?

— Я буду честен с собой, - ответил Канто, хотя и не без колебаний.

— Был тут один, говоривший так же, — сказал Архаон. — Его звали Морткин. А еще — Чугунный Разбойник, он вырезал свою сагу в сердцах самих богов. Именно он мог бы однажды оказаться здесь.

— И почему же здесь не он?

— Он остался честен с собой. Он был человеком, Неприкаянный, а не монстром. — Архаон вновь повернулся к сверкающей тьме сферы. — Но я давным-давно отбросил все человеческое. Я не могу убежать от того, что внутри меня, — не могу, да и не хочу. Я так долго пробыл во мраке, что, боюсь, свет меня ослепит.

Он вглядывался в шар так пристально, будто искал что-то в его мерцающей глубине.

— Я — монстр, я поджег весь мир, чтобы полюбоваться, как он горит.

Королевская Поляна, Атель Лорен

Минула уже неделя с тех пор, как мертвые подошли к границе Атель Лорена. И с тех пор, как на Королевской Поляне собрался так называемый (некоторыми) Совет Воплощений, чтобы наконец обсудить прибытие нежданных союзников. Эта неделя была наполнена шепотом споров и поздними визитами — влиятельные персоны ломали копья в предварительных дебатах. Кроме того, эти семь дней эльфы, люди и гномы обдумывали, что на самом деле скрывается за предложением Нагаша провести переговоры. Одни клялись, что это только уловка, цель которой — проникновение Великого Некроманта к Вековечному Дубу. Другие верили, что Нагаш сам едва избежал гибели и теперь ищет скорее защитников, а не союзников.

Со своей стороны герцог Джеррод Кенельский полагал, что обе возможности равновероятны. Вдобавок могли иметься и другие планы, похитрее да потоньше. Он яростно возражал против того, чтобы позволить повелителю мертвецов хотя бы войти в лес, но вскоре ему стало ясно: его голос в дебатах котируется довольно низко. Так что теперь он молча стоял между Готри Молотсоном и Венделом Фолкером, глядя на тех, от чьих голосов действительно зависела судьба мира и самого Нагаша.

Проводить совет оказалось нелегко. Ни одна из сил, собравшихся под зелеными ветвями прогалины, не держала наготове доверие. Среди эльфийских Воплощений царил раздор, хотя причину его Джеррод назвать не мог. Кроме того, никто из эльфов не доверял Гельту или императору, а Гельт, в свою очередь, подозрительно посматривал на Малекита. Император, как обычно, лавировал между всеми, пытаясь достичь согласия.

Это был не просто спор Воплощений, нет. Эльфы и друг с другом-то никак не могли договориться, объединяло их лишь пренебрежение к гномам и людям, делившим сейчас с ними лес. Гномы чувствовали себя неуверенно и напряженно среди деревьев, и Джеррод не сомневался, что странности Атель Лорена раздражали их не меньше, чем его собственных людей.

— Глупость, — пробормотал Молотсон, дергая себя за бороду. — Глянь на него — стоит там, будто имеет право существовать. Портит воздух своей замогильной вонью. Обзавелся летающими книжками. Не доверяю книжкам, которые порхают, человечек. — Он мотнул головой в сторону Нагаша, застывшего в центре прогалины в компании приспешников, Маннфреда фон Карштайна и Архана Черного.

Они стояли в кольце копий, окруженные личной охраной Вечного Короля. Вечная Стража Малекита набиралась из лучших воинов эльфийской расы. К ним примкнули бывшие члены Черной Стражи, Гвардии Феникса и Лесники Диколесья, бившиеся с демонами и зверолюдами, защищая своих сеньоров. Несмотря на серьезнейший послужной список охранников, Нагаш и его спутники не выглядели особо напуганными.

Напротив ужасал Нагаш — даже того, кто испил воды из Грааля. От него исходил холод, не похожий ни на что, когда-либо испытанное Джерродом. Это был холод могилы — и безнадежности. Даже здесь, в сердце леса, вертясь вокруг Бессмертного Царя, стонали и выли духи, подхваченные вихрем его присутствия. Всюду, куда бы он ни ступал, трава жухла под его ногами, деревья чахли, а мертвые шевелились.

— А есть хоть какие-то книги, которым ты доверяешь, Готри? — откликнулся Фолкер.

Седой рыцарь прислонился к дереву, покачивая кувшином с чем-то крепким и гномьим. Интересно, где он раздобыл выпивку? Гномы и так весьма прижимисты, а уж в отношении своих запасов спиртного они настоящие скупердяи, особенно с учетом того, что это пойло — вполне вероятно, последнее подобное в мире. Хотя, возможно, они сочли разумным дать Фолкеру то, чего он хотел, не поднимая лишнего шума.

Джеррод изучал рыцаря. Иногда, если свет падал под определенным углом, его глаза вспыхивали желтым, а лицо становилось каким-то диким. В основном это случалось, когда рядом оказывался Теклис — словно та сила, что управляла Фолкером, выслеживала эльфийского мага. Хотя после первого инцидента она, похоже, утратила желание нападать. «И слава Владычице», — подумал Джеррод. Он слышал, как люди Империи шепчут имя «Ульрик», когда считают, что Фолкера нет поблизости, — и размышлял о том, действительно ли боги умерли или просто выжидают удобного момента.

При этой мысли взгляд его невольно скользнул по лицам тех, кто мог быть богами. Воплощения собрались на помосте, где стояли троны Вечного Короля и Вечной Королевы. Они говорили приглушенными голосами, настойчиво, а порой и сердито. Из всех них один только Бальтазар Гельт обращал хоть какое-то внимание на Нагаша. Золоченая маска скрывала лицо чародея, но Джеррод знал, что он со злостью глядит на Бессмертного Царя. Ненависть Гельта к этому существу стала очевидна с того момента, как Маннфред фон Карштайн явился с предложением Нагаша.

Воплощения были на поляне не одни. Кроме Джеррода, Молотсона и Фолкера тут находились всевозможные эльфы, сбившиеся в разрозненные группки или стоявшие отдельно, как Теклис, наблюдавший за Нагашем, точно ястреб. Впрочем, взгляд Джеррода скользнул мимо Теклиса, остановившись на бледной, излучающей свет эльфийке по имени Лилеат. Не в первый раз он ловил себя на том, что она приковывает его внимание. Она была прекрасна, но не красота пленила его, а какое-то смутное, назойливое ощущение того, что он ее знает и знал всегда — так или иначе. Откуда она пришла, кого представляла — оставалось загадкой. Эльфы, похоже, считались с ней, хотя она не была Воплощением.

— Прекрати пялиться на эту ведьму-элги, парень. Она мигом вытянет душу из твоего тела, вот так. — Молотсон щелкнул пальцами, подчеркивая свои слова.

Джеррод опустил взгляд на кователя рун.

— Значит, ты знаешь, кто она?

— Очень надо. Она — эльф. Есть только два типа эльфов, человечек... те, что потрошат тебя, и те, что похищают твою душу — перед тем как выпотрошить. — Молотсон скрестил на груди руки. — Слушай меня, держись от этой подальше.

— Разве нам разрешили общаться хоть с кем-то из них? — спросил Джеррод, изо всех сил постаравшись изобразить простодушие.

Фолкер фыркнул, заглушив смех поднесенным к губам горлышком кувшина. Молотсон посмотрел сперва на беловолосого юношу, потом на Джеррода.

— Не над чем тут смеяться, человечек. Мы в их владениях, и не заблуждайся — мы не гости. Может, мы и не пленники, но только потому, что их больше тревожит этот. — Он показал на Нагаша.

Джеррод собирался ответить, но пронесшееся над поляной шиканье оборвало все приглушенные разговоры. Малекит встал со своего трона из переплетенных корней, камня и металла и произнес:

— Довольно. — Слово, подобное звериному рыку, повисло в воздухе. — Наш путь очевиден. Чудовище в клетке. Почему бы просто не покончить с ним раз и навсегда? Давайте сметем эту мерзость с лица мира, пока есть возможность.

Он огляделся, словно ища поддержки у других эльфийских воплощений. Карадриан безмолвствовал, что нисколько не удивило Джеррода — в отличие от молчания Алариэли и Тириона. Зато заговорил Гельт.

— Я согласен, — сказал он. — Нагаш опасен для нас, как сами Темные Боги, и способен в мгновение ока наброситься на нас, если это будет ему выгодно.

— Кто бы говорил, чароплет, — уронил Маннфред.

Гельт поморщился. Вампир улыбнулся и хотел продолжить, но замолчал, взглянув на Нагаша — тот не пошевелился и, похоже, не собирался.

Джеррод напрягся, крепко стиснув рукоять меча. Нагаш не произнес ни слова, но Маннфред, очевидно, все же его слышал. Обсуждение, казалось, совершенно не интересовало Бессмертного Царя, словно он был выше каких-то там жалких забот живых. Джеррода сильно тянуло схлестнуться с тварью, ходячим олицетворением порчи, опустошившей его родину, и он с трудом сдерживался, чтобы не броситься на него с оружием.

Раздраженный Джеррод наполовину вытащил меч из ножен — и с лязгом убрал его обратно; перехватил обращенный на него взгляд Лилеат — и вспыхнул от стыда за то, что потерял контроль над собой. Ее глаза точно притягивали его. Ее глаза видели его насквозь. Эльфийка словно знала о нем все и отчего-то находила его желанным. Когда заговорил император, она отвела взгляд, и Джеррод с облегчением встряхнулся.

— Ну, уничтожим мы его — и что? — спросил Карл Франц. Голос его легко разносился над поляной. — Основание мира трещит под нами, пока мы спорим. Не у нас времени для дискуссии. Он здесь, и он могуч, а соединившись с нами, он еще может помочь нам выиграть этот мир.

— О, хорошо сказано, хорошо сказано, — прокаркал Маннфред, энергично хлопая.

Теперь заговорил Теклис:

— Он прав, Малекит. Только благодаря тому, что Нагаш похитил ветер Смерти, я получил возможность вселить в вас всех силы, которыми вы ныне владеете. Несмотря на мое желание, чтобы все было иначе, его присутствие необходимо сейчас, как было необходимо тогда. К добру или к худу, но он — Воплощение Смерти. Его гибель только ослабит нас. — Теклис посмотрел на Нагаша и не дрогнув встретился с холодным мерцающим взглядом Великого Некроманта. — И он понимает, признает он то или нет, что предательство не даст ему ничего, кроме того, что тогда он встретит свой конец скорее раньше, чем позже. Не так ли, о Бессмертный Царь?

Нагаш молчал. Молчал и смотрел на Теклиса. А вот Малекит молчать определенно не желал:

— О да, ты же знаешь о предательстве все, верно, интриган? Думаю, даже больше, чем я сам, а я в этом деле не новичок. — Малекит хрипло рассмеялся. — Никогда не представлял, что окажусь тут — одиноким гласом рассудка в свихнувшемся мире. Тварь должна умереть. Таков мой приказ. — Он рубанул ребром ладони воздух.

— Ты не только злопамятен и злоязычен, но и глух? — выдохнул Теклис. — Ты что, не слышал меня?

— Слышал, — ответил Малекит. — Но слышал я и то, чего ты не сказал. Нам нужно лишь Воплощение Смерти, а не сам Нагаш. Решение видится мне очевидным. — Он глянул на Нагаша. — Его мы прирежем, а Шаиш свяжем с другим… с кем-нибудь понадежнее.

— Хочешь сказать, послушнее, — заметил император.

— А если и так? Оружие под нашим контролем лучше, чем сумасшедший зверь, который может наброситься на нас в любой момент, — сказал Малекит и посмотрел на Теклиса. — Вырви из него Шаиш, колдун. Мы даруем его другому, по нашему выбору.

— Угу, это вариант, — пробормотал Молотсон, медленно кивая.

Джеррод посмотрел сверху вниз на гнома. На вопросительный взгляд человека Молотсон ответил:

— У моего народа предостаточно причин для недовольства этим владыкой личей. Духи наших предков обретут покой, когда его череп разотрут в пыль. — Гном моргнул. — Хотя, если подумать, Малекит обижал нас не меньше. — Он нахмурился и покачал головой. — Ну разве не всегда так? Волкокрыса или сквиг, кто хуже? Оба так и норовят обглодать тебе бороду, кого же прикончить первым?

— Сквига, — с отсутствующим видом уронил Фолкер, глядя на Нагаша.

Молотсон и Джеррод обернулись к нему. Фолкер встряхнулся и посмотрел на них в ответ.

— Что? — спросил он.

— Почему сквига? — поинтересовался Молотсон.

— Ну, очевидно, потому, что пасть у него крупнее. В такую влезет больше… э… бороды.

Молотсон секунду молчал. Потом его широкое лицо расползлось в ухмылке:

— Ха! А ты мне нравишься, хотя и пахнешь как волчье логово по зиме, человечек. — Он дружески хлопнул Фолкера по руке, едва не сбив парня с ног.

Джеррод тряхнул головой и вновь переключил внимание на дебаты.

Теклис стоял между Малекитом и Нагашем. Выглядел эльф не лучшим образом — в разорванной, выцветшей мантии, с побелевшим от усталости и изнеможения лицом. Острая жалость на миг кольнула сердце Джеррода — всех их утомил нескончаемый бой, но было в Теклисе что-то, говорившее: битвы эльфа начались много, много раньше их собственных, и даже здесь он не обрел передышки.

— Нет такого живого существа, которое было бы способно вместить столько смертельной магии, став при этом таким же опасным, как Нагаш, — сказал Теклис, навалившись на посох. — Человек, или гном… значения не имеет. Шаиш изменит их, и к худшему, превратив в нечто иное. К тому же подобное притягивает подобное. — Он обвел взглядом все Воплощения по очереди. — В каждом вас было что-то общее — какое-то сродство — с ветром, выбравшим вас как свое вместилище. Подобное притягивает подобное. — Он посмотрел на Нагаша. — Нагаш — первый и величайший некромант из всех, каких только видел мир. Властелин бессмертной империи, правитель неживого. — Теперь эльф перевел взгляд на Малекита. — И все потому, что несчастный случай выбросил твоих последователей на берегах Нехекхары много веков назад, — язвительно закончил он.

— Некромантии можно научиться, — заметил Гельт.

— И, что символично, сейчас полно мертвых империй… включая Бретоннию, — добавил Малекит и указал на Джеррода. — Вот, у нас даже имеется фактический правитель этой мертвой земли.

— Что? — охнул Джеррод. — О чем ты говоришь?

— Ты же герцог. Единственный аристократ среди вашего варварского сборища всяких конюхов, если не ошибаюсь. Так что тебе и бразды в руки.

— Бретонния не мертва, — отрезал Джеррод и обернулся, ища поддержки, но натыкаясь лишь на взгляды, полные размышлений и расчетов — в равной мере. — Мой народ жив. Иначе ради чего же все это? — беспомощно спросил он. Но беспомощность обернулась гневом, когда Малекит хрипло хохотнул.

— Надежда — оружие врага, человек, — заявил Вечный Король. — Твоя земля — пепел, как и моя, и всех нас. Обиталище демонов и тех тварей, что еще хуже. Чем быстрее ты примешь это, тем полезнее станешь.

Глаза Малекита ярко сверкнули в тенях под маской.

И снова рука Джеррода легла на эфес меча. Он слышал, как Молотсон что-то говорит, но проигнорировал предостерегающее бурчание гнома. Малекит не сказал ничего, о чем бы сам Джеррод не думал тысячу раз после падения Аверхейма. Но думать и бояться — одно дело. А произнести вслух — и высмеять — совсем другое. В этот момент ему не хотелось ничего, кроме как выхватить меч — и ударить. Молотсон был прав: Малекит такой же монстр, как и Нагаш. Мир без него станет только лучше.

Холодные пальцы опустились на его руку, удерживая ее. Джеррод резко обернулся. Лилеат отняла ладонь и отступила.

— Нет, — сказала она. — Если ты сделаешь это, тебя сразу убьют при попытке. И что будет тогда будет с твоими людьми, Джеррод из Кенеля? Неужели ты так небрежно отбросишь свои обязанности? Или твоя честь столь хрупка, что ее может разбить слово какого-то ехидного существа?

— Ты забываешься, женщина, — рявкнул Малекит. — Я — король.

Лилеат оторвала взгляд от Джеррода:

— Это ты забываешься. Ты, может, и король, но я — Лилеат Лунная, Ладриэлль Завуалированная, и лишь по моей воле ты выжил, чтобы занять место на троне. Возможно, моя сила истощилась, став малой искрой, но я все еще здесь. И я знаю тебя, Малекит. Мошенник и герой, нахал и мудрец. Лучшее и худшее своего народа, помещенное в железо и закаленное в пламени. Ты опасен, как меч Кхаина. Но я была здесь, когда меч был всего лишь куском руды, и я была здесь, когда тебя, вопившего, выдирали из утробы матери.

Она вытянула свой посох и, мягко отодвинув им Джеррода, сделала шаг вперед.

— Если вы не отринете разногласия, если не объединитесь, этот мир будет истреблен. Нет у нас времени на мелкие осуждения и приговоры, нет времени на то, чтобы ахать, ужасаясь собственному решению или пугаясь союзников, предложивших содружество. Мир катится к погибели. Конец Времен близок. И если вы не хотите, чтобы вас выбросили, как старую золу из холодного очага, вы прислушаетесь ко мне.

Джеррод смотрел на нее, удивляясь, отчего ее имена затронули в нем какую-то скрытую струну. «Кто ты?» — думал он. Кажется, Маннфред тоже узнал Лилеат. Глаза вампира нашли глаза человека, и Маннфред подмигнул, точно они с Джерродом разделили некую грязную тайну. Джеррод, содрогнувшись, отвернулся. Молотсон ободряюще — а это случалось с ним крайне редко — похлопал человека по руке.

— Он лгал, парень. Все элги лгут, — сказал кователь рун.

Слова его мало успокаивали. Джеррод покачал головой:

— Нет, Готри. Не думаю.

Молотсон смотрел снизу вверх на рыцаря — с симпатией. Невзирая на собственные слова, он знал, что сказанное Малекитом, скорее всего, чистая правда. Или по крайней мере один из ее вариантов. Судя по выражению лица Джеррода, тот чувствовал то же самое.

Терять родню или дом ой как тяжело. Тяжко видеть, как все, что было тебе знакомо, рвется в одно мгновение, обращаясь пеплом. Молотсон посмотрел на Фолкера — и увидел на его лице похожее выражение. Что ж, теперь люди испробовали на вкус то горькое варево, которое его народ хлебал веками. Ну и эльфы тоже, раз уж на то пошло, однако к ним Молотсон питал меньше симпатии. Они, в конце концов, были сами виноваты. Хотя и люди… Молотсон вздохнул. У людей куча, куча пороков — это скажет тебе любой гном. Но они не заслужили разорения, постигшего их.

«А кто заслужил? — подумал гном и взглянул на Маннфреда. — Ну, может, кроме этого».

У вампира была такая самодовольная рожа, словно он наслаждался всеобщими пререканиями. Молотсон нахмурился.

Он был у Нахтхафена в тот день, когда Конрад фон Карштайн учинил резню жуфбаракам. Тогда еще безбородик, отданный в учение к кователям рун, он тем не менее заработал шрамы во время нападения Конрада и его проклятых Кровавых рыцарей, которые налетели на их позиции, в считаные секунды одолев гномов. Он помнил, как упал король — с горлом, разорванным существом, называвшим себя Валахом Харконом, помнил застившую свет волну трупов…

Маннфред скроен из того же савана, что и Конрад. Он тоже вел войну в Жуфбаре, когда пришел к власти, и много гномов погибло от его рук. Если бы обиды хоть что-то весили, Атель Лорен давно бы провалился под землю — как раз между Малекитом, Нагашем и Маннфредом.

Ни один гном не станет союзничать с подобными тварями, даже перед лицом смерти. В этом, в конечном счете, заключалось главное различие между его народом и людьми с эльфами. Для гнома лучше гибель, чем компромисс, лучше смерть, чем капитуляция. «Если что-то должно быть сделано, оно должно быть сделано хорошо», — подумал Молотсон. Пословица стара, но знает ее — так или иначе — каждый гном. Ко всему надо относиться, как относится мастер к своему делу. Пойти на соглашение — значит ослабить целостность проделанной тобой работы. Допустишь изъян — получишь катастрофу.

Не в первый раз Молотсон задумался о том, что ему следовало бы забрать свой народ и уйти. Они бы вернулись в Жуфбар, посмотрели, что от него осталось, — чтобы восстановить или отомстить. Мысль была приятной, она согревала холодными ночами, когда Молотсон с трубкой в руке смотрел в темноту деревьев — пусть и без доброго костра, который дает свет и уют.

Но мысль — она мысль, и только. Если что-то должно быть сделано, оно должно быть сделано хорошо. Гномы давным-давно присягнули людскому тану, Зигмару, поклявшись защищать его народ, пока стоит Империя. И гномы, в отличие от эльфов, знали, что Империя — это не камни, земли и замки, а сердца и разумы. Камни можно сдвинуть, земли перекроить, замки разрушить, но Империя все равно будет жить, пока живет ее народ.

Если дышит хоть один гражданин Империи — солдат, старик, младенец или император, — жуфбараки умрут за него. Потому что таков порядок вещей. Потому что клятва есть клятва, и она будет исполнена, крах там или спасение — неважно. Даже если люди захотят связать свою судьбу с самим Царем Костей, жуфбараки встанут стеной между ними и опустошительным Хаосом — и будут стоять до конца.

«Кстати о конце», — подумал гном, изучая гиганта из кости и черного железа, застывшего посередине неуклонно расширявшегося круга желтой иссохшей травы. Для создания, само существование которого находилось под угрозой, Нагаш выглядел слишком невозмутимым. Что, по мнению Молотсона, уже тревожило.

Малекит, очевидно, чувствовал то же самое. Он, явно находясь в ударе, с жаром спорил с Лилеат и Теклисом. Молотсон мог бы восхищаться Вечным Королем, не будь тот лживым, вероломным убийцей своих сородичей. Короли порой должны становиться тверже камня и холоднее железа — а Малекит, без сомнения, был и тверд, и холоден. Но при очень сильном морозе даже самый твердый камень делается хрупок.

Услышав шипение Фолкера, гном посмотрел на рыцаря. Седой человек исподлобья взирал на Нагаша. Приглядевшись к личу, Молотсон заметил, что существо шевелится. Вот поднялся гигантский коготь — и над поляной повисла тишина.

— ДЛЯ СТРАХА НЕТ ПРИЧИНЫ, — произнес лич. Голос его растекался, как ядовитый туман. — СЛОВО НАГАША НЕРУШИМО. А НАГАШ ПОКЛЯЛСЯ СРАЖАТЬСЯ ЗА ЭТОТ МИР.

Молотсон содрогнулся. Голос лича вползал под кожу ледяным ветром, впивался когтями в сердце. И не он один испытывал подобное. Воплощения смотрели на Бессмертного, как птицы смотрят на змею. Первым очнулся Малекит:

— Любой предатель заявит то же самое, если это в его интересах, — рявкнул Вечный Король, глядя на Нагаша сверху вниз со своего помоста. А тот смотрел на эльфа так, словно оценивал его. Потом наклонил голову.

— ВОИСТИНУ. ТАК ЧТО Я ПРЕДЛАГАЮ ДАР КАК СИМВОЛ МОИХ НАМЕРЕНИЙ.

Малекит рассмеялся:

— Дар такого, как ты, едва ли можно считать доказательством чего-либо. Уж я-то знаю, поскольку сам не раз пользовался тем же трюком для пущего эффекта.

— Я ПРИЧИНИЛ ВАМ ЗЛО. НО НЕ Я НАНЕС ПЕРВОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ, НЕ Я БЫЛ ПЕРВЫМ ЗВЕНОМ В ЦЕПИ, — проскрежетал Нагаш.

Молотсон подумал, что если какой скелет и может выглядеть довольным, то Нагаш сейчас как раз такой. Широкое, лишенное плоти ротовое отверстие его стало еще шире: не улыбка, но тигриный оскал.

— СМЕРТЬ ВЕЧНОГО ДИТЯТИ — ДЕЛО НЕ МОИХ РУК.

Голос Нагаша пронесся над поляной, и Теклис, вздрогнув, закрыл глаза. Он ощущал, как нарастает жар гнева Тириона. Слова Бессмертного Царя разожгли огонь, который уже никогда не потушить. Малекит тоже, должно быть, что-то почувствовал, поскольку поспешил вмешаться, но разом умолк: звуки умерли на его губах, ибо с трона поднялась Алариэль.

— Ты говоришь о моей дочери так, словно смеешь произносить ее имя, — хладнокровно сказала Вечная Королева. Тон ее был сдержан, она хорошо контролировала его, но Теклис слышал скрывающийся за показным спокойствием надлом. — Чем дальше, тем больше ты настаиваешь на том, чтобы тебя уничтожили.

— МОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ ЕЕ НЕ ВЕРНЕТ. И НЕ ОТОМСТИТ ЗА НЕЕ. — Нагаш огляделся. — ОНО ПРИВЕДЕТ ЛИШЬ К КРУШЕНИЮ.

— Слушайте, как умоляет мертвец, — прорычал Тирион. Он не выхватил меч, но руки его сжались в кулаки, а свет внутри него заволновался. — Мы не станем торговаться за душу Алиатры, — выплюнул он.

Алариэль бросила на него резкий взгляд, но промолчала. Теклис чувствовал, что и Ветер Жизни принимается шевелиться. «Значит, так все и кончится, как начиналось… душой Вечного Дитяти?» — подумал он.

Вот и пришла пора брату расплачиваться за грех. Ребенок, которому он стал отцом вопреки всякой логике, благоразумию и традициям, ребенок, бывший надеждой Ултуана — и его погибелью… Проклятье Аэнариона воплотилось в момент страсти и глупости. Пальцы Теклиса еще крепче стиснули посох.

«Храброе дитя. Я подвел тебя, как подвел твоего отца и наш народ. Но тебя — больше всех».

Печаль омыла его, оставив после себя лишь оцепенение.

Казалось, прошли всего недели с тех пор, как Алиатру послали к гномам Караз-а-Карака в составе Делегации Феникса Ултуана. Как члена королевской семьи, как полноценную чародейку саму по себе, Вечное Дитя сочли подходящей для ведения переговоров с Верховным королем Торгримом Злопамятным. Алиатра обладала тактом и уравновешенностью матери, а также отвагой отца, так что старый союз был возобновлен и укреплен. Но потом на потрепанных крыльях спустилась смерть, поставив крест на планах гномов и эльфов.

Теклис изучал Маннфреда фон Карштайна, вглядываясь в четкие контуры его постоянно меняющегося лица, что выражало то царственное безразличие, то звериную злобу. Имя, которое носило это существо, было присвоенным — еще одна ложь в регистре его преступлений. Как-то Теклис пробовал разгадать эту загадку — разыскать исток рода фон Карштайнов и, возможно, даже ликвидировать его. Из всей вампирской заразы, отравлявшей мир, эта семья была самой воинственной и активной, пускай и не самой организованной, и таким образом являла собой потенциальную угрозу Ултуану в будущем. А из всех фон Карштайнов Маннфред был наиболее опасен.

Это доказывало хотя бы поражение, нанесенное им Элтариону Мрачному в Сильвании. Мрачный Страж пытался спасти Алиатру по приказу Тириона. Армии, которую он увел за собой на смерть, очень не хватало в последующие дни и недели. Теклис не мог утверждать, что совет Элтариона исправил бы трагедии, случившиеся после того, как Тирион обезумел и разразилась гражданская война, но его присутствие могло бы предотвратить по крайней мере худшие из бед тех кошмарных дней.

Но он погиб. И надежды Ултуана погибли вместе с ним. А теперь его убийца стоял, ухмыляясь, в самом сердце Атель Лорена, защищенный еще большим злом. На миг Теклис пожалел, что он — не брат, что в нем нет ни унции огня Тириона, чтобы, отбросив рассуждения и осмотрительность, вонзить меч в черное сердце Маннфреда. Но он — не брат и никогда им не был. Потому Теклис смотрел и думал, размышляя о том, почему Нагаш вообще что-то предлагает.

Найдя ответ, он улыбнулся.

«Умно. Ну конечно. Зачем еще настаивать на том, чтобы привести это существо в лес?»

Нагаш повернулся к Тириону и Алариэли. Возможно, он счел, что они представляют для него самую большую опасность, — или, может, просто захотел насладиться их мучениями?

— ЗАЧЕМ ТОРГОВАТЬСЯ? ДУША ВЕЧНОГО ДИТЯТИ НЕ МОЯ, ТАК ЧТО НЕ МНЕ ЕЕ ОТДАВАТЬ. КАК И ВСЕ ИЗ ВАШЕГО РОДА, ОНА УЖЕ СТАЛА ПИЩЕЙ ТЕМНОГО КНЯЗЯ, — сказал Нагаш.

Рука Алариэли взметнулась, останавливая Тириона, не давая ему броситься на лича.

Теклис чувствовал, как собирают силы иные Воплощения. Малекит и Гельт ударят первыми, опережая остальных. А Карадриан вступит последним, несмотря на то что связан с самым импульсивным ветром. Он подождет Алариэль или Тириона. Император, как всегда, останется в стороне. Теклис почти видел вращавшиеся в голове человека шестеренки мыслей. Император взглянул на него и едва заметно кивнул. Он тоже разгадал уловку Нагаша.

— ВМЕСТО ЭТОГО, — продолжал Нагаш, — Я ПРЕДОСТАВЛЮ ВАМ ЗОДЧЕГО ЕЕ СМЕРТИ, И ДЕЛАЙТЕ С НИМ ВСЕ, ЧТО ПОЖЕЛАЕТЕ.

Пока он говорил, Маннфред с ликованием смотрел на Архана Черного, но ликование это сменилось примитивным ужасом, когда Нагаш, повернувшись, ткнул огромным металлическим когтем в затылок вампира, оторвал его от земли и, не мешкая, швырнул в сторону Тириона и Алариэли.

Маннфред с грохотом врезался в помост и пару секунд беспомощно барахтался с искаженным от потрясения лицом.

— Нет, — завизжал он наконец. — Нет, это был не я! Я не убивал ее, это был…

Что бы он ни собирался сказать, речь вампира оборвал ударивший молнией клинок Тириона. Маннфред едва увернулся и вскочил на ноги — уже с мечом в руке, бешено озираясь в поисках выхода, пути к спасению, но по неуловимому мановению когтистых лап Нагаша меж деревьями разлился потрескивающий аметистовый свет.

— Нет, я зашел слишком далеко, пожертвовал слишком многим, чтобы стать козлом отпущения, — прорычал вампир и, выставив перед собой меч, завертелся на месте, пытаясь удержать на расстоянии всех одновременно. — Я служил тебе! — крикнул он Нагашу. — Я вернул тебя, и вот мне за это награда?

— ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ СЛУЖИШЬ МНЕ, МАННФРЕД ФОН КАРШТАЙН, ТЫ СЛУЖИЛ МНЕ ПРИ ЖИЗНИ И ПРОДОЛЖИШЬ СЛУЖИТЬ СОБСТВЕННОЙ СМЕРТЬЮ. — Нагаш наклонил голову. — БУДЬ УВЕРЕН, Я ЦЕНЮ ЭТО.

Маннфред взвыл, запрокинув лицо. Быстро, как кошка, он взвился с помоста, устремившись к Нагашу с занесенным клинком. Нагаш перехватил лезвие ладонью и резко дернул, прерывая полет Маннфреда. Вампир рухнул на землю, покатился кувырком — и застыл неподвижно. Нагаш вскинул отобранный у противника меч, шевельнул когтями — и клинок разлетелся на части, словно стеклянный. Осколки сверкающим каскадом посыпались на мертвую траву.

Маннфред тяжело поднялся на ноги. Глаза его были совершенно пусты. И Теклис не чувствовал ничего. Это не стало победой — ни в каком смысле. Просто что-то, что должно было быть сделано ради общего блага и оттого лишенное всякого удовольствия, которое принесло бы в ином случае. Маннфред — всего лишь очередное тело в основании, а не побежденный враг. Теклис нашел взгляд вампира, и ему показалось, как в его непроглядной черноте что-то блеснуло. Отказ подчиняться судьбе. В конце концов, такова суть всех вампиров. В них воплотился инстинкт выживания, обретя форму и голос.

Маннфред собирался заговорить.

Нагаш заткнул его одним скупым жестом. Аметистовые полотна закружились вокруг вампира, превращая его в мумию, спеленатую ужасающим светом. Вскоре над землей повис кокон смертельной магии, время от времени подергивавшийся, ибо тот, кто находился в нем, еще пытался сопротивляться.

На прогалине воцарилась тишина. Нагаш молчал и не шевелился, дар висел за его спиной, готовый к передаче в руки потенциальных союзников, если те согласятся. Однако все безмолвствовали: некоторые — потрясенные действиями Нагаша, другие — размышляя, а не уловка ли это. Теклис потрясен не был и не считал, что столкнулся с обманом.

Череп лича затрещал, поворачиваясь к эльфу. Жуткий свет, мерцавший в глазницах Нагаша, ярко полыхнул. Теклис невозмутимо встретил взгляд Бессмертного Царя — по крайней мере, внешне невозмутимо. Прежде он сталкивался с Нагашем дважды — один раз в тихом Нагашиззаре, много лет назад, когда пытался привлечь темный дух Великого Некроманта в качестве союзника против разраставшихся на севере теней. Тогда Нагаш отказался. Интересно, сожалеет ли это существо о том отказе теперь, когда вынуждено отдать своего слугу за то, что однажды могло получить даром? «Нет, — решил Теклис. — ты ни о чем не жалеешь. Подобные эмоции давным-давно осыпались пылью в бездонные пропасти твоей памяти. — Он грустно улыбнулся. — К счастью для тебя, моей жалости хватит на всех».

Теклис взглянул на брата:

— Итак, брат?

Тирион посмотрел на Теклиса, потом — на Алариэль, сделал движение, словно хотел предложить ей руку, но вместо этого отвернулся.

— Честь удовлетворена, — произнес Тирион.

Алариэль секунду смотрела на него, затем вернулась на трон.

— Честь удовлетворена, — тихо повторила она.

Малекит, в молчании наблюдавший за развитием событий, резко махнул рукой и отправился на свое место.

— Само время наш враг. Поэтому, если уж… честь удовлетворена, я снимаю возражения.

Теклис взглянул на мага:

— А ты, Бальтазар Гельт?

Тот ничего не сказал, но мгновение спустя коротко кивнул. Теклис обвел глазами остальных. Карадриан пожал плечами. Император тоже кивнул. Теклис вздохнул с облегчением и повернулся к Нагашу:

— Ты слышал их, некромант. Маннфред наш, и взамен тебя допустят в Совет Воплощений.

— НЕДУРНОЕ НАЗВАНИЕ. И ЧТО ЖЕ ЭТО СОВЕТ, ХРАНИТЕЛЬ ЗНАНИЙ?

Теклис не стал акцентировать внимание на упоминании его прежнего титула.

— Это должно быть очевидно даже для столь несведущего существа, как ты. — Он бестрепетно встретил мерцающий взгляд Нагаша. — Это военный совет.

Где-то под Вечной Поляной

Маннфред фон Карштайн проклинал себя за глупость. После того, как его предали и лишили свободы, он повторял это, словно молитву, целыми днями. Он сидел в темноте, скрючившись в клетке из живых корней. Заклятья, наложенные на его тюрьму, служили источником постоянного неудобства. Сам он не мог сотворить даже крохотное колдовство.

«Значит, — думал он, — вот мне и награда?» Он был верен. А верность должна проявляться с двух сторон. Он служил преданно и честно, и чем ему отплатили? Потерей всего, за что он боролся, вероломством и наказанием за преступление, которого он даже не совершал. Горло эльфийке перерезал Архан — и использовал ее кровь, чтобы воскресить Нагаша. И почему Нагаш не избавился от лича, не отдал его, а не Маннфреда? Архан свое отслужил — теперь он всего лишь пустая оболочка. Продолжение воли хозяина — и только.

Может, потому что, как говорила сама Неферата, Нагаш презирал все, что не являлось Нагашем. А что Нагаш презирал, того он и боялся.

«Ты боишься меня, Бессмертный Царь? Даже после того, как я стольким пожертвовал в твоих интересах?»

В первые часы заключения Маннфред рвал и метал, надеясь привлечь внимание охранников, а лучше одного из Воплощений. Он думал, что, если ему удастся рассказать им правду, они поймут: Нагаш обманул их. Он и сам не знал, чего хотел этим добиться. Маннфред понимал, что пленен и его не освободят, даже если он докажет свою относительную невиновность. Но мечта увидеть поражение, а то и гибель Нагаша, а вместе с ним и Архана была слишком манящей, чтобы от нее отказаться.

Но никто из охранников не пришел, если его вообще охраняли. Не явился и никто из врагов, чтобы покуражиться или забросать узника обвинениями. Его оставили одного в темноте, лишив колдовства, принадлежавшего ему по праву рождения. Но хуже отсутствия магии было чувство опустошенности, словно сомкнувшиеся вокруг деревья вытягивали из него самую сущность, насыщались его соками. Магию, пропитывавшую его, откачали — и, наверное, преобразовали в новые трепещущие отростки. «Раньше вампир пил, теперь вампира пьют», — подумал Маннфред не в первый раз. В иных обстоятельствах он даже нашел бы тут что-то смешное. А пока он коротал время, строя все более и более жестокие планы мести ко дню своего неизбежного освобождения.

А он освободится. Эта уверенность поддерживала Маннфреда, хотя тюрьма и пыталась высосать из него жизнь. Его уже хоронили, и не раз. Запирали во тьме. Но он всегда возвращался. Как и сам Нагаш, он одолел смерть. Это еще не конец. Он с трудом встал, распрямился, посмотрел вверх:

— Эй, слышите меня? Это еще не конец. Я еще жив, а пока я жив, я… — Вампир замер. Кто-то аплодировал ему. Он резко развернулся, кривя губы в оскале: — Кто посмел насмехаться надо мной? Покажись!

— Он спрашивает: «Кто посмел насмехаться?» Хочешь получить список? — Влад фон Карштайн выступил из теней и остановился перед клеткой.

Маннфред подумал, что для мертвеца тот выглядит очень здоровым. На миг он позволил себе надеяться на то, что Влад пришел освободить его. Но потом здравый смысл вернулся к нему, и Маннфред опасливо отступил назад.

— Явился позлорадствовать, старик? — Маннфред смотрел на Влада, жалея, что не умеет убивать взглядом. — Или, может, ты пришел избавить меня от страданий? Ну наконец-то! А то я уже гадаю, сколько покушений понадобится…

— Я не собираюсь убивать тебя, мальчик. Мир, по-моему, видел достаточно перемен. — Влад, разглядывая пленника, привалился к корням, служившим решеткой тюрьмы Маннфреда. — Ты жив только потому, что я попросил его пощадить тебя.

— Да неужто? — выплюнул Маннфред.

Влад улыбнулся:

— Ну, не совсем. Я указал на то, что твои страдания станут лучшей искупительной жертвой, чем твоя смерть. И Нагаш, будучи, ну… Нагашем, решил, что это имеет смысл.

— Напомни отблагодарить тебя при первой возможности, — буркнул Маннфред.

Влад нахмурился.

— Я сделал это для тебя, мальчик. Что бы ты ни думал, какой бы червь самообмана ни буравил сейчас тухлое мясо, считающееся твоим мозгом, знай: то, что я сделал, я сделал для тебя. — Он подался вперед, стиснув древние корни. — Ты все еще мой… друг. Мой ученик. Даже сейчас. Даже здесь.

— И это все, чем мне суждено быть, пока ты разгуливаешь по миру. — Маннфред соскользнул вниз по стене, сел, скрестил на коленях повисшие руки и горько рассмеялся: — Я всегда был в тени гигантов. Ты, Неферата, Абхораш… даже этот старый монстр В’соран. Вы поделили мир прежде, чем я сообразил, что вообще происходит. — Он улыбнулся. — Интересно, где они сейчас.

— Неферата делает то же, что и всегда, мальчик. Она правит.

Маннфред фыркнул:

— Да. Правит землей, купленной нами огнем и кровью.

Теперь и Влад хмыкнул:

— Таковы все королевы. — Он прижал лоб к переплетению корней: — А В’соран мертв, думаю. Если такое создание может умереть. Иначе он был бы здесь, с нами, плетя интриги и строя планы.

— А Абхораш?

Влад несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Абхораш сражается. Но сражается он один. Он не станет служить Нагашу — и никому не станет. Но даже так какая-то малая часть мира уцелеет в грядущем пожаре — благодаря ему. Там, где стоит Абхораш, никакой враг не пройдет.

Маннфред довольно долго смотрел на Влада.

— Ты знаешь, где он, — сделал он наконец вывод.

— Я считаю своей обязанностью знать, где находятся мои люди. Особенно он. Кровожадные психи Валаха — лишь бледные тени Красного Дракона. Даже Крелл не сравнится с ним. Как, пожалуй, ничто в этом мире, будь оно живое или мертвое. — Влад вздохнул. — Что бы я ни отдал, лишь бы сразиться с ним рядом еще хоть раз. — Взгляд его обратился куда-то внутрь, с лица упала привычная маска насмешливости.

Маннфред разглядывал Влада в молчании. Впервые за все их долгое, зачастую горькое общение тот выглядел на свой возраст. Да, он выглядел безмерно старым и разбитым тряской по каменистой дороге существования.

— Мы должны… все мы, последние сыновья и дочери Ламии, должны находиться здесь. Мы были первыми — и должны продержаться до конца, — закончил Влад.

— Жизнь — штука несправедливая, да? — язвительно заметил Маннфред.

Глаза Влада сверкнули. Он отодвинулся от клетки и встряхнулся, словно очнувшись от долгого сна.

— Нет. Жизнь — зверь, хищный и вечно голодный. Он жрет и жрет, но никогда не насыщается. — Влад наклонил голову. — Помнишь тот день, когда мы встретились? Помнишь первый урок, который я преподал тебе?

Маннфред ничего не ответил. Влад выглядел разочарованным.

— Первый урок гласил, что… ничто не остается прежним. Неважно, с каким пылом мы деремся, неважно, сколько усилий прилагаем, — мир движется дальше. Мир всегда будет вращаться, империи — возвышаться и падать, и мы, если не проявим осторожность, просто утонем в океане времени. Мы должны приспособиться и упорно гнуть свою линию.

— Именно это я и пытался делать, пока ты не вернулся и не разрушил все, — прорычал Маннфред.

Вскочив на ноги, он бросился на решетку клетки, вжался всем телом в корни, выпростал наружу руку и, скрючив когтями пальцы, потянулся к лицу Влада, стараясь вцепиться в него.

Влад отступил, оказавшись вне досягаемости.

— Если что-то и было разрушено, это дело не моих рук, а твоих. Твоя глупость воскресила Нагаша, из-за тебя эльфийские королевства оказались ввергнуты в пучину беспорядков, а Империя ослабла в самый черный для нее час. Ты обрушил этот карточный домик, мальчик, не я. Темные Боги использовали тебя, сыграв на твоей гордыне, а расплачиваемся теперь все мы.

— По-моему, расплачиваюсь за всех только я.

— Возможно, из всех нас ты, мальчик, находишься в наибольшей безопасности. Да, именно здесь, упрятанный в эту живую гробницу. Тут тебя не тронут пожары, уже мерцающие на горизонте. Это мой последний дар тебе. — Влад завернулся в плащ и улыбнулся. — А теперь отдыхай, сын мой. Твои труды окончены.

— Влад, не оставляй меня здесь, — прошипел Маннфред. — Ты не можешь бросить меня. Я тебе нужен. Я нужен Нагашу. Я много знаю, Влад, — о ваших так называемых союзниках, наших врагах — но я не могу ничего сказать, пока сижу тут!

— Даже не пытайся воспользоваться своими секретами на пользу себе и в убыток всем остальным. Я тебя знаю, мальчик. Знаю, что за монстр движет тобой, и знаю, что, если мы вообще хоть на что-то надеемся, тебя надо оставить здесь — и забыть. — Влад отвернулся. — Закрывай глаза и спи, мальчик. Спи и учись на своих ошибках.

— Влад, — позвал Маннфред. И снова, погромче: — Влад!

Старший фон Карштайн не остановился — и даже не оглянулся.

И вскоре Маннфред опять остался один во тьме.

Королевская Поляна, Атель Лорен

Влад фон Карштайн согнул руку, любуясь, как пятнистый свет, просачивавшийся сквозь зеленый полог над головой, играет в камне его перстня. Впервые за много месяцев он чувствовал себя так хорошо. Смерть и воскрешение очистили его тело от хвори Отто Глотта, освободили от боли и слабости, что терзали его после битвы при Альтдорфе. От света плоть саднила, но он наслаждался ясностью, которую несла эта боль. Она поможет ему сосредоточиться в грядущие часы и дни.

Он поднял взгляд на Нагаша. Великий Некромант стоял молча и неподвижно, как какой-нибудь древний идол, найденный в песках Нехекхары и доставленный в Атель Лорен. Только постоянно меняющийся саван из духов, который обволакивал его, да мерцающий в глазницах колдовской свет говорили о том, что Нагаш бодрствует и бдит.

Архан, как всегда, стоял по правую руку хозяина. Он тоже не шевелился, но создавал впечатление, что он настороже и куда больше готов к немедленным действиям, чем Бессмертный Царь. Влад улыбнулся. Архан превратился в полезного сторожевого пса. Плоти он лишился, но человеческую душу пока сохранил. Он не был безмозглым мертвецом, вещью с притупленными временем и волей Нагаша чувствами. Хотя видимость он и создавал иную, в личе еще осталось достаточно от шулера с задворок, что делало его весьма опасным. В этом он был похож на Влада.

Улыбка вампира угасла, когда он вспомнил о Маннфреде, погребенном во тьме. «Ах, мальчик мой, каким же разочарованием ты обернулся. Слишком уж ты амбициозен, чтобы заметить устроенную для тебя ловушку». Но, если бы не Маннфред, в капкан угодил бы кто-то другой. Мир веками катился к концу. Вспять его повернуть нельзя, можно только остановить — заморозить в последний миг последнего часа в вечном равновесии на краю пропасти. Но это лучше, чем ничего. Мир уцелеет — хоть в каком-то виде.

Он посмотрел на ту сторону поляны. Как и раньше, там стояло лишь несколько избранных. Эльфийские Воплощения, конечно, плюс император. Теклис и эта женщина, Лилеат. Бретоннский герцог и гном, кователь рун. Ну и, естественно, Бальтазар Гельт. Встретившись с чародеем взглядом, Влад вежливо склонил голову. Гельт тоже очистился, избавился от духовной заразы, разъедавшей его разум и волю, когда они впервые встретились на Золотой Линии. Гельт пал — и возродился в нечто новое и могущественное. Влад вновь улыбнулся, подумав о собственном воскресении; о первом и о сотнях последующих на длинной дороге его существования. Вампир потер большой палец над перстнем.

Гельт не кивнул в ответ. Впрочем, Влад этого ожидал. Теперь его внимание переключилось на другое. Издалека, с запада, доносился шум боя. Это, должно быть, эльфийский князь Имрик сражался с одной из многочисленных мародерских банд зверолюдов, угрожавших Атель Лорену. Чем больше слабел мир, тем наглее становились эти существа. Преодолев защиту, они вторглись в лес куда глубже, чем смели заходить прежде. Теперь эльфы охотились на них — там, где не сражались в открытую. И не в одиночку. В знак честных намерений люди, гномы и даже Нагаш одолжили эльфам для этих целей свои отряды.

Человек императора, Фолкер, организовал ежедневные патрули из лесников и егерей Мидденланда, Аверланда и Кенеля в тех частях леса, что раньше были безопасны для путешествий, a значит, сейчас, вероятно, кишели зверолюдами. Гирокоптеры гномов наблюдали сверху за сосновыми утесами, а Влад отправил своих самых нетерпеливых приспешников, включая Эльдиру, на охоту — от этого занятия обращенная в вампира эльфийка явно получала удовольствие. Фон Карштайн нахмурился. Дамочка определенно была склонна к саморазрушению. Новая жизнь не устраивала ее, она вечно пререкалась с товарищами, тамплиерами Дракенхофа. В последние дни Владу пришлось не раз вмешиваться, прекращая стычки, и его терпение по отношению к бывшей княжне Тиранока истощалось.

Влад задумчиво посмотрел на Тириона. Воплощение Света стоял, как всегда, возле трона Вечной Королевы, и пальцы его лежали на рукояти меча. Как и Карадриан, Тирион предпочитал помалкивать на собраниях. Сейчас он смотрел на запад, словно мог разглядеть шедший там бой и желал находиться на переднем крае. Что ж, весьма вероятно, именно так ситуация и обстояла — судя по тому, что рассказывала Эльдира о своем старом учителе. Кстати, возможно, снова сводить учителя и бывшую ученицу было неразумным. Эльдира окажется весьма полезна в предстоящих битвах, но ей нужно сконцентрироваться, увидеть, что для нее открыт лишь один путь и путь этот — Влада. Что бы эльфийка ни думала о случившихся в ней переменах, Влад очень постарается помочь ей.

И когда он будет помогать, у них с эльфийской княжной, возможно, появится что-то общее. Влад не питал иллюзий насчет того, какое отвращение и недоверие вызывает его присутствие среди прочих. Так было всегда, и иного он не ожидал. Но если уж император смог отбросить неприязнь и даже Гельт держался корректно, то, может, надежда еще оставалась. Не за горами время, когда Нагаш решит, что сумеет обойтись без него — и вернуть вампира в прах, откуда его и вытащил. Ведь для Нагаша его чемпионы — всего лишь орудия, от которых легко избавиться.

Влад не собирался отправляться назад, во тьму. Только не сейчас. Не когда Изабелла по-прежнему бродила по миру, взятая в рабство Темными Богами. И не когда империю, которой он владел еще можно было спасти. Он тронул прикрепленное к кирасе потрепанное клеймо — официальную печать Карла Франца, знак графа-выборщика. Да, он поговорит с Тирионом и императором и постарается снискать расположение врагов как единственный, кто способен пробраться через ядовитые ямы Двора Зари.

«Только, пожалуй, позже», — решил Влад. Когда присутствие Нагаша перестанет быть столь больной темой для остальных, они, возможно, сделаются более доброжелательными к Владу и его ближним. Ход его мыслей прервал шум спора. Знакомый звук — до тоски, до зубовного скрежета знакомый. Теклис и прочие, похоже, обнаруживали, что собрать столь разные, несовместимые силы — одно, а заставить их слаженно работать — совершенно другое.

Эльфийские голоса перевешивали голоса людей и гномов, и лишь благодаря сдерживающему посредничеству Карла Франца высокомерные изгнанники Ултуана еще не передрались со своими гостями. А уж чем меньше говорилось о Нагаше, тем лучше. У каждого имелось собственное мнение касательно того, какие действия собравшиеся Воплощения и их неуклонно убывавшие в числе сторонники должны предпринять дальше, но никто не мог убедить остальных. Маятник дискуссии качался туда-сюда, от вежливых рассуждений до вздорных склок, и Влад изрядно развлекался, наблюдая за всем этим. На сей раз к своей стратегии пытался склонить так называемый Совет Воплощений чародей, Теклис.

— Судьба восьмого ветра важнее всего, — утверждал он.

Возле него стояла мрачная Лилеат. Она добавила:

— Ветер Зверей летает где-то по миру, и пока он потерян для нас, вашей силе нипочем не сравняться с силой Богов Хаоса. Если у нас есть хоть какая-то надежда на победу…

— И что же это будет за победа? Спасти мир, уже зараженный мерзостью Хаоса? — прорычал Малекит. — Нет, никакая это не победа. — Он поднялся с трона. — С нашими силами мы еще можем заделать пробоины, в которые врываются ветра Хаоса. Только представьте мир, свободный от Хаоса, от тирании дикой магии.

— Не станет магии, и что тогда? — спросила Алариэль. — Наш мир процветает лишь благодаря ей. Нам нужно не избавляться от нее, а объединить наши умения и пропитать Атель Лорен самой сутью магии. Мы можем вернуть ему былое древнее величие и воздвигнуть в нем последний оплот, способный продержаться целую Вечность и не впустить Темных Богов.

— Нет, — произнес Архан Черный, шагнув вперед — и тем напугав остальных.

Влад спрятал улыбку. Нагаш редко снисходил до разговоров с живыми, предпочитая перепоручать это скучное занятие Владу или Архану. Живые, вероятно, считали такое поведение надменностью. Влад же знал: на самом деле Нагаш постоянно работал, пытаясь подчинить себе бесчисленные миллионы безмозглых бродячих трупов, слонявшихся по миру после его воскрешения. И этот напряженный труд требовал каждой йоты внимания Бессмертного Царя.

— Нет, — продолжил Архан, — Нагаш не пожертвует тем, что его по праву. Не ради чужих владений.

— Вот именно, — заговорил Влад, улыбнувшись и небрежно взмахнув рукой. — Особенно когда есть лучшие способы использовать подобные вещи.

— Ты бы помолчал, пиявка. Ты тут из милости, скажи спасибо, что терпим, — фыркнул Малекит.

— Нет, — вперед выступил Гельт. — Что бы ты о нем ни думал, в свое время Владу фон Карштайну не было равных как военачальнику. И хотя бы поэтому нам следует его выслушать.

Владу удалось не выказать удивления. Гельт был последним, от кого он ожидал поддержки — ну, кроме разве что Молотсона. Фон Карштайн склонил голову.

— Земли отсюда до Кислева кишат ходячими мертвецами — телами без жизни и сознания, неуправляемыми, но ждущими. — Он указал на Нагаша. — Если сила других Воплощений прибавится к его собственной, Нагаш сможет взять под контроль мертвых. Всех мертвых. Создать миллиардную армию, готовую, чтобы ее использовали так, как мы сочтем нужным. Только представьте. — Влад взмахнул рукой. — У Всеизбранного достаточно солдат, более чем достаточно, но число их не безгранично, а с каждым боем количество наших бойцов будет возрастать.

— Тьфу! Зачем вообще связываться с мертвяками? Нужно отправить посланников к моему народу, — рявкнул Молотсон, ожесточенно стукнув кулаком по собственной ладони. — В горах еще остались могучие крепости. Медная Гора всего в нескольких днях пути отсюда к востоку. Мои родичи распахнут передо мной двери. Перед нами. И мы получим армию, способную пробить путь, куда мы пожелаем, или защищать эти леса и утесы бесконечно, если угодно.

— Ну, кому как не тебе знать об этом, — буркнул Малекит.

— Молотсон прав, — сказал Гельт, глядя на императора, будто в поисках поддержки. — Гномы всегда были самыми надежными союзниками Империи. Что бы ни случилось, они не покинут нас сейчас.

Молотсон яростно закивал.

— Да. Только слово скажите, и я пошлю в утесы разведчиков. Они пройдут гномьими тропами, известными лишь дави, и приведут нам войско…

— Время и так не терпит, и нет смысла тратить его, моля о помощи тех, кто уже явил свою трусость, — презрительно уронил Тирион.

Молотсон, зарычав, почти кинулся на эльфа, но Гельт удержал его. Тирион, похоже, оставил без внимания нараставшую ярость гнома.

— Кроме того, — продолжал он, — у нас есть армия. Лучшая в мире — сам Аэнарион счел бы за честь возглавить ее.

— Ну, кому как не тебе знать об этом, — буркнул Малекит.

Император заговорил прежде, чем Тирион успел ответить.

— И что ты предлагаешь нам делать с этой армией? — спросил он.

Тирион рассмеялся:

— Разве не ясно? Мы вернем твою Империю, друг мой. Мы соберем твой народ, провинцию за провинцией. Мы прогоним врага назад, на север, в пустошь, откуда они пришли.

— Провинций, которые можно было бы собрать, больше нет, Тирион, — ответил император после секундной паузы. Голос его стал хриплым от едва сдерживаемых эмоций. — Нет армий, которые можно поднять, нет осад, чтобы их снять. Нет ни малейшего тлеющего уголька сопротивления, какой можно было бы раздуть в восстание. — Он говорил медленно, будто каждое слово причиняло ему боль. — Империя, которую я… которую построил Зигмар, стала пылью. Ее сровняли с землей, превратили в ничто.

Гельт подался вперед, сгорбившись и навалившись на посох:

— Император прав. Силы, которые есть здесь, — единственное, что у нас осталось. У всех нас.

— Тем более стоит взять под контроль неограниченных в количестве мертвецов, — вставил Влад. — Мы похороним врага под голодными трупами. — Он взглянул на императора. — И, возможно, сумеем отомстить за те зверства, что они учинили на твоих землях.

— Ты не упомянул о силе, которую обретет твой хозяин, — проговорил впервые за все это время Карадриан. — Что он станет делать с собранной армией, когда наш общий враг будет побежден?

— Угу, тут эльф прав, — проскрипел Молотсон и ткнул корявым пальцем в сторону Влада. — Живым нельзя доверять мертвым. Мой народ знает это лучше прочих. Плохо, конечно, что мы вынуждены воевать рядом с эльфами, но остроухие по крайней мере живы.

Влад улыбнулся и развел руками:

— Ты заглядываешь в слишком далекое будущее для того, кто висит над обрывом, мастер Молотсон. Да, нет гарантий, что, даже перетянув на свою сторону мертвых, мы отбросим врага. Так к чему волноваться о будущем, когда под угрозой настоящее?

— Потому что боремся мы именно за будущее, — ответил император и огляделся. — Выжить — еще недостаточно, друзья мои. Недостаточно и победить. Одно без другого станет в лучшем случае пустым торжеством, а в худшем — победой, равносильной поражению. — Его глаза на миг встретились с глазами Влада — и вампир отступил, глотая сухую золу несказанных красивых слов. — Этот мир — все, что есть и будет у наших людей. И укрыться нам негде, и бежать нам некуда.

Пока император говорил, Влад заметил, как Лилеат, побледнев, отступила, стиснув собственное горло. Праздно удивившись, что же за тайну она скрывает, если реагирует таким образом, он спросил:

— Тогда что же мы вообще тут делаем? Этот лес, конечно, прекрасен, но я как-то не представляю его своим надгробием.

— И все мы тоже, — ответил император. — Вот почему, что бы мы ни решили, решение должно быть единогласным. Мы должны стать как один — или все погибнем порознь.

Влад посмотрел на Нагаша, отвел взгляд, улыбнулся и покачал головой.

Сентиментальность, бесспорно, прелестна. Но одной сентиментальности недостаточно, чтобы склонить любую из собравшихся тут сил к единству.

Мидденхейм, Город Белого Волка

Храм Ульрика весь звенел от топота. Фигуры в просторных мантиях с капюшонами, ежась, сновали во тьме, шипя и бормоча что-то гнусное. Странные, нечеловеческие силуэты кривлялись в затененных альковах и нефах. Зверье карабкалось по свисающим с потолка-купола цепям, обгладывая прицепленные к ним разлагавшиеся тела.

Перед троном Трехглазого короля раскачивались и приплясывали под писклявые напевы флейт бледные создания. Были они в шелках и дамасте, благоухающих сладкими маслами и духами, с позолоченными копытами и клыками. Они пели и смеялись, танцуя, любовно царапали товарищей — и разбрасывали вокруг кровавые капли, точно лепестки роз. Флейтисты, грязные толстобрюхие чумоносцы, скорчились у помоста, играя противоречащие друг другу мелодии, а несколько квохчущих розовых кошмаров прихлопывало тем временем в ладоши, задавая ритм.

Канто Неприкаянный выступил вперед, пройдя сквозь молчаливо застывшие ряды Мечей Хаоса. Казалось, рыцари не пошевелились, с тех пор как несколько недель назад заняли свои посты. Демонессы, танцуя, двигались среди них, но ни один рыцарь даже не дрогнул. Канто резко отмахнулся от подлетевшей к нему в изящном пируэте рогатой парнокопытной красотки, и существо метнулось прочь, успев одарить его обиженной улыбкой-гримасой и лязганьем скользнувших по шлему когтей.

Приблизившись к трону, Канто швырнул на пол все еще дымившийся шлем Налака Эшатонского.

— Изменяющий Пути передает привет, — произнес Канто, и флейты умолкли, а смех кошмаров оборвался.

Шлем из миллионов разноцветных стеклянных осколков ловил свет, щетинясь тысячами лучей. Он напоминал другой шлем, принадлежавший другому ревнителю Тзинча, давным-давно и далеко-далеко отсюда. Канто отогнал эту мысль.

Архаон, до сей поры расслабленно развалившийся на троне, выпрямился.

— Налак. Я не знаю его.

На коленях Короля лежал Гхал-Мараз. Даже сейчас молот ужасал Канто. Ни одна смертная рука больше не возьмет его, и все равно он, казалось, жаждал убийства и разрушения. Его, Канто, убийства и разрушения всего, чему он служит. Другие советовали Архаону избавиться от молота, расколоть его или хотя бы сбросить с городских стен. Их тела теперь болтались на цепях рядом с остальными, рискнувшими испытывать терпение Архаона.

— И не узнаете, мой господин, — ответил Канто. — Он был одним из последователей Вилича и пытался взбунтовать племена, занявшие район Судгартена. Я подумал, что будет благоразумно… э… обезглавить мятеж в самом начале.

Канто пнул шлем.

— Он погиб достойно?

— Наверняка не скажу. Стая багряных воронов вырвалась из его доспехов после того, как я отрубил ему голову. Они улетели. Думаю, это значит, что я победил. — Он поднял взгляд на Архаона. — Беспокойство армии растет, мой господин.

— Армия пожирает сама себя, Неприкаянный, — поправил Архаон. — Как огонь, стремящийся заполнить все пространство и исчерпывающий себя в процессе. Такова природа Хаоса. Как змея вцепившаяся в собственный хвост, он ест себя, пока не останется ничего, что можно было бы поглотить. — Архаон осторожно погладил молот, точно опасаясь, что тот способен его укусить. — А потом он начинает сначала.

Трехглазый король столкнул молот с коленей. Тот ударился о помост и покатился вниз по ступеням. Демоны, визжа и воя, удирали с его пути. Даже Канто отступил, когда молот грохнулся на пол у подножия лестницы.

— Он всегда начинает сначала, — повторил Архаон.

— Да, господин мой, — осторожно проговорил Канто, склонив голову.

Когда он вновь распрямился, Архаон смотрел на него изучающе.

— Я еще не поблагодарил тебя, Неприкаянный? Пока я сижу здесь в своем уединении, ты охраняешь меня щитом и мечом. Ты сражаешься в битвах, чтобы мне не пришлось сражаться самому. Ты недоволен, мой заплечных дел мастер?

Канто стоял потупившись, не поднимая глаз. Взгляд Архаона был слишком тяжел, он давил на душу, и Канто понимал, что от ответа может зависеть сама его жизнь. После захвата Аверхейма Архаон избавился от большинства советчиков и наперсников. Владения людей пали — ну, за малым исключением. Владения эльфов погрузились в пучину морскую, гномы отступили в недра земли. Жалкий уцелевший клочок Сильвании окружен армиями зверья, демонов и скавенов, а с уходом Нагаша взятие этой цитадели потеряло важность. Врагов, получается, совсем не осталось — кроме разве что собственных подчиненных Архаона.

«Хаос пожирает сам себя», — подумал Канто и поднял голову.

— О нет, господин мой. Я доволен своей судьбой.

Произнося эти слова, он очень надеялся, что Архаон не способен различить в них ложь.

Честно говоря, Канто вот уже несколько дней как готовился смыться. Но каждый раз, когда он собирался выскользнуть за ворота и что есть духу помчаться в Аравию или Катай, какому-нибудь чемпиону или вождю взбредало в голову учинить новую пакость. Если не интригану вроде Налака Эшатонского, так дуболому типа Горомира Кровавого Глаза, которого подначивала подозрительно бледная кокотка. Обнаружить вампира среди демонопоклонников — не столь уж удивительно. Насколько Канто знал, в городе находился по крайней мере еще один. Одна.

«И довольно пугающая», — подумал он. Графиня держалась большей частью обособленно, оставаясь в чумных садах, разросшихся там, где были торговые кварталы. По рассказам, она проводила дни, мурлыча что-то и напевая про себя. Однажды Сигвальду Великолепному вздумалось ломиться в сады — чтобы потом с позором бежать, поджав хвост.

— Я не помню, как это — быть довольным, — сказал Архаон. — Возможно, я никогда этого и не знал.

Прежде чем Канто сумел сформулировать ответ, тяжелая дубовая дверь храма резко распахнулась. Ротонду заполнил треск ломающегося дерева, заглушив все иные звуки. А потом бухнул громоподобный голос:

— Ты насмехаешься надо мной!

Храм содрогнулся: в тронные покои Архаона ввалилась тяжелая туша, от которой несло огнем и кровью. Ка’Бандха метнулся к сиденью Архаона сквозь толпу вертевшихся демонесс, разбросав служительниц Слаанеш по сторонам. Один из Мечей Хаоса попал под косой удар топора Ка’Бандхи. Встать рыцарь не успел — кровожад, ухмыляясь, занес гигантское копыто и опустил его на шлем воина, превращая все, что находилось под ним, в алую кашу. Гибель товарища словно стала сигналом: Мечи Хаоса пришли в движение. Все как один, выхватили они оружие и повернулись к демону.

Канто занял позицию у помоста, с клинком наготове. Он сомневался, что продержится дольше прочих, но бежать было некуда — монстр поймает его везде, если пожелает. Так Канто, по крайней мере, говорил себе. Зачем иначе ему вставать между Архаоном и демоном? Лучше держаться возле Всеизбранного, чем погибнуть. Неизвестно, что именно разгневало тварь. Слуги Кхорна жаждали битвы так же, как иные существа — пищи.

Архаон ничего не сказал, когда демон ринулся вперед. Он просто поднял сжатый кулак, и Мечи Хаоса, двигаясь с какой-то жуткой, сверхъестественной слаженностью, убрали оружие в ножны и отступили к стенам зала. Канто заколебался, но тоже спрятал меч. В конце концов, какой смысл становиться мишенью?

— Ты забываешься, демон. — Архаон медленно поднялся с трона. — Я — Всеизбранный, и я — лезвие топора Кхорна в этом мире. Дерзнул бы ты приблизиться к его трону столь грубым образом?

Слова заметались по ротонде; им вторило хихиканье демонов, радовавшихся до судорог, что Ка’Бандхе выговаривают. Эти твари не питали большой любви друг к дружке, даже здесь, объединенные под знаменем Архаона. Они были хуже людей — в некотором роде.

— Помни, демон. В этом мире ты повинуешься моим прихотям.

— Ты всего лишь смертный прыщ, — прорычал Ка’Бандха. — Я служил тебе, только пока ты вел нас к побоищу. Но тут некого убивать, Всеизбранный. Где обещанный нам океан крови? Где черепа, которые ты посулил Повелителю Резни? Я не вижу ничего, кроме высохших останков ворон и шакалов.

Кровожад выпрямился, развернув крылья. По залу прокатилась волна идущего от него жара. Камни под ногами Ка’Бандхи почернели и размягчились, а покачивавшиеся над сгорбленными плечами цепи раскалились добела; звено за звеном плавились они, и капли металла падали на пол.

— Ты посмеялся надо мной, король мрази. Посмеялся над Ка’Бандхой, сделал его надсмотрщиком над жалкими рабами. — Рев Ка’Бандхи встряхнул здание до самого основания.

Демон с размаху стукнул обухом топора по медной кирасе, защищавшей его волосатый торс. Лязг ударившегося о металл металла был столь оглушителен, что меньшие демоны поспешно зажали лапами уши.

— Эти рабы трудятся и умирают во имя Четверки-Что-Есть-Все. То, что они выроют, то, что накормят своими изломанными телами и гнойными душами, пробудившись, прольет больше крови, чем пролили все когда-либо выкованные топоры вместе взятые. Но его надо откопать, и его надо накормить. — Архаон сделал паузу и наклонил голову к плечу. — Разве что великий Ка’Бандха мечтает откапывать его сам.

Демон-кровожад поднял топор и вогнал его в землю, расщепив камень.

— Я не потерплю насмешек, — взревел он, выдернул свой колун из пола и взмахнул им, разрубив пополам одну из несущих колонн.

Сверху градом посыпались камни и пыль — часть потолка рухнула. Канто едва увернулся от разбившегося о помост крупного обломка. Архаон же и не дернулся, даже когда Ка’Бандха подступил к трону.

— Нет. Я вижу, — произнес Архаон.

Демон навис над ним. Рука Короля легла на эфес меча. Он поднял глаза на демона. Лица их разделяли считаные дюймы.

— Чего же ты хочешь? — тихо спросил Архаон. — Чтобы я избавился от тебя, как избавился от Судьбоплета?

Канто вздрогнул. Двухголовый демон стал слишком уж возбужденным после бегства императора из Аверхейма. Более того, Судьбоплет явно начал подкапываться под Архаона; в конце концов, предательство — вторая натура всех слуг Изменяющего Пути. Когда тварь открыто бросила вызов Трехглазому королю, требуя, чтобы тот отправился в погоню за императором в Серые горы, вот уже недели как назревавшее столкновение наконец свершилось в мгновение ока. Не было ни речей, ни красивых жестов. Только меч, сверкнувший во тьме, да сдвоенный стук упавших на пол голов чудовища. То, что осталось, скормили обитателю недр Фаушлага.

Ка’Бандха примолк. Долгую секунду Канто казалось, что демон все-таки попытается пришибить Архаона. Он даже немного надеялся на это. Существо взирало на короля сверху вниз, невысоко приподняв топор. Архаон ждал. Когда же удара не последовало, он продолжил:

— Я исполняю волю твоего господина Ка’Бандха. Если сомневаешься, то бей. — Он развел руки. — И посмотрим, вознаградит ли тебя Кхорн… или покарает.

Кровожад, зарычав, отступил на шаг.

— Кровь должна течь, — рявкнул он. — Здесь нет крови, Всеизбранный. Пусть рабов стерегут слуги низших богов. Я буду сражаться.

— Сражений много. Достаточно, чтобы пресытить даже самого Короля Убийств. Мир тонет в крови, могучий Ка’Бандха. Лишь один затерянный остров противится приливу, но это не очень важно, ибо он обособлен.

Архаон опустил руки.

Что-то в его голосе, в его поведении смущало Канто. Архаон не пытался утихомирить зверюгу — напротив, он распалял демона, усугубляя ситуацию. Это не было просто насмешкой. «Что ты затеял?» — подумал Неприкаянный.

— Император сбежал от тебя, — прогремел Ка’Бандха.

— И что? Что значит правитель без земли, которой можно править? А силу, украденную им у небес, я вырвал из него голыми руками. Его сила, временная или нет, исчезла. Он сломлен, его войско рассеяно, его земля… пепел. Он разоблачен, его положение известно всему миру, как я и обещал. А теперь я исполню клятву, данную мной твоим хозяевам, Ка’Бандха. Я вскрою мир, как устрицу, чтобы они могли наконец отведать его. Что такое император в сравнении с этим?

«И так говорит тот, кто много недель был погружен в тягостные раздумья, потому что Карл Франц ускользнул из его рук в Аверхейме», — подумал Канто. Взгляд его притягивал Гхал-Мараз, приткнувшийся к нижней ступеньке лестницы. Даже Ка’Бандха сторонился молота, и то и дело тревожно посматривал на него. Архаон что-то задумал — но что?

— Ошибка считать, что он побежден, — пророкотал Ка’Бандха. Его череп принадлежит Кхорну.

— Тогда любыми способами… пойди и забери его. — Архаон приглашающе указал на двери храма. — Жизнь Карла Франца твоя. Я отдаю ее тебе добровольно, без всяких условий… за исключением одного. — Ка’Бандха зарычал, и Король вскинул руку. — Пожалуйста, пускай Кхорн получит его череп. Но его кожа — моя. Пообещай мне эту малость, и я отпущу тебя с моей службы, чтобы ты мог отправиться за своей добычей и найти ее, где бы она ни пряталась.

Демон-кровожад фыркнул.

— Ну, да будет так. Я заберу и кожу, и череп. Я утоплю деревья в крови и похороню горы под требухой. — Существо закинуло голову и удовлетворенно взревело. — Пускай перед концом всего еще разок проскачет Кровавая Охота!

Ликующий демон развернулся и вылетел из покоев, мимоходом своротив очередную колонну.

— Что ж, тоже способ управиться с ним, — заметил Канто, когда пыль осела.

Архаон спустился по ступеням и присел на нижнюю. Посмотрел на Гхал-Мараз, протянул руку и огладил пальцем замысловатый рунный орнамент, покрывающий молот.

— Время… дробится, Неприкаянный. Тысячи тысяч возможностей ярко вспыхивают и сгорают перед моими глазами ежесекундно. Но с каждым истекающим часом их становится все меньше и меньше. Наш путь делается узок и тернист, а я вынужден играть в игру смерти и обмана, чтобы обеспечить необходимый исход.

Всеизбранный подобрал молот и покачал его, как будто взвешивая.

— Часы становятся короче, а тени — длиннее. Я отомщу не потому, что стремлюсь к мести, но потому, что так должно быть, иначе для чего это все?

Рука Канто упала на эфес меча. «Один удар — и свобода. Или смерть», — подумал Неприкаянный, опуская руку.

— Не знаю, мой господин.

— Бестия не добьется успеха. — Архаон коснулся мерцающего драгоценного камня на своем шлеме. — Я видел провал демона в неразберихе вероятностей. Вопрос только во времени. Когда упадут осколки? И куда? — Он бережно развернул Гхал-Мараз. — Это должно произойти здесь. Здесь миг ждет своего рождения. Он весом, он притягивает к себе все другие мгновения, как камень, привязанный к ноге тонущего, увлекает его в толщу темной воды. Это случится в Мидденхейме. — Он взглянул на Канто. — Цель должна оправдать средства. Мир — ложь, и истина должна открыться. — Архаон встал с Гхал-Маразом в руке. — Я не могу расслабиться и отдохнуть, пока это не сделано, Неприкаянный. Я получу истину, даже если придется одолеть самих богов.

Он медленно зашагал вверх по лестнице; грозный молот слабо покачивался в безвольно висевшей руке.

Канто смотрел, как Всеизбранный опускается на трон, — и думал об Аравии.

Поляна Сильваль, Атель Лорен

Герцог Джеррод вогнал клинок в косматую спину слюнявого зверолюда, разрубая твари хребет. Выдернув оружие и развернувшись в седле, он отсек руку другому противнику. Существо, взвыв, отпрянуло, зажимая обрубок. Жеребец Джеррода, заржав, встал на дыбы — и прикончил зверолюда одним ударом копыта.

Бестии были дики и безумны. Кровожадностью, обычной для минотавров, заразились все сновавшие под деревьями горы и унгоры. Много дней они гибли, бросаясь на копья и клинки эльфов, но на место каждой полегшей тысячи втискивалась новая тысяча, бешеная и слюнявая. Основную вражескую массу удерживали на расстоянии эльфы, но отдельные малые группы проскальзывали сквозь частокол копий и щитов и буйствовали позади позиций. Эти отбившиеся от орды банды и заставили Воплощения встряхнуться.

Эльфы под предводительством драконьего князя Имрика были уже на грани изнеможения. Но уступить, сдать хоть одну прогалину означало создать угрозу безопасности Королевской Поляны — непомерная цена за час передышки. Однако последний натиск противника вышел столь яростным, что даже Воплощения прервали свой бесконечный спор.

Или, по крайней мере, так показалось Джерроду. Многочасовые дискуссии, доводы сторон, не приводившие ни к чему конкретному, кроме желания тех, кто должен был стать союзниками, вцепиться друг другу в глотки. Просто непостижимо — чтобы даже сейчас мужчины и женщины гнулись и ломались под грузом собственной спеси.

Впрочем, не у всех была Владычица, которая выводит на верный путь, как у него и его рыцарей. Вокруг герцога храбро и достойно сражались Сподвижники Кенеля; их копья и мечи уже покраснели от крови гадов. Вознеся Владычице беззвучную молитву — когда чужой топор рассек потертую шелковую полоску из тех, что украшали гребень его шлема, — Джеррод пришпорил коня, развернул его и ударил плоскостью щита в висок минотавра, отшвыривая бестию в сторону. Зверь пошатнулся — и упал на четвереньки, уже с копьем в боку. Шкура его щетинилась стрелами, но, несмотря на многочисленные раны, он все же пытался встать на ноги. Окованный железом сапог опустился ему на голову, снова швыряя землю.

Вендел Фолкер ухватил древко копья и выдернул его из туши, после чего вогнал точно в выпученный, налитый кровью глаз минотавра. Потом рейксгвардеец взглянул на Джеррода и улыбнулся. В его улыбке не было веселья — только страшная, противоестественная свирепость.

— Куда лучше, чем слушать все эти пререкания, а? — хмыкнул Фолкер.

— Не знал, что ты так охоч до драки, Вендел, — заметил Джеррод.

Фолкер оставил копье в теле врага, вытащил из ножен меч, из-за пояса — топор и многозначительно покачал ими.

— А что еще? — прохрипел он. — Бежать теперь некуда. Могу хотя бы забрать, что мне задолжали.

Фолкер сильно изменился за недели после их прибытия в Атель Лорен. Словно внутри него что-то прорастало, переделывая человека по своему образу. Каков этот образ и какую форму он примет в итоге, Джеррод не мог сказать. Но, что бы там ни обнаружилось, оно пугало его. Седой рыцарь всегда был храбрым, хотя и нерешительным человеком, чуточку слишком — на вкус Джеррода — любившим приложиться к бутылке, но за последние недели он стал свирепым воином. Фолкер дежурил у границ Атель Лорена порой по несколько дней без перерыва, охотясь во главе своего отряда лесников и разведчиков за любым зверолюдом, проскользнувшим мимо эльфов. Среди сопровождавших его были жрецы Ульрика и Таала, визгливые флагелланты и завывавшие фанатичные почитатели бога-волка. Безумные и потерянные, сбившиеся в убийственную стаю, заступать путь которой не спешили даже самые кровожадные твари.

Глаза Фолкера вспыхнули, а конь Джеррода нервно заржал — вокруг вдруг сделалось очень холодно. Проследив за взглядом Фолкера, Джеррод увидел, что смотрит тот на эльфийского мага, Теклиса. Маг сражался рядом с Лилеат, эльфийкой, которая не была ни Воплощением, ни высокородной, насколько знал Джеррод. Честно говоря, он даже не представлял, кто она такая. Лилеат Лунная, Ладриэлль Завуалированная — так она назвала себя. Но что означали эти имена? Почему они прозвучали так знакомо, словно он уже слышал их раньше? «Возможно, во сне», — подумал герцог. Фолкер сделал шаг в сторону эльфов, вскинул оружие… Джеррод пришпорил жеребца, послав его вперед, — и заслонил парочку от взора рейксгвардейца.

— Твой император сказал, что магу нельзя причинять вред, друг мой, — напомнил бретоннец.

Фолкер заворчал, буркнул:

— Угу.

Он передернулся и посмотрел на Джеррода. На миг его лицо вновь стало лицом человека, которого герцог встретил в Аверхейме — много месяцев назад. Потом маска опять заняла свое место, и что-то свирепое зыркнуло из глаз Фолкера. Юноша кивнул Джерроду, развернулся, вскинул оружие — и завыл. Конь Джеррода шарахнулся в сторону, а через поляну промчался отряд Фолкера: отряд безумцев, неотступно следующих за командиром. Неслись они прямиком туда, где линия обороны эльфов начала прогибаться, — и врезались в толпу зверолюдов с воем и дикими воплями.

Джеррод увидел, как враг дрогнул от стремительной атаки. «Если ударить еще, они, пожалуй, обратятся в бегство», — подумал он и дал знак одному из Сподвижников трубить в рог. С первой же дрожащей нотой бретоннские рыцари прервали рукопашную — с легкостью, достигаемой лишь тяжко доставшимся опытом, — и выстроились в боевом порядке вокруг командира. Джеррод потерял копье еще при первом броске, но сейчас оно и не потребуется. Стремительность — и милость Владычицы — помогут ему. А если нет, что ж… смерть он встретит не трусом.

Джеррод пустил коня легким галопом, и Сподвижники последовали за ним, каждый занял свою позицию, повинуясь инстинкту и не нуждаясь в лишних командах. Приблизившись к месту основной схватки, лошади начали набирать скорость. Кровь запела в венах в такт скачке. Много воды утекло с тех пор, как Сподвижники Кенеля вот так вот мчались прямиком на врага. Слишком долго они прятались за стенами и на полянах; это было неправильно, и Джеррод наслаждался возможностью показать высокомерным обитателям Атель Лорена, как сражается истинный сын Бретоннии.

Эльфы обернулись на оглушительный стук копыт. У них были и свои рыцари, но их кони двигались с грацией и тишиной утреннего тумана, а лошади Бретоннии, напротив, сотрясали на скаку землю и небеса. Они не отличались ни изяществом, ни бесшумностью, являя собой настоящую, разрушительную мощь, кольчужный кулак, бьющий в живот врага. Они были гордостью Бретоннии, а стук их копыт — ревом обреченных людей, заявляющих, что они не отправятся смиренно во тьму.

Пригнувшийся к лошадиной шее Джеррод подался вперед; строй эльфов плавно расступился при их появлении, как он и надеялся, и рыцари Бретоннии с шумом и грохотом, подобно лавине, врезались в неровные ряды неорганизованного звериного стада. Твари, которым не повезло оказаться впереди, буквально испарились, разорванные в клочья или втоптанные в землю в момент удара. Задних повергли всего секундами позже — или насадили на острия копий. Жеребец Джеррода топтал и расшвыривал тех, кто не угодил под клинок всадника. Рыцари напирали, их ряды растянулись, как разжимающийся кулак. Позади них перестраивались эльфы.

Джеррод рубил, пока не заболела рука; сердце его неистово колотилось. Зверье пятилось, но не все разом, и не так, как он рассчитывал. Именно потому, что были они слишком дезорганизованы, — осознал он только сейчас. Одно стадо не очень заботилось о том, что происходит с соседним, и ярость, толкающая зверолюдов вперед, пока не разжала хватку и продолжала стискивать их тупые мозги. Бранясь, Джеррод дал сигнал к отступлению. Позже они проведут новую атаку.

Конь герцога встал на дыбы: несколько унгоров подступили к нему с копьями. Одно скользнуло по бедру, другое распороло подпругу. Джеррод, не успев и моргнуть, позорно упал со спины жеребца. Он сильно ударился оземь и вынужден был поспешно откатиться в сторону, чтобы его не растоптал собственный конь. В него тут же принялись тыкать копьями, метя в жизненно важные органы, и герцог отчаянно замолотил мечом, отбивая удары. Твари прорывались сквозь лес бивших копыт и падавших тел, к нему тянулись их волосатые руки, о латы лязгали кривые ножи для свежевания туш и короткие мечи.

Потом кто-то крепко вцепился в его табард — и потащил вверх. Мелькнула рука в черной броне, сжимавшая длинный меч. Унгор насадился на этот клинок, как на вертел, его уродливое тело иссохло и съежилось в считаные секунды. Лезвие чужого меча на миг полыхнуло красным, но тут же вернуло свой изначальный стальной оттенок, когда его владелец вырвал оружие из сухой оболочки. Джеррод поднял глаза — и Влад фон Карштайн улыбнулся ему.

— Я подумал, тебе может понадобиться подмога, — сказал вампир, меж тем как герцог, парировав вражеский топор, вспорол брюхо его владельцу. — Я был поблизости и не нашел причины, чтобы не помочь. Ты же из Кенеля? Мне показалось, я узнал герб.

— Да, — выдавил Джеррод и перехватил меч двумя руками.

Щит он потерял при падении, бедро и плечо сильно болели. Но боль подождет; пока он мог двигаться, пусть и с натугой, он мог и сражаться. Влад занял позицию рядом с ним.

— Ах, Кенель… дивный край. Много ночей скоротал я там в компании прекрасных дам. А какие там клецки, ах… — Влад восхищенно причмокнул, поцеловав кончики пальцев, и небрежным взмахом клинка обезглавил подскочившего зверолюда. — Я учил юного Танкреда, как правильно держать меч; первого Танкреда, конечно. Он давно уже мертв, бедняга. Не поладил с каким-то мерзким некромантом, насколько я понял.

Джеррод бился молча. Вампир двигался слишком быстро, чтобы можно было за ним уследить. Перерубив шею очередной бестии, Влад повернулся к Джерроду.

— Мне сказали, ты последний, кто носит титул герцога. И я знаю, как это больно — быть последним правителем павшей провинции.

— Кенель еще стоит, — ответил Джеррод.

— Ну конечно, конечно, — кивнул Влад. — Как может он не стоять? Но грядущие дни сулят его народу множество трудностей, мой дорогой герцог. Не задумывался ли ты о возможности альянса — на будущее?

Он уклонился от дикого удара дубиной и почти игривым шлепком отправил зверолюда в далекий полет.

— С тобой?

— А кто лучше? Оба мы королевских кровей. А в предстоящие годы Империя и Бретонния понадобятся друг другу — люди должны держаться вместе, Джеррод.

— Люди? — выдохнул Джеррод, увертываясь от метнувшегося на него чудовища и вгоняя меч в косматый загривок.

Оглянувшись на звук шагов, он увидел приближавшихся эльфов с копьями наперевес. Они воспользовались выпавшей им благодаря атаке бретоннцев короткой паузой и теперь вновь наступали, чтобы отвоевать потерянную землю. Джеррод поднял меч, давая своим рыцарям знак отходить.

— Когда-то я был таким же человеком, как ты, и, в отличие от некоторых, никогда не забывал об этом, — тихо сказал Влад, пропуская эльфов. — Кроме того, я граф-выборщик Империи, а значит, моя обязанность — выдвинуть идею объединения после нашей окончательной победы.

— Ты так уверен в том, что мы выживем? — спросил Джеррод.

Его жеребец рысцой подбежал к хозяину, бока коня тяжело вздымались, ноги были измазаны кровью. Герцог наклонился, осматривая животное, радуясь, что оно уцелело. Влад пару секунд наблюдал за ним. Потом протянул руку, кажется, намереваясь погладить лошадиный нос, но конь отпрянул. Рука Влада упала; вампир почти незаметно нахмурился.

— Конечно, — кивнул он. — Как сказал император, мы сражаемся за будущее. Задумываться о поражении — все равно что принять его. А я зашел слишком далеко и совершил слишком много, чтобы смириться с крахом всего этого. — Он взглянул на Джеррода. — Мир пока стоит, герцог Кеннельский. — Вампир опустил руку на плечо человека. — И я хотел бы увидеть, как он простоит еще много и много лет.

Готри Молотсон ударил молотом о топор, призывая огонь и жар. Зверолюды падали — их сжигали и обращали в пепел сразу, едва они прорывались к рядам жуфбараков. Как только Молотсон опустил оружие, руны огня потускнели. Гномы заняли фланг, не спрашивая на то разрешения. И эльфы, проявив редкое для них здравомыслие, не протестовали. Теперь пушки и добрая сталь Черных Вод отбрасывали Детей Хаоса снова и снова.

Бестии валили из чащобы беспорядочной массой. Гигантские, долговязые гхоргоны и сайгоры с ревом расшвыривали по сторонам древние дубы, враскорячку топоча за своими меньшими родичами; кучки завывавших минотавров прокладывали дорогу сквозь толпу «своих», лишь бы поскорее добраться до гномов. И их всех тоже отбрасывали снова и снова.

— Ха! Мы колотим их, как Железный Кулак в Голодном Лесу, мастер Молотсон, — рявкнул один из Стражей Наковальни. На его широком лице чернели пороховые ожоги и запекшаяся кровь. — Попомнят они жуфбараков, яснее ясного, попомнят. — Он взмахнул топором, обезглавив унгора, без толку царапавшего щит гнома.

— Угу, но если ты станешь зевать, Улго, то помнить будут именно что они, — прорычал Молотсон, резко опуская молот на грубый кривой клинок, метивший ему в живот, а топор — на череп владельца клинка. Выдернув оружие из трупа, он повысил голос: — Мне нужен равномерный огонь. Я хочу вколотить их в этот жирный перегной, парни, и лишняя кружка лучшего бугманского тому, кто уложит вон того проклятого Гримниром гхоргона.

Ответом ему стали ритмичные залпы; ряды менялись, свежие Громовержцы занимали места тех, кто только что выстрелил. Жуфбараки превратились в жернова, перемалывающие врага. У них было вдосталь пороха и пуль и целое море мишеней. Впрочем, некоторые зверолюды все же пробивались сквозь плотный огонь, и тогда приходил черед другим заработать свое пиво.

Земля задрожала. Вытянув шею, Молотсон увидел, как Джеррод и его рыцари ударили по вражескому центру, точно молот по наковальне, и не смог сдержать улыбку.

— Славный парень, — пробормотал он.

Бретоннцы дрались так, словно были для этого рождены, и урона наносили не меньше, чем хорошая канонада.

Он мельком заметил какую-то вспышку, обернулся — и улыбка тут же исчезла. На самом переднем крае стоял Гельт, на целую голову и плечи возвышаясь над двумя гномами, назначенными охранять его, — они принадлежали к Страже Наковальни самого Молотсона.. В громриловой броне, с тяжелыми щитами, покрытыми рунами противодействия и охраны, — Стромни и Горги, славные парни. Славные и крепкие, как ходячие валуны, с таким же количеством мозгов на двоих, но если уж они встанут и сомкнут щиты, ничто, кроме смерти, не сдвинет их с места. С ними Гельт был в безопасности.

«Не то что бы он сильно нуждался в защите», — подумал Молотсон, когда волна мерцающего света сорвалась с руки Гельта и превратила несколько зверолюдов в золотые статуи. Возле Гельта руны раскалялись добела, а ружья Громовержцев стреляли с немыслимой точностью. Топоры рубили, не затупляясь, а молоты пробивали даже самую прочную броню и дробили самые толстые кости.

Внимание Молотсона привлекла вспышка рун. Руны эти окаймляли край рваного плаща, трепыхавшегося вокруг незнакомой фигуры в гуще боя. Гном был стар, старше даже самого Молотсона — судя по льдистой белизне его заплетенной в косу бороды. Лицо гнома скрывал капюшон, а доспехи его не украшали знаки клана. Топор в его руках коротко прогудел, переполненный силой, и снес голову зверолюда. Загадочный гном развернулся, рубя на лету бросившуюся на него тварь, — и встретился взглядом с Молотсоном.

На миг шум битвы отступил в дальние дали, и в ушах Молотсона зазвучали лишь Черные Воды, да ритмичный грохот великих кузен Жуфбара, да протяжные рабочие песни родного клана. А еще запахло кузнечным дымом. Он увидел трепет сверкающих на солнце тысяч клановых знамен и блеск рунного оружия, поднятого на защиту древних клятв и старых друзей. Все это и многое кроме этого увидел он в глазах белобородого гнома, и имя само легло на язык.

— Не глазей по сторонам, мастер гном, — промурлыкал мягкий голос.

Молотсон резко обернулся, и имя тотчас выскользнуло из его головы, поскольку оказался он лицом к лицу с грузным зверолюдом. Зубы твари были стиснуты, глаза дико закачены, но дотянуться до гнома ему не дали пять бледных пальцев, погрузившиеся по самые костяшки в мускулистую спину бестии, прямо между лопатками. Влад фон Карштайн приветливо улыбнулся и, подмигнув, резким движением вырвал часть позвоночника чудища. Зверолюд, издав короткое жалобное блеяние, рухнул вперед, и Молотсон инстинктивно размозжил врагу череп ударом подкованного сапога.

Вампир пару секунд покачал на ладони кусок кости, потом выбросил его, кинув через плечо.

— Я думал, что воин, подобный тебе, не отвлекается в бою, мастер Молотсон, — заметил Влад.

— А я думал, ты достаточно здравомыслящ, чтобы не спасать парня, который скверно к тебе относится, вампир, — буркнул Молотсон.

Улго наконец заметил вампира и угрожающе поднял топор, но Молотсон так посмотрел на него, что Страж Наковальни поспешно опустил оружие.

«Угу, и мы еще поговорим позже, парень, о том, почему меня спас вампир, а не ты», — кисло подумал гном.

— И это после того, как я не дал бестии размозжить тебе голову?

— А кто тебя просил? Я тебе ничего не должен, — ответил Молотсон.

Он оглянулся, пытаясь найти того странного белобородого гнома, но старик уже растворился в круговороте боя. Молотсон тряхнул головой, стараясь прогнать внезапную тревогу.

— А может, я сделал это не для тебя, — сказал Влад, переступил через труп и аккуратно занял место возле Молотсона в защитной стене.

Соседние гномы с подозрением уставились на вампира, и немало ружейных стволов повернулось в его сторону. Молотсон резко махнул рукой, давая отбой и приказывая тем, кто поближе, отступить на шаг. Какой смысл начинать драку, уже находясь в центре одной.

— Тогда почему же ты это сделал? — Молотсон еще раз со звоном свел топор и молот — и снова взревел огонь, даря мгновения передышки. — И почему ты не со своим хозяином?

— С каким? — поинтересовался вампир. — Я - сын Империи и дитя смерти, мастер Молотсон. А как граф-выборщик я должен…

— Кто сказал, что ты граф-выборщик? — фыркнул Молотсон. — Слыхал я, что графы-выборщики носят руноклыки, славное гномье оружие, а не это вот безобразие, — он кивнул на клинок в руке фон Карштайна.

Влад ухмыльнулся.

— Я — граф-выборщик, потому что так сказал император. И это значит, что мы — союзники, связанные старыми крепкими клятвами.

Молотсон промолчал. Сквозь дым он увидел, как Гельт стукнул посохом оземь — и почва скорчилась, прорастая гигантскими колючими лозами из благородных металлов, которые тут же опутали зверолюдов.

— Он весьма талантлив — для смертного, — тихо сказал Влад. — Он служил мне некоторое время, ты знал? А теперь он свободен и стал вместилищем сил, больших, чем даже наши, кователь рун.

Молотсон не знал, и услышанное ему совсем не понравилось. Старые сомнения насчет Гельта, вроде бы уже отброшенные, вернулись и окрепли. Гном взглянул на Влада.

— Что ты имеешь в виду? — рявкнул он.

— Все меняется, гном, — ответил вампир. — Мир, который мы вытаскиваем из пасти разрушения, будет не тем миром, что мы помним. Даже старые враги в один прекрасный день могут стать новыми друзьями.

— Говори прямо, пиявка. — Молотсон сплюнул.

Влад фыркнул:

— Отлично. Император — всего лишь человек. Он умрет — со временем. Возможно, даже погибнет в этом бою. Я, как единственный оставшийся граф-выборщик займу его место. И позабочусь о том, чтобы древние клятвенные договоры между Империей людей и империей гномов исполнялись, невзирая на старые обиды.

Молотсон уставился на вампира — и расхохотался, с оханьем и уханьем, сгибаясь и задыхаясь. Влад с испугом смотрел на него, а тем временем загоготали Улго и остальные. Вампир обернулся, прищурившись.

— Ох, ничего смешнее я уже много дней не слыхал, — пропыхтел наконец Молотсон и ухмыльнулся Владу. — И это я, если верить твоим обвинениям, чересчур много внимания уделяю тому, что могло бы быть. Ха! Человечки начинают делить похлебку, когда котелок еще не нагрелся. Даже, похоже, мертвые. — Кователь рун покачал головой. — Да, вампир, мы будем чтить старые клятвы — что бы ни случилось. Мы защитим Империю от всего, что желает навредить ей. — Он поймал взгляд Влада и ткнул пальцем ему в грудь. — От всего, живого или мертвого. Помни об этом, пиявка. — Гном отвернулся. — А теперь убирайся. Время драться, а не болтать. Нам здесь боевой порядок поддерживать, и я не хочу, чтобы ты мелькал, отвлекая моих парней.

Молотсон не удосужился проследить, как уходит вампир, только мрачно улыбнулся.

«Один бой за раз, Готри, — подумал он. — Один бой за раз».

— Пустая трата времени, — заявила Лилеат.

Ее посох стремительно порхал по кругу, круша черепа и дробя кости с силой, какую никак не ожидаешь обнаружить в хрупкой фигурке эльфийки. Теклис стоял за ее спиной, раскинув руки, и воздух гудел, наполненный его магией.

— Каждая секунда непринятого решения — потерянная секунда, — продолжала Лилеат.

Посох ее метнулся вперед, проткнув насквозь рычавшую морду гора; хлынула кровь, на землю посыпались осколки клыков.

— Согласен, но ведь тут ничего не поделаешь, моя госпожа, — сказал Теклис. — Красивые слова и обещания не действуют на других — особенно мои слова и обещания. Тем более сейчас. Мои преступления слишком многочисленны, а измены слишком свежи.

Меч эльфа со свистом рассек воздух и плоть врага — полилась кровь, раздался предсмертный вой. Потом Теклис направил на толпу зверолюдов посох, с которого срывались дуги трещащих молний. Искореженные тела отбросило высоко и далеко, на опаленную землю упали уже лишь дымившиеся головешки.

— Значит, тебе следовало лучше скрывать свои преступления, — фыркнула Лилеат.

Теклис едва не огрызнулся в ответ, но придержал язык. Хотя Лилеат отдала последние силы, чтобы ослабить губительное влияние Хаоса, она все равно оставалась в числе самых древних эльфийских богов. И той, кто способен сопровождать его на пути, которым он теперь шел.

Собственно, именно Лилеат первой наставила его на этот путь. Ее посохом он владел, ее сила однажды через этот посох перетекла в самого мага. Ей, как богине, принадлежал дар пророчества, она предвидела Конец Времен и предсказала форму, которую тот примет, задолго до рождения Теклиса. Она предупредила его о проклятии Аэнариона, о том, как оно изменит Тириона и обречет их народ. Она убедила его в законности титула Малекита и необходимости Воплощений. Она показала ему, как отобрать Тириона у смерти, и открыла, какие жертвы для этого потребуются.

Все это сделала Лилеат, и он исполнил все ее задания, кроме одного. Он не мог контролировать ветра магии. Разрушение Вихря пошло не так, и теперь восьмой ветер потерялся где-то на востоке. Напрягая все чувства, Теклис ощущал его, еле-еле. Он знал, что ветер нашел хозяина, но кого именно, сказать не мог. Улавливал он только, что Воплощение Зверей мерно движется на запад, повинуясь тому же колдовскому зову, который притягивал иные Воплощения. Но хозяин ветра, кем бы или чем бы он ни был, не поспеет вовремя. Разве что они сами выйдут ему навстречу.

Тогда, объединившись, Воплощения сумеют отбросить Хаос, раз и навсегда. По крайней мере, так уверяла его Лилеат. Однако Теклис даже сейчас сомневался. Сражаясь, он наблюдал за ней, изучал ее, ее нечеловеческую целеустремленность, равную разве что решимости Нагаша, только вот их ли делу эта целеустремленность служила? Действительно ли Лилеат боролась за эльфов или же играла в какую-то другую игру, преследуя некую глубокую, скрытую цель, которой бывшая богиня не сочла нужным поделиться со своим слугой?

Теклис горестно нахмурился. И вот все, во что он превратился? В слугу судьбы? Мысль эта не укладывалась у него в голове. Судьба всегда была его врагом, с того момента, как он узнал о проклятии, тяготевшем над его с Тирионом родом. Он машинально отыскал брата на поле боя. Сияющий Тирион, как всегда, находился в самой гуще сражения. Рассекая на Мальхандире толпу, он поражал зверолюдов каждым ударом. Ехавший рядом на верещавшем грифоне император хотя и не лучился силой, но его меч вместе с клювом и когтями его скакуна взимал такую же дань.

Компанию этим двоим составляли Имрик и его товарищи, драконьи князья, подобно молниям пронзавшие вражеские ряды свирепыми атаками. Лучших кавалеристов Ултуана было практически невозможно заставить сохранять должное боевое построение. К ним присоединились и бретоннцы, прорубавшие себе дорогу сквозь толщу орды. А над битвой кружили Карадриан с Гвардией Феникса. Капитан изливал на дерущихся потоки пламени, сжигающие только зверолюдов, щадя эльфов, людей и деревья.

И все же этого не хватало. Теклис чувствовал ужасающую пульсацию темной магии в крови врага. Дети Хаоса всегда были расходным материалом, пушечным мясом темных армий, и сейчас тысячи их, объединенных наконец общей целью, стеклись к Атель Лорену. Теклис знал: от них не ждали победы — их послали на смерть с задачей удержать в осаде последний редут — до решающей атаки Всеизбранного.

Вопрос заключался только в том, почему Архаон все еще не начал ее. Почему он сидел сиднем на севере Серых гор, почему его орда не спускалась, чтобы захлестнуть Атель Лорен огнем и сталью? Почему Трехглазый король не положит конец всему этому?

Что-то они проглядели, какой-то кусочек мозаики еще не встал на свое место. Расстроенный Теклис раскрутил посох над головой и резко опустил его. Потрескивающие когти молний жадно вцепились в ближайших зверолюдов, и те попадали, спеленатые дымом. «Что же мы не учли?» — думал эльф. Затрубил сигнальный рог, и драконьи князья вместе с бретоннцами отступили за ряды копейщиков, которые выстроились перед напиравшими зверолюдами. Теклис слышал, как выкрикивают приказы эльфийские командиры. Строй прогибался, и никто, даже Воплощения, ничего не могли сделать. «Да доживем ли мы вообще до понимания, в чем ошиблись?»

Мимо Теклиса пронесся знаменосец Имрика. Копейщики отступали, сохраняя боевой порядок, под прикрытием лучников и воинов-Теней Алита Анара, а также гномов-Громовержцев, но на поле боя осталось лежать слишком много тел в белом и серебристом. Линия фронта прогибалась все больше и больше, ибо напор врага оказался чересчур силен. Теклис опустил посох, готовя заклинание. Нет, это пока не конец, но Поляну Сильваль они потеряют, а противник придвинется еще ближе к сердцу лесного королевства.

Вдруг по прогалине прокатилась волна холодного зловония. Зверолюды, уже ликующе ревевшие, неуверенно попятились. Теклис обернулся — и почувствовал, как кровь в его венах леденеет. В игру наконец решил вступить Нагаш. Великий Некромант стоял в тылу армии вместе с Арханом Черным и, казалось, просто наблюдал, не собираясь ничего делать. Но сейчас Бессмертный Царь медленно двигался к центру поляны. Тела мертвецов дергались и корчились, когда он проходил мимо в сопровождении свиты стонавших душ. Девять книг, точно дикие звери, рвались с цепей, хлопая страницами.

Один из минотавров, взревев, бросился к нему. Костяная рука Нагаша взметнулась, вцепившись существу в горло — и мигом, без видимых усилий, сломала минотавру шею, а тело отшвырнула в сторону. Под пение рогов эльфы отступали, избегая лича. Теклис же заставил себя шагнуть вперед. Он сомневался, что Нагаш нуждается в какой-либо помощи, и не собирался предлагать ее, но ему было очень любопытно, что же задумал Воплощение Смерти.

Нагаш поднял посох обеими руками — и резко опустил его. Земля застонала, и то место, куда вонзилось острие посоха, превратилось в центр быстро расширявшегося круга мертвой травы. В растрескавшейся почве полыхнул аметистовый свет. Он становился все ярче и ярче, и там, куда он падал, зверолюды умирали в огромных количествах. Сотни их погибли в считаные секунды, а уцелевших охватил страх. Вскоре те, кого не коснулся свет, бежали обратно за деревья. Стадо было сломлено. Теклис судорожно вздохнул.

Нагаш опустил посох и повернулся.

— ДЕЛО СДЕЛАНО.

— Ты… спасибо тебе, — выдавил Теклис.

После заклятья Бессмертного Царя поляну накрыла тишина. Нагаш прошествовал мимо эльфа, не ответив. Архан не отставал от хозяина ни на шаг. Влад замешкался. Он огляделся и, слабо улыбаясь, убрал меч в ножны — с таким видом, будто тоже сражался.

— Ну, полагаю, теперь вы понимаете, как выгодно наше присутствие, — заметил вампир. Он поймал руку Лилеат и низко поклонился, проворковав: — Миледи. — Затем, отпустив ее, кивнул Теклису: — Хранитель Знаний.

После чего, выпрямившись и круто повернувшись, зашагал следом за Нагашем.

— Хотя ты и не выбирал его, я вынуждена признать, что он впечатляет, — пробормотала Лилеат.

Она прижимала руку к груди, и Теклис на миг усомнился, о ком она говорит, о Нагаше или о Владе.

— Меня бы больше впечатлило, если бы он сделал это сразу, — произнес резкий голос.

Обернувшись, Теклис увидел приближавшуюся знакомую фигуру в синих с серебром доспехах. Воин вел в поводу лошадь.

— Рад встрече, Имрик, — поздоровался Теклис.

Драконий князь из Каледора выглядел таким же изможденным, как и маг, а то и хуже. Невыносимая усталость сгорбила некогда гордо выпрямленную спину, доспехи сплошь покрывали выбоины, зарубки и слой запекшейся крови. Имрик коротко кивнул.

— Зверье отступает, пока, во всяком случае, — сказал он хриплым от напряжения голосом, стянул шлем и пригладил ладонью взмокшие от пота волосы. — Но они вернутся. Это вопрос дней, если не часов. — Он перевернул шлем кверху дном. — И каждый раз их все больше и больше. Как будто все оставшиеся в мире бестии одновременно обезумели и явились в Атель Лорен.

— Ты не так уж и ошибаешься, — ответил Теклис, вглядываясь в ноздреватое небо, где тучи сгущались в ухмыляющиеся лица, что тут же распадались, едва на них останавливался взгляд. — Темные Боги собирают силы для последнего удара — удара, который, боюсь, обрушится сюда, и очень скоро. — Он посмотрел на Имрика. — Ты удержишь их, если они придут снова?

Имрик отвел глаза, оглядывая поляну.

— Да, — произнес он секунду спустя. — После этого, однако… — Он умолк, покачав головой. — Твой брат хорошо сражался, маг. Он помог переломить ситуацию, как тогда, когда демоническое отродье напало на Вековечный Дуб. Трудно поверить, что он… Словно этого никогда и не было.

— Разве, князь Каледора? А я вот помню о случившемся всегда, — отозвался Теклис.

Он смотрел, как Тирион с мечом в руке прокладывает себе путь сквозь бойню. Даже сейчас, пронизанный Светом, он выглядел не от мира сего.

— Аэнарион еще вернется, — сказал Имрик. — И снова исчезнет. — Он посмотрел на Теклиса. — Что-то надо делать, маг. И быстро… Мои войска истекают кровью, теряя силы, пока Вечный Король якшается с разными дикарями и прочими, что еще хуже, — пробормотал он, покосившись на Нагаша.

— Знаю, — кивнул Теклис и навалился на посох. Руки и ноги его как будто налились свинцом. — Знаю.

Где-то под Вечной Поляной

Глаза Маннфреда медленно открылись. Он не спал. Такие, как он, вообще не спят, и неважно, как много прошло времени. Он размышлял, составляя планы на тот случай, если представится возможность освободиться.

Перед ним открывалось несколько путей. Сильвания — ловушка, в которой он погибнет, если осмелится пересечь ее границы. Неферата, не мешкая, перешлет его клыки обратно в Атель Лорен. Остальной мир поглощен пожарами, каких даже он никогда не видывал, а он не собирался умирать забытым, в одиночестве, где-нибудь в дыре. Нет, оставался только один выход, обещающий намек на возможность победы.

«Мидденхейм», — горько подумал он. Мидденхейм, сердце вражеской территории. Отвергнутому союзниками, куда ему оставалось податься, кроме как в руки прежних противников? Встретят ли его с радостью? Хотелось бы. Почему бы и нет? Разве Маннфред фон Карштайн не был превосходным чародее и тактиком, хозяином жизни и смерти? Разве не знал он множество ценных тайн?

«Ну конечно», — подумал он. Тайн множество, в том числе присутствие самой богини луны. Он жестоко ухмыльнулся. Недолгое общение с Дричей, Духом Ветвей, дало ему очень многое, включая и открытие того, что Владычица, которой столь ревностно поклоняются бретоннцы, — на самом деле эльфийская богиня Ладриэлль, только в другом обличье. А поскольку недавно на Королевской Поляне Ладриэлль любезно сообщила, что она и Лилеат — одно лицо, нетрудно было увидеть, каким оружием эта информация может стать в правильных руках.

Но сначала требовалось еще сбежать. И, кажется, такая возможность ему только что представилась. Слабые колебания воздуха привели вампира в полную боевую готовность, и сейчас взгляд его блуждал по теням. Рядом витал новый запах, не поддающийся определению и тем не менее знакомый. Что-то следило за ним.

— Я чую тебя, демон, — произнес он наудачу.

По ту сторону решетки из теней выступила фигура. Гигантские крылья сложились за спиной, рогатая голова наклонилась, и голос, подобный скрежету железа о камень, произнес:

— И я чую тебя, вампир. От тебя несет нуждой и злобой.

— А от тебя — заброшенным кострищем. Зачем ты здесь? — спросил Маннфред. — Я слышал, ты бежал из леса от эльфов, поджав хвост, Бе’лакор. — Он махнул рукой. — Опять тебя прогнали, видно, судьба твоя такая. Как это, должно быть, утомительно — когда тебя выбрасывают оттуда, где ты предпочел бы остаться, и забывают, как досадное недоразумение.

Бе’лакор по-птичьи наклонил голову и пробурчал:

— И это говоришь ты, в твоей-то ситуации?

— Воистину, но ты упал с таких высот, о которых я и мечтать не мог, — ответил Маннфред. — Бе’лакор, Предвестник, Герольд Победителей, Отрекшийся, Темный Мастер. Благословленный на заре времен всеми четырьмя темными силами, ты правил до появления эльфов. А теперь посмотри на себя… тень былой славы, ты вынужден выцарапывать себе предназначение, когда судьбы мира сталкиваются там, куда тебе не добраться. — Он улыбнулся. — Интересно только, какую победу ты ищешь здесь, у меня в гостях.

— Никакой победы, вампир. Простое любопытство, — сообщил Бе’лакор. — И теперь, удовлетворив его, я, пожалуй, уйду. — Князь демонов развернулся, словно и впрямь намереваясь вновь раствориться в тенях.

Маннфред сразу распознал уловку. Вечное, нестареющее существо, во всяческих ухищрениях Бе’лакор был так же утончен, как бык.

— Освободи меня, демон, — сказал Маннфред.

— С чего бы это, вампир? — поинтересовался Бе’лакор, но остановился и обернулся. — Может, ты пообещаешь служить мне? — Обсидиановые когти вытянулись, будто чтобы погладить корни клетки Маннфреда. — Передашь ли ты мне себя и свои не такие уж ничтожные силы?

Маннфред рассмеялся:

— Вряд ли. Я тебя знаю, Первый Проклятый. Знаю твои приемы и твои хитрости, и наши пути не раз пересекались. Я видел, как ты сновал по улицам разрушенного кометой Мордхейма, и издали наблюдал, как ты пытался крушить путевые столбы на одном туманном острове в Великом океане. Твои и мои планы выписывали одинаковые кренделя, хотя мы до сих пор не встречались лицом к лицу. — Маннфред хмыкнул. — Должен сказать, я много не потерял.

— Ты смеешься надо мной, — прорычал Бе’лакор.

— А ты — надо мной, допуская, что освободишь меня в обмен на мою преданность. Мы оба знаем, подобная клятва, данная по принуждению, столь же прочна, как утренний туман.

Жуткие черты Бе’лакора исказила ухмылка.

— Даже если бы такая клятва была дана не по принуждению, я доверял бы тебе не больше, чем самому Изменяющему Пути. Ты — змея, Маннфред, и стремления у тебя змеиные. Власть — твой единственный господин, и ты всегда ищешь ее, даже когда разумнее было бы обуздать себя.

— И снова насмешки… Бе’лакор, демонстрируя гордыню, ты предупреждаешь меня об обмане. Разве я не сказал, что знаю тебя, демон? Я читал о твоих ошибках, о твоих преступлениях, ты — последнее существо, которое стало бы предостерегать кого-либо об опасности амбиций. Как говорят в Сильвании… по могиле землица. — Маннфред фыркнул. — А уж кто ты есть, сам решай.

— Ты закончил?

— Я только начал! У меня тут нет ничего, кроме времени, и делать мне нечего, кроме как упражняться в остроумии. Может, мне пора перейти к твоим многочисленным неудачам?

Бе’лакор зарычал. Маннфред умолк, прислонился к решетке и подмигнул демону. Он собирался раззадорить тварь, спровоцировать нападение и таким образом освободиться, но осознал, что Бе’лакор слишком искушен для подобных фокусов, несмотря на недостаток утонченности.

— Нет, пожалуй, я лучше предложу тебе сделку. Редкостный лакомый кусочек в обмен на твою подмогу в разрушении клетки, которая так жестоко удерживает меня.

— И какая же безделица или вкуснятина заставит меня поступить так?

— О, нечто великой ценности, несмотря на свою малость… имя. — Маннфред наклонил голову. — Оно почти затихшее, это имя, но, полагаю, все равно значимое.

— Говори, — приказал Бе’лакор.

— Освободи меня, — ответил Маннфред.

— Нет. Зачем? Какая мне польза от того имени?

— Ну, дело не столько в имени, сколько в душе, к которой оно подвешено. Божественной душе, Бе’лакор. Той, что вкушала сладкий нектар вечной жизни, но теперь сама стала смертной. Беспомощной и хрупкой.

— Бог, — проскрежетал Бе’лакор, и глаза демона сузились. — Боги мертвы.

— Не все. Некоторые еще остались. — Маннфред отступил на шаг, раскинул руки. — Один, по крайней мере, здесь, в этом отвратительном лесу. Укрылся среди скота.

— Бог, — тихо повторил Бе’лакор. Морда чудовища исказилась.

Маннфред разве что не физически чувствовал нараставшую жадность демона.

— Эльфийский бог, — уточнил вампир. — Чья кровь, смертная или нет, содержит немало силы — для того, кто знает, как эту силу извлечь. Я подумывал приберечь ее для себя, но… — Он красноречивым жестом указал на свою тюрьму. — Я с радостью обменяю имя этого бога на простую любезность: разорвать эти мерзкие, связывающие меня корни.

Бе’лакор с минуту молчал. Потом повел рукой — и из нее вырос меч из извивающихся переплетенных теней. Клинок полоснул по решетке, и Маннфред зажал уши, услышав, как мучительно завопили деревья, из которых была сотворена его тюрьма. Он уже хотел выйти, но обнаружил у горла острие меча Бе’лакора.

— Имя, вампир.

— Лилеат, богиня луны и пророчеств. — Маннфред осторожно отвел клинок, недовольно поежившийся от прикосновения вампира.

— Где? — прорычал демон.

— Это не было частью сделки, — ответил Маннфред. — Но, будучи честным человеком, я тебе скажу. На Королевской Поляне. Она сидит в Совете Воплощений, слушает их пререкания, строя, несомненно, свои планы.

Бе’лакор ухмыльнулся. Потом тени дрогнули, и князь демонов исчез. А Маннфред тяжело осел. Освободившись от гнета чужой магии, он вдруг осознал, насколько ослабел. Его терзал голод.

Услышав бряцанье оружия, вампир понял, что уничтожение клетки подняло стражу. Маннфред улыбнулся — и когда появился первый эльф, он встретил его во всеоружии: с разинутой, как у змеи, пастью и когтями, вылезшими из кончиков пальцев. Сбив эльфа с ног с такой силой, что ломала кости обычным людям, он вырвал у него копье — и метнул его стремительно и точно, пригвоздив к стене вторую стражницу. С рычанием он сдернул шлем с первого охранника и впился в горло беспомощного эльфа.

Он жадно насыщался, но вдруг спину пронзила боль. Измазанный кровью вампир повернулся навстречу новому удару меча, скользнул в сторону — эльф бросился за ним. Перехватив нацеленный ему в живот клинок, Маннфред зашипел от боли: выгравированные на стали руны обожгли плоть. Вскинув свободную руку, вампир вонзил когти в шею противника — и вырвал ему кадык.

Он ел быстро, зная, что сюда спешат и другие охранники. Отведав от каждого из стражей, он помчался по лабиринту корней, стараясь держаться в тенях и не попадаться на глаза духам, населяющим Атель Лорен. После освобождения из клетки магия вернулась к нему, и он без труда выбрался на поверхность.

На открытом воздухе вампир остановился, принюхиваясь. Да, бегство было самым неотложным вопросом, но он колебался. Его предали и унизили. Все планы и замыслы, выпестованные им в заключении, разом вернулись, и он с наслаждением смаковал их. Нет, не годилось уходить, не попрощавшись. Нагаш, положим, был ему не по зубам. Но плюнуть в колодец он все-таки мог. Ядовитой слюной.

«Ну и кто же?» — думал он, стремительно скользя между деревьями, понимая, что тревога уже поднята. Все прочие Воплощения, как и Нагаш, за пределами его возможностей, хоть это и прискорбно было осознавать. Оставалось совсем немного кандидатов. И запах только одного из них витал сейчас поблизости.

Маннфред, улыбнувшись, отправился в путь за добычей.

«Как удачно, — подумал он. — Может, судьба наконец повернулась ко мне лицом».

Будет по меньшей мере забавно выхватить лакомый кусочек из-под носа демона. А если в процессе удастся вконец перессорить бывших возможных союзничков, проявивших такое вероломство, — тем лучше. Он быстро бежал по извилистым лесным тропам, избегая наверняка высланных в погоню за ним отрядов, пока не нашел того, кого искал.

И с уверенностью змеи нанес удар.

Герцог Джеррод вскочил на ноги, развернулся, и острие вылетевшего из ножен сверкающего меча застыло в ямке на горле Маннфреда фон Карштайна.

— Не двигайся, вампир, или я снесу твою гнусную голову!

Совет Воплощений снова ссорился, обсуждая план действий. Джеррод надеялся, что битва со зверолюдами наконец объединит всех, но этого не случилось. Споры возобновились, едва все вернулись на поляну. Молотсон, кажется, получал некое извращенное удовольствие, наблюдая за злобной дискуссией, а Джеррод был уже сыт по горло. Ситуация напоминала ему последние дни при дворе, перед гражданской войной Маллобода. Враг на пороге, а каждого заботит лишь то, как добиться своего. Даже полубоги, похоже, не застрахованы от глупости.

Он стоял на коленях, молясь Владычице, прося о каком-нибудь знаке, который указал бы ему путь, когда услышал треск ветки под каблуком вампира. Маннфред, улыбнувшись, развел руками:

— Зачем мне двигаться, если я уже там, где хотел быть, герцог Кенельский? — Он медленно отступил и низко поклонился. — К твоим услугам.

— Сомневаюсь, — сказал Джеррод.

Он не опускал меч, готовый к любой выходке вампира. Клинок, благословленный самой Владычицей, с легкостью разрубал и обычную плоть, и магическую. Впрочем, герцог сильно сомневался, что способен на что-то, кроме как ненадолго задержать стоявшее перед ним существо, пока не прибудет подмога. Даже в Бретоннии имя фон Карштайнов было символом жестокости и смерти.

— Я не ожидал твоего бегства. Немногие выбирались из недр Атель Лорена живыми.

— Ну, я ведь и так не слишком живой, верно? — Маннфред уже не улыбался. — Сейчас я вообще неизвестно кто, ни то, ни се. — Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Мы двое, ты и я… правители без земель, обманутые теми, кому верили и за кого сражались.

— Мы ничуть не похожи, вампир, — заявил Джеррод. Ему очень хотелось отрубить твари голову. Это существо заслужило смерть за свои преступления. Но все-таки… Он моргнул и спросил, не успев подумать: — В каком смысле — «обманутые»?

Маннфред запахнул плащ.

— Ты выходит, не знал. Вот незадача. Нет, но что за себялюбие — даже сейчас, когда ты стольким пожертвовал, она ничего тебе не сказала…

— Она, — повторил Джеррод.

Он знал, кого вампир имеет в виду. Лилеат.

Маннфред, словно прочитав мысли Джеррода, кивнул:

— Да, ты знаешь, о ком я говорю. — Вампир нахмурился. — Я пришел предупредить тебя, герцог Кенеля, потому что хотел бы, чтобы и меня так предупредили. Возможно, так мне удастся исправить хотя бы одну ошибку в моей презренной жизни. Потом я сразу покину этот озлобленный лес.

— Говори, что хотел сказать, тварь. — Меч не дрожал в руке Джеррода. — И поторопись. Я слышу, как трубят рога Атель Лорена на дальних полянах. Твои тюремщики скоро будут здесь.

Маннфред кинул взгляд за плечо, потом вновь посмотрел на Джеррода.

— Лилеат Лунная, Ладриэлль Завуалированная, — произнес он. — Я знал, что уже слышал эти имена прежде, тайные имена тайной богини. Богини эльфов… и людей.

Джеррод застыл.

— Нет, — тихо выдохнул он.

— О да. — Маннфред шагнул ближе, поскольку клинок Джеррода чуть опустился. — Они любят развлекаться, эти боги. Как она, верно, забавлялась, завладев обожанием твоего народа, лепя вас, словно глину. — Он подался к Джерроду, уже почти шепча: — Только подумай… Каждый раз, когда ты клялся именем Владычицы, она была здесь, просто рукой подать. Слышала каждую молитву, видела каждый поступок. — Маннфред стиснул его плечо. — И молчала.

— Нет, — протестующе прохрипел Джеррод.

Но слова вампира имели смысл — и смысл кошмарный. Он это чувствовал, как чувствовал и некую необъяснимую связь между ними. Иначе почему Владычица замолчала? Почему? Может, потому что она больше не Владычица и Бретонния ей не нужна? Он совсем опустил меч. Впервые в жизни Джеррод чувствовал неуверенность. Странное ощущение — он никогда раньше не сомневался в себе, ни в бою, ни где-либо еще. Но сейчас…

Он повернулся. Маннфред исчез. Джеррод потряс головой. Это не имело значения. Вампир не важен. Важна лишь правда. «Он лгал, он не мог не лгать», — думал герцог, спеша к Королевской Поляне. Но он ведь что-то почувствовал, впервые увидев ее, — и чувствовал с тех пор каждый раз. И то, как она не встречалась с ним взглядом… Как шагнула между ним и Малекитом… «Он солгал, о моя Владычица, только бы он солгал», — мысленно взмолился он.

Охрана не преградила ему путь, и он был благодарен за это. Джеррод вылетел на поляну, где шел совет. Его внезапное появление прервало какую-то напыщенную тираду Малекита, и все лица повернулись к нему. Все, кроме одного.

— Лилеат, — хрипло произнес он. — Посмотри на меня, женщина.

На поляне воцарилась тишина. Вечный Король махнул рукой стражам, отсылая их назад, на места, откинулся на спинку трона и произнес:

— Что ж, посмотри на него, Лилеат. Дай обезьянке то, чего она хочет, и, может, этот тип опять уползет туда, где он прячется, если кто-то повышает голос.

Джеррод уставился на него — с рукой на эфесе меча. Малекит выпрямился.

— Ха, а я-то гадал, когда же он сообразит, — тихо сказал эльф и взглянул на Алариэль. — Ну и тупые они существа. Не способны узнать божество, когда оно прямо перед ними.

— Молчи, — рявкнул Молотсон и шагнул к Джерроду, игнорируя гневное возмущение Малекита. — Что такое, парень?

— Теперь я знаю ее имя, — сказал Джеррод.

Молотсон нахмурился, но прежде, чем ном заговорил, Лилеат повернулась.

— И кто же назвал его тебе, герцог Кенеля? — спросила она.

— Это правда? — ответил вопросом на вопрос человек.

— Правд много, — помедлив мгновение, сказала Лилеат.

Малекит резко рассмеялся:

— Это бессмысленно. Я прикажу охране убрать обоих, обезьяну и гнома. Как нам продолжать, когда нас так отвлекают?

— Что продолжать? — поинтересовался Молотсон. Засунув большие пальцы за ремень, гном сверлил яростным взглядом лица Воплощений. — Недели прошли, а все, что вы сделали — так это придумали себе красивое название. Даже великие советы Караз-а-Карака проходят побыстрей вашего, тем паче что враг у дверей. Отвлекают — тьфу. Думаю, вы этому только рады. — Он похлопал по заткнутому за пояс молоту. — Да я пробью череп первому же эльфу, который посмеет хоть пальцем тронуть меня или этого парня.

— Нет никакой нужды пробивать черепа, мастер Молотсон, — сказала Лилеат. — Я поговорю с Джерродом наедине, вдали от совета, если он хочет.

Она посмотрела на Джеррода, и целый поток образов — воспоминаний и мечтаний — хлынул в его сознание, так что на мгновение бретоннец лишился дара речи, смиренный присутствием эльфийки. Ему захотелось преклонить колени.

Но он повернулся и зашагал прочь. Лилеат последовала за ним. Они покинули поляну, где собрался совет, и в молчании углубились в ближайшую рощу. Некоторое время слышны были только лесные звуки: тихая дрожь ветвей, шелест листьев. А потом лязгнул вытащенный из ножен меч.

— Это правда? — спросил Джеррод.

— Как я сказала… — начала Лилеат.

— Нет, — хрипло выдохнул он. — Не играй со мной, не говори загадками. Я всего лишь человек и хочу знать, была вся моя жизнь ложью или нет. Хочу знать, гибли ли мои люди ради забавы богини, притом даже не нашей собственной.

— С кем ты говорил обо мне?

— Какая разница? — рявкнул Джеррод. — Тебе достаточно сказать, что это неправда. Сказать, что ты не Владычица, и я принесу извинения, откажусь от места в совете , и мы никогда больше не встретимся. Просто скажи мне.

Лилеат молчала. Ее спокойное лицо не выдавало тревоги.

— Я ничего не отрицаю, — произнесла она наконец, и голос ее был ледяным. — В сущности, я этим горжусь. Горжусь тем, что сделала из твоих примитивных предков.

— Ты использовала нас, — сказал Джеррод. — Мы были пешками на твоей доске и умирали во имя несуществующей цели. — Он поднял меч. — Мы думали, что ты наш путеводный свет, а ты лишь заманивала нас, ведя на погибель. Теперь лучшие из нас мертвы, а остальные вскоре присоединятся к ним.

— Выбора не было, — ответила Лилеат. — Пророчество — мой дар, и я предвидела Конец Времен с самого своего рождения. Мне требовалась армия — и твой народ дал мне армию.

— Но почему мы?

Лилеат отвела глаза.

— Азуриан никогда бы не одобрил создание новой расы. После того, что вызвало сотворение эльфов… — Развернувшись, она легким ударом посоха отвела его меч. — Я выбрала твоих праотцев для служения великой цели. Я вытащила их из грязи, привила им благородство и честь, уступающие разве что эльфийским. Без кодексов и законов, которые дала я, твои предки истребили бы друг друга, или же их бы втоптали в навоз орки или еще кто похуже. — Теперь ее посох почти касался груди мужчины. — Не соверши ошибку, человек. То, что ты имеешь, — честь, земли, умения — все это моих рук дело. Ты у меня в долгу, твоя жизнь и твоя преданность принадлежат мне, будь я Владычица или Ладриэлль. И я не стану извиняться, требуя вернуть этот долг.

Джеррод услышал низкое, звериное рычание и даже не сразу понял, что исходит оно от него. Рука с мечом дрожала от едва сдерживаемой ярости, кровь оглушительно колотилась в висках. Острие клинка приподнялось.

— Ты не богиня, — прошептал человек. — Ты демон.

— Нет, — покачала головой Лилеат. — Нет, я просто та, кто сделал то, что требовалось сделать. — Она опустила посох. — Это было необходимо, Джеррод. — Из голоса ее пропали ледяные ноты, в нем теперь звучала печаль. Гордость сменилась смирением. — Мир обречен. Но это не значит, что надежда потеряна. Есть еще мир — Гавань, — где жизнь может продолжиться, даже когда нашу землю поглотит пламя Хаоса. Без жертвы Бретоннии я не смогла бы создать Гавань. Это ведь чего-то да стоит, верно?

Она шагнула к нему, протянула руки — и Джеррод отпрянул.

— Послушай меня, — взмолилась женщина. — Эту битву никогда не выиграть. Ни тебе, ни твоим братьям, погибшим, служа Империи или в гражданской войне. Но некоторые из них, некоторые из умерших, живут в моей Гавани, защищая ее от зла, которое уже стремится проникнуть туда. Даже сейчас души твоих собратьев, все рыцари, павшие, служа Владычице — мне, — сражаются за новый мир. За лучший мир.

— Значит, и после смерти ты используешь нас как оружие? — Джеррода пробрал озноб. — Даже наши призраки не знают покоя?

Лилеат уронила руку. Глаза ее были печальны.

— Кто есть рыцарь, если не тот, кто жертвует собой ради других? — тихо проговорила она.

Джеррод отступил.

— Слабое утешение, с учетом того, что автор сей догмы — ты, — выплюнул он и тряхнул головой. — Значит, это все? Вся наша история? Мальчики на побегушках при жизни и после смерти, холопы никогда не умирающих хозяев, что видят в нас только орудия, которые можно использовать и выбросить.

— Разве не так и поступают со слугами? — сказала Лилеат.

Джеррод не ответил. Он не мог думать, не мог дышать. Зачем он здесь? Неужели все было зря? Лилеат опустилась на колени, юбки растеклись вокруг нее. Она наклонила голову:

— Если не веришь мне, то убей меня, Джеррод, герцог Кенельский. Убей меня за то, что я сделала. Я прошу лишь, чтобы после того, как честь твоя будет удовлетворена — честь, которую я вложила в тебя, — ты бы исполнил свою клятву и сражался рядом с Воплощениями. Сражался, чтобы отогнать тьму, чтобы новый мир мог родиться.

Джеррод заколебался. Потом вскинул меч — двумя руками. В этот момент он был готов опустить его на голову Лилеат. Слишком многое на него обрушилось. Весь его мир, система и законы, согласно которым всегда жили он и его народ, оказались лишь игрой богини. Игрой нечеловеческих сил, где он и его люди были только пешками, которые то поднимали, то отбрасывали — так ребенок забавляется с привычными игрушками, не слишком заботясь о них.

— Почему? — прохрипел он. — Почему ты так поступила с нами?

— Я уже говорила, — мягко сказала эльфийка. — Повторение не поможет тебе понять. Я сделала твой народ острием своего копья — и воспользовалась им по назначению. А теперь копье развернулось в моих руках, и острие направлено мне в сердце. Бей, если должен. — Лилеат подняла на него глаза. — Но, прежде чем ударишь, поклянись.

— Я… нет. Нет, больше никаких клятв, никакой лжи.

— Ты поклянешься, — продолжала Лилеат, словно и не слыша его. — Поклянешься мне, Джеррод Кенельский, что будешь сражаться рядом с Воплощениями. Что умрешь за них, как когда-то мог умереть за меня. Ты поклянешься в этом.

— Нет, — отрезал Джеррод. — Больше никаких игр со смертью — ни ради тебя, ни ради кого-то еще. Ты сломала нас, погубила, и мой курс проложен. Я…

Человек умолк. Клинок в его руке дрожал. Перед глазами мелькали лица всех убитых Сподвижников, всех павших друзей и родных. Они верили — и умерли, думая, что Владычица приглядывает за ними. А все это оказался только жестокий розыгрыш богини, совершенно не волновавшейся о своем народе.

Но что-то удерживало его. Слабый отголосок человека, которым он был до того, как Лилеат сломила его уверенность. Крохотная частица, шептавшая, что задуманное им его недостойно. Что убить ее, значит доказать ее правоту. Доказать, что ее вмешательство и интриги были необходимы… Что его народ никогда бы не обрел свет без нее.

Джеррод посмотрел на Лилеат сверху вниз, встретился с ее холодным, чужим взглядом и сказал:

— Ты ошибаешься.

Лилеат моргнула. Джеррод медленно опустил меч.

— Ты ошибаешься, — повторил он. — Мы ничего тебе не должны. Это ты должна нам, и от этого долга тебе так легко не избавиться.

Глаза Лилеат расширились. Она вроде бы хотела что-то сказать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Женщина подхватила посох и вскочила на ноги так быстро, что Джеррод решил, что она собирается напасть на него. Но, услышав хлопанье огромных крыльев, он понял, смотрела Лилеат не на него. Повернувшись, он увидел темную фигуру, вырвавшуюся из полумрака поляны. Он никогда раньше не сталкивался с этим существом, а вот Лилеат, несомненно, узнала пришельца.

— Бе’лакор, — выплюнула она.

— Да, — громыхнул демон, бросаясь вперед. — Я пришел за тобой, павшая богиня. Ты отвергла меня когда-то, но теперь я получу и твою душу, и твою хваленую Гавань.

Окутанный мраком и дымом, князь демонов ринулся на Лилеат с занесенным теневым клинком и поляна затряслась от его поступи.

Ни на раздумья, ни на страх не было времени. Все взял на себя инстинкт. Джеррод шагнул вперед, заслонив от чудовища его добычу. Меч Бе’лакора столкнулся со вскинутым клинком бретоннца, и рука рыцаря онемела от силы удара демона. Несмотря на то что существо выглядело почти бесплотным, мощью оно превосходило всякого, с кем когда-либо доводилось драться Джерроду. Горящие глаза Бе’лакора расширились, крылья захлопали, поднимая демона в воздух. Над головой человека взвихрилась попавшая в восходящие потоки листва.

На миг он пожалел о том, что не прихватил щит. Потом Бе’лакор стал падать на него, выставив тень-клинок, как копье. Джеррод приготовился встретить атаку чудовища, но в последнюю секунду его оттолкнула Лилеат: эльфийка вскинула посох, из конца которого вырвались стрелы слепящего света — и полетели в приближавшегося демона. Они поразили врага… нет, могли бы поразить, не пройди стрелы сквозь зыбкую плоть Бе’лакора, как проходят дротики сквозь густой туман. Протянув руку, Джеррод схватил богиню за плечо и дернул в сторону, отбрасывая от пикировавшего Бе’лакора.

Он снова принял удар демона на меч, и невыносимая боль пронзила плечо. Джеррод пошатнулся, и в этот миг когти свободной руки твари полоснули его по лицу, оставляя кровавые борозды — и швыряя человека на землю. Рыцарь проехался спиной по грязи и опавшей листве, врезался в дерево и перевернулся лицом вниз, пытаясь втянуть воздух в несчастные легкие. Он ослеп на один глаз, и щека будто превратилась в дырявый бурдюк. Болело все, а по земле ползли тонкие красные ручейки, которые могли быть только его кровью.

Застонав, мужчина приподнялся на одно колено. Потом, опираясь на меч, попытался встать, но обессилевшие руки отказывали. Бе’лакор медленно шагнул к нему, волоча за собой шлейф огня и дыма.

— Зачем ты вмешался? — заклокотал демон. — Почему дрался? Я слышал все, что произошло тут между вами, смертный. Твоя богиня использовала тебя, как мои боги использовали когда-то меня. Она возвысила тебя — и выбросила, как только ты стал бесполезен.

— Пока я могу стоять, чудовище, я буду сражаться, — простонал Джеррод.

Он снова попытался подняться, но силы покинули его. Он упал на спину. Бе’лакор пару секунд рассматривал человека. Потом, фыркнув, демон приподнял когтистую лапу — и опустил ее на левую ногу Джеррода. Джеррод закричал: удар сплющил его доспехи, превратив плоть и кости под ними в кровавую кашу.

— Теперь ты стоять не можешь, — улыбнулся Бе’лакор. — И вмешиваться ты уже не обязан, смертный. Это дело полубогов. — Удовлетворенный содеянным, князь демонов отвернулся.

Джеррод неуклюже перевалился на бок и попытался дотянуться до упавшего меча. Демон приближался к Лилеат.

Ее глаза были закрыты. Вокруг женской фигуры кружились, разгораясь, спирали белой энергии. Когда Бе’лакор подошел ближе, спирали, развернувшись кнутами, хлестнули демона, и тот взвыл от боли: оторванные от его тела клочья тени полетели во все стороны, истончаясь до полной невидимости. Бе’лакор, зарычав, выбил мечом посох из рук Лилеат. От толчка эльфийка упала.

— Хотела изгнать меня? — взревел демон и стукнул себя кулаком в грудь. — Я Первый Проклятый, я старше любого экзорцизма, любого ритуала изгнания. У меня больше прав ходить по этому миру, чем у тебя, и уйти меня не заставишь — никогда!

Пальцы Джеррода сомкнулись на рукояти меча. Прикусив губу, чтобы сдержать крик, он вонзил клинок в землю и, навалившись на него, с трудом приподнялся. Он пошатывался на здоровой ноге, используя меч как костыль, и не отрывал взгляда от необъятной спины Бе’лакора.

Лилеат широко раскрыла глаза. Она попыталась отползти. Бе’лакор рассмеялся:

— Не страх ли я вижу в твоих глазах, богинька? Когда-то твоим даром было предсказание… Ты видела этот миг? Боялась ли ты его все это время? Не потому-то ты и подставила шею обезьянке, чтобы бежать от своей судьбы? — Он потянулся к ней. — Послушай знающего, женщина… От судьбы не убежишь. Есть только боль. Неотвратимая и вечная.

Лилеат отпрянула от приближавшихся к ней грязных когтей. Бе’лакор наклонился… Но тут же с яростным воплем вздыбился, ибо Джеррод, сделав выпад, вонзил меч в спину демона. Бе’лакор дико задергался, и Джеррод, выпустив оружие, тяжело рухнул на землю, едва успев откатиться от копыта Бе’лакора. Крики князя демонов, поднявшиеся до мучительной высоты, грозили разорвать барабанные перепонки, так что человек поспешил зажать уши.

Завывая, Бе’лакор наконец вырвал чужой меч из спины и отшвырнул его в сторону. Но прежде, чем он успел ринуться к уже недееспособному владельцу клинка, чтобы покончить с ним раз и навсегда, чей-то оглушительный рев встряхнул землю, едва не выкорчевав деревья. Огромные когтистые лапы сбили с ног князя демонов.

Посреди поляны приземлился черный дракон — и издал второй рев, еще громче прежнего. Джеррод увидел восседавшего на спине зверя Малекита. Вечного Короля окутывал саван теней, в руке он сжимал меч. Бе’лакор, зарычав, вскочил на ноги, развернулся, видно, собираясь бежать, но грохот копыт остановил его. На поляну ворвалась сияющая, как солнце, фигура, отрезав демону путь к отступлению.

Тирион поднял коня на дыбы. Свет, струившийся от эльфийского принца, сжигал тени, из которых был слеплен Бе’лакор. Князь демонов завертелся волчком, тело его корчилось и съеживалось, теряя массу. Бе’лакор метнулся прочь от новоприбывших, стремясь к гостеприимным теням под деревьями.

Малекит резко, издевательски рассмеялся и взмахнул рукой. Тени вокруг Бе’лакора искривились, растянулись, и рычавшего князя демонов потащило обратно. Он упал, впился когтями в землю в поисках точки опоры, но тщетно. Он еще сопротивлялся, но цепи, сплетенные из света, сковали его лапы, рога и крылья, лишив демона свободы. Пред силой Воплощений монстр оказался беспомощнее ребенка, и вскоре Бе’лакор, собиравшийся захватить богиню, сам стал пленником.

Джеррод увидел спешившую к нему Лилеат, хотел заговорить, но слова бежали от него. Тьма заклубилась перед глазами, и он провалился в забытье — под разочарованное визжание Первого Проклятого.

Королевская Поляна, Атель Лорен

Готри Молотсон, вглядываясь в темноту, жевал холодную нераскуренную трубку. Радостные крики, встретившие появление Джеррода, на просторной поляне, где разбили лагерь бретоннцы и другие беженцы из Аверхейма, быстро затихли. Исчезли и другие звуки — люди вернулись в рваные палатки к холодной пище, и поляна погрузилась во мрак. Но поскольку тут было отнюдь не темнее, чем в шахте, ничто не мешало Молотсону сидеть и думать.

Герцог выжил, но только благодаря усилиям целителей Атель Лорена. Но остался изувеченным, потерял ногу и глаз. А почему? Потому что спасал эльфийку, бывшую не той, кем она казалась. Молотсон вздохнул и заерзал, устраиваясь поудобнее. Услышав о героизме парня, он ждал его вместе с другими, чтобы поприветствовать. Но Джеррод был не в настроении ликовать и что-то праздновать. Он собрал своих людей и ушел с ними на дальний край поляны, обосновавшись в стороне от прочих беженцев и жуфбараков. Теперь огромный лагерь затих, и Молотсон сидел во тьме, размышляя о том, что случилось.

Он точно знал, что тут не обошлось без эльфов. Что бы там ни оказалось, он определенно был прав, когда с самого начала предупреждал Джеррода держаться от эльфийки подальше. Этому народу нельзя доверять, особенно тем из них, кто утверждает, что были богинями. Гном теребил бороду, думая, что же теперь делать и нужно ли вообще делать хоть что-то. Да и мог ли он вообще что-то сделать?

Рука гнома легла на молот: повеяло запахом теплого металла и кузнечного дыма. Он не оглянулся, когда кто-то вышел из темноты и присел рядом с ним.

— Значит, человечек будет жить? — спросил грубый голос.

Таким голосом могли бы говорить горы.

— Будет, — помедлив пару секунд, ответил Молотсон.

— Это хорошо. — Рядом вспыхнул огонь: сосед раскуривал трубку. — Они хрупкие, эти люди.

— Но смелые.

— Угу, они такие. Слишком смелые. Слишком безрассудные. — Сидевший рядом с Молотсоном негромко запыхтел трубкой, потом продолжил: — Может, пришла пора и нам стать безрассудными. Пора открывать засовы. Боюсь, не найдется таких крепких ворот и решеток, которые удержали бы то, что надвигается.

Молотсон повернулся к белобородому гному. Даже сейчас лицо его скрывал капюшон, а на коленях лежал огромный, покрытый рунами топор.

— Значит, так и будет? И нет никакой надежды, старик? И наш народ исчезнет в голодной тьме, неоплаканный и забытый?

— Да, — тихо сказал старый гном. Потом, улыбнувшись, хлопнул Молотсона по плечу тяжелой ладонью. — Но уйдем мы не одни, парень. — Он поднялся на ноги, держа свое оружие в руке. — Мы гордо прошествуем во тьму, сын Черных Вод, с наточенными топорами и вскинутыми щитами. Мы заставим врага заплатить за каждый дюйм земли, и напоим корни грядущего мира их кровью, молодой Молотсон. Клянусь.

И старик исчез, словно его и не было. Молотсон не стал его искать. Громбриндал ходил где хотел, и никакой гном, бог или демон не могли помешать ему или последовать за ним, если он того не желал.

— Кто это был? — спросил знакомый голос.

— Кто был кто, человечек? — Молотсон повернулся. — А я-то гадаю, где ты. Настроение не праздничное?

— Не особо, — ответил Вендел Фолкер. — Думаю, они собираются уходить.

Молотсон глядел на человека.

— И почему ты так думаешь?

— Так сказал Джеррод, а я подслушал. — Фолкер поднял небольшой бочонок — видимо, из личных припасов какого-то незадачливого гнома; такому бочонку положено висеть на поясе или с изнанки щита. — Я не собирался. Просто хотел достать это, — Фолкер встряхнул свою добычу.

Взгляд Молотсона стал еще пристальнее:

— Он одного из наших?

Фолкер вытащил пробку, отхлебнул и облизнулся.

— Да. — Он протянул бочонок Молотсону. — Наследство бедняги старины Горазина, после того боя со зверолюдами… Он хотел, чтобы выпивка досталась мне. — Гном покачал головой, но бочонок принял, сделал большой глоток и передал бочонок обратно.

Жидкость обжигала нутро.

— Славное бугманское у Горазина, однако, — пробормотал Молотсон. — Хотя куда ж это годится, отдавать родовой бочонок людям. Напомни мне попенять ему, когда мы попадем в чертоги предков.

— И как же мне это сделать? Я ведь не гном и потому сомневаюсь, что попаду в эти твои чертоги, как бы заманчиво оно ни звучало. — Фолкер отхлебнул еще пива.

— За последние недели ты выпил достаточно бугманского, чтобы стать гномом. Думаю, боги посмотрят сквозь пальцы на твой ненормальный рост, — ответил Молотсон, сунул трубку под доспех и добавил: — Ты пришел сюда, только чтобы выпить или собирался еще что-то сообщить?

— Совет нуждается в твоем присутствии. Ну, по крайней мере так сказал колдун. — Фолкер вернул затычку на место, рыгнул и поднялся. — Гельт убедил остальных, что демона следует допросить. Чародей считает, что знание замысла Архаона способно помочь совету прийти к определенному решению. Они собираются побеседовать с тварью. Гельт думает, что ты не отказался бы поприсутствовать.

— Да уж. — Молотсон тоже встал. — Веди.

Когда они добрались до Королевской Поляны, Бе’лакора туда уже доставили. Князь демонов сменил сияющие цепи на кандалы из серебра и звездного света, и выглядел он, окруженный отборными алебардщиками Черной Стражи Малекита, плоховато. Бе’лакор стоял на коленях в центре кольца вооруженных до зубов эльфов, сжавшийся и избитый. Крылья ему подрезали и сломали, один рог отсутствовал вовсе. С пленником эльфы явно не церемонились.

«И я их не виню», — подумал Молотсон, присоединяясь вместе с Фолкером к императору и Гельту. У гномов были свои истории о Тени-в-Земле, и на его скверные деяния имели причины жаловаться многие кланы и крепости. Говорили даже, что именно Бе’лакор в ответе за разрушение Карак-Жула — помимо прочих его преступлений.

Малекит откинулся на спинку трона, Алариэль сидела с ним рядом. Тирион стоял слева, Карадриан — справа. Теклис и Лилеат заняли места у подножия помоста. Эльфийка, по мнению Молотсона, выглядела вполне здоровой и крепкой для женщины, едва не похищенной демоном. Что ж, может, боги элги сделаны из материала попрочнее, чем паутинки да лунные лучи. Нагаш, как всегда, держался в стороне от остальных, сопровождаемый только Арханом Черным и Владом.

— Слыхал я, второй вампир сбежал, — пробормотал Молотсон, глядя на Гельта. — Ускользнул в этой суматохе.

— Он не мог уйти далеко, — откликнулся император. — Атель Лорен — ловушка, из которой нет выхода.

Гельт покачал головой:

— Ты не знаешь Маннфреда. Он сбежал, иначе Влада бы здесь не было. — Чародей кивнул на вампира. — Если бы Маннфред по-прежнему блуждал по лесу, Влад шел бы по его следу. Но раз он тут… — Гельт пожал плечами.

— Еще один монстр вырвался в мир, — хмыкнул Молотсон — и замолчал, поскольку с трона поднялся Малекит.

Вечный Король взирал на Бе’лакора сверху вниз.

— Итак, тварь. Что ты можешь сказать в свою защиту? Я думал, ты кое-чему научился, когда явился за Вековечным Дубом, а мы прогнали тебя обратно во тьму.

Бе’лакор поднял тлеющие ненавистью глаза:

— А тебя чему-нибудь научило твое множество, множество попыток захватить Ултуан, Король-Колдун? — Бе’лакор перевел взгляд на Теклиса. — Или ты ждал того, кто сделает это за тебя? — Князь демонов рассмеялся.

— Но я в конце концов своего добился, — отрезал Малекит. — А ты, к несчастью, с каждым минувшим веком погружаешься все глубже и глубже во вселенскую бесполезность. Взгляни на себя — ты уже почти и не призрак. Мерцающее пятнышко на краю поля зрения, шепот, который так легко не заметить.

Бе’лакор посмотрел на окруживших его алебардщиков.

— Что-то не похоже, что ты меня не замечаешь.

— Нет, — сказала Алариэль. Она не встала, но ее голос требовал абсолютного внимания. — Ты сделал это невозможным, тварь. С тобой надо разобраться.

— Я и так стою тут на коленях, — прорычал Бе’лакор.

— Для такого существа, как ты, умерщвление было бы слишком милосердным, — заявил Малекит глядя на Лилеат. — Кроме того, кто знает, как давно ты порхаешь здесь, подслушивая наши разговоры? Зачем отсылать тебя в Царство Хаоса, где твой темный дух быстренько передаст хозяевам все, что ты узнал? — Малекит ухмыльнулся. — Нет, мы сделаем кое-что получше.

Бе’лакор рассмеялся:

— Я вас не боюсь.

— ТОГДА ТЫ ДУРАК, — заговорил Нагаш. — МНЕ ВСЕГДА БЫЛО ИНТЕРЕСНО, НАСКОЛЬКО ЖИВУЧИ ТЕЛЕСНЫЕ ВОПЛОЩЕНИЯ ВРОДЕ ТЕБЯ. НАСКОЛЬКО ВЫНОСЛИВА ИХ ПЛОТЬ? УСТОЙЧИВО ЛИ МЫШЛЕНИЕ? Я ВЫЯСНЮ ЭТО НА ДОСУГЕ. А ТЫ? ТЫ ВЗВОЕШЬ.

Бе’лакор уставился на лича, точно пытался определить, насколько правдивы его слова. Потом вновь рассмеялся. Смех его был горек, полон злобы — но и смирения. Смех мастера, который встретил достойного соперника.

— Я знаю тебя, Нагаш из Кхемри. Я видел, как ты взгромоздился на отцовский трон — с руками, еще мокрыми от его крови. И я знаю: ты сделаешь то, что сказал, и многое другое, похуже. — Он посмотрел на Малекита. — Что мне предложить, чтобы избежать милости Владыки Кладбищенских Земель?

Вперед выступил Гельт:

— Информацию, демон. Мы хотим знать, почему Всеизбранный сидит в Мидденхейме, позволяя тварям осаждать наш лес. Почему он не пришел сам?

— Возможно, вы просто не слишком важны, — ответил Бе’лакор.

По мановению руки Малекита тень, служившая чудовищу плотью, на миг скрутилась. Пленник завизжал и задергался. Король опустил руку, и Бе’лакор осел, задыхаясь. Потом князь демонов слабо захихикал.

— Это правда, — прошипел он, глядя на Гельта. — Трижды я лично пытался упредить успех Всеизбранного и трижды потерпел неудачу. Но четвертого раза не случится. И потому я буду говорить. Я расскажу все, что знаю.

Он тяжело поднялся. Члены Черной Стражи, как один, отступили, повинуясь жесту Малекита, и освободили чудовищу пространство. Бе’лакор огляделся.

— Архаону не нужно приходить в Атель Лорен, ведь он уже получил то, что хотел, — то, чего жаждали сами боги. Вы считаете, у них нет цели. Считаете их сумасшедшими, лишенными разума, но они кто угодно, только не идиоты. В беспорядочности есть цель, как есть направление в буре. Разрушение вашей жалкой Империи никогда целью не было.

Бе’лакор с ухмылкой зыркнул на императора, но Карл Франц и бровью не повел, так что уважение Молотсона к этому человеку возросло еще больше.

— Богов не заботит ни гибель наций, ни смерть королевств. О, они отлично отобедали предложенными им душами, но настоящим предметом их вожделений был Мидденхейм. Мидденхейм и то, что лежит под ним, — продолжал Бе’лакор.

Взгляд его скользнул по Фолкеру, и демона передернуло. Фолкер тоже вздрогнул, издал низкий горловой звук, но рука императора легла на плечо юноши, успокаивая его. Бе’лакор моргнул.

— Там находится артефакт, устройство из древних веков, из времен, когда еще не явился Хаос. Прямо сейчас Архаон откапывает его.

— Что за артефакт? — хрипло спросил Теклис.

Выражение лица эльфа поразило Молотсона. Он никогда прежде не видел, чтобы представитель этой чванливой расы столь открыто выказывал животный ужас. Маг побелел как мел и весь дрожал.

— Такой артефакт, что при определенных ритуалах и церемониях взорвется. И проделает брешь в ткани вашей бесцветной реальности. Такую же, как те, из которых торчат оси этого сломанного мира. — Князь демонов улыбнулся. — Следовательно, вы понимаете: вы не важны, поскольку уже проиграли.

— Нет, я не понимаю, — выпалил Молотсон. — О чем шипит это слишком болтливое пятно сажи? — Он посмотрел на Гельта, который беспомощно покачал головой.

— Это означает конец всего, гном, — ответил вместо мага Теклис. — Конец мира.

Теклис безвольно сгорбился. Все его силы обратились в воспоминание. Все, что он сделал, чем пожертвовал… все было зря. Он чувствовал, как потянулась к нему Лилеат — поддержать, ободрить, но отшатнулся от нее. Маг заставил себя выпрямиться и огляделся. Все взгляды были устремлены на него, все ждали ответов, которые мог дать только он. Ответов, которые он не хотел давать. Он прикрыл глаза и откашлялся.

— Хранители Знаний Хоэта теоретически доказали, что наш мир пережил пришествие Хаоса благодаря необыкновенному, страшному равновесию, сформировавшемуся между двумя полярными разрывами. Они погасили друг друга, став стабильными. Но если такая же брешь откроется в Мидденхейме и противовеса для нее не окажется… — Он умолк, не в силах выдавить больше ни слова.

— МИР БУДЕТ ПОГЛОЩЕН, — завершил Нагаш.

— Это может занять годы, или дни, или считаные секунды, — продолжил Теклис. — Но если брешь возникнет — если она уже не возникла, — то конец неминуем.

Он огляделся. На лицах всех собравшихся отражался ужас.

«Это сделал я», — подумал он. Если бы он не забрал Пламя Ульрика, Мидденхейм, вероятно, сумел бы выдержать осаду. Тирион бы умер, но мир, возможно, уцелел бы. Он пожертвовал всем, чтобы воскресить брата, — и совершенно зря. Мир так или иначе был обречен. Он закрыл глаза и прижался лбом к посоху. «Моя вина, — думал он. — Простите меня, пожалуйста».

Когда он открыл веки, то увидел, что на него смотрит человек. Фолкер. Глаза мужчины пожелтели, и в лице его появилось что-то жуткое, волчье. Теклис знал: другие этого не видят — кроме, возможно, Лилеат и Нагаша. Но во тьме души Фолкера скорчилась, поджидая, божья искра. Бог-волк встретил взгляд мага и облизнулся. Теклис, вздрогнув, отвел глаза. Неудивительно, что этот бог продолжал существовать. Теклис поставил на кон мир и проиграл, и теперь приходила пора расплачиваться.

— АРТЕФАКТ НУЖНО ЗАХВАТИТЬ, — проскрипел Нагаш.

— Мидденхейм слишком далеко, лич, — возразил Малекит. — Слишком большое пространство и слишком много врагов отделяют нас от него. Корни мира иссохли, и у нас недостаточно бойцов для вторжения. — Вечный Король вновь откинулся на спинку трона. — Демон прав. Мы проиграли эту битву, не успев и обнажить клинки.

Наступила полная тишина. Теклис попытался думать — о чем-нибудь. У него всегда имелся план, даже в самые мрачные моменты. Но сейчас ему ничего не приходило в голову. Не существовало такого пути, который не привел бы к гибели. Он ощутил, как на спину ему легла чужая рука, и мимо шагнула Лилеат. Ее слегка трясло, и Теклис вновь задумался, что же произошло между ней и Джерродом перед нападением Бе’лакора. У него не было времени спросить, да и в том, что она расскажет, он сомневался.

— Невозможно или нет, но выполнить необходимо, — сказала она спокойно и твердо. — Артефакт должен быть уничтожен. У вас вместе хватит сил сделать это и помешать безумию овладеть всеми нами.

— Ты что, не слушала, женщина? Ничего предпринять нельзя, — прорычал Малекит и стукнул кулаком по трону. — У нас нет ни войска, ни времени.

— Так воспользуйся магией, чтобы восполнить и то и другое, — холодно проговорила Лилеат, не глядя на него.

— Мне известны подобные заклинания — я применял их, когда мы бежали из Аверхейма, но расстояние для переброски слишком велико, я не справлюсь, — сказал Гельт. — Но даже если бы я смог, высвобождение подобной магии в непосредственной близости от трещины способно вызвать катаклизм. Мы только ускорим катастрофу, которую надеемся остановить.

— И тем не менее наше дело должно быть сделано, — отрезала Лилеат. — Иных вариантов нет. Есть лишь один путь, и лишь одно несомненно — если не станем действовать, мир погибнет.

— Мир уже мертв, — проворчал Бе’лакор. — Вы просто ищете повод отложить похороны. — Он посмотрел на Малекита. — Ну, Король-Колдун? Я выторговал себе жизнь?

Несколько секунд Малекит сидел молча. Потом хрипло рассмеялся:

— О да, я бы сказал. Ты получишь жизнь — в некотором роде. — Он махнул рукой. — Тебя бросят на Наковальню Ваула, демон, и запечатают в итильмар. — Он взглянул на Вечную Королеву.

Алариэль сорвала с короны рубин, протянула его Малекиту и сказала:

— Этот камень станет твоей тюрьмой. Твоя сущность будет заключена в его гранях, когда мой… муж сломает твои кости и сорвет с них плоть.

Если Малекит и заметил, как запнулась Алариэль, называя его «мужем», то не подал вида. Король просто взял рубин и продолжил:

— Скованный таким образом, ты будешь помещен в недра земли под Поляной Звездного Света, в тюрьму из корней и камня, которая уцелеет даже после Рана Дандра. Ты останешься во тьме и тишине, пока мир вокруг тебя будет жить или умирать. — Малекит подался вперед. — Твоя история окончена, демон. Она пришла к своему позорному завершению.

Бе’лакор зарычал и дернулся, точно собираясь рвануться к помосту, но взметнулись алебарды Черной Стражи, и существо с визгом рухнуло. Демон ругался и вопил, пока его утаскивали прочь, а Карадриан и Малекит шагали следом, чтобы обеспечить ему надежное заточение. Теклис наблюдал, как они удаляются. Совет распался, не вынеся решения, но этого он и ожидал.

— Дураки, — произнесла Лилеат, пока Воплощения расходились, обсуждая случившееся с советниками и союзниками. — Как они не понимают, ведь все так ясно?

Теклис не ответил. Он глубоко вдохнул густой воздух, напитанный сухими запахами меняющихся времен года. В лес вступала зима. Наконец он сказал:

— Ты говорила мне, что мы можем победить. Это все еще правда?

Лилеат отвела взгляд.

— Нет.

— А когда-нибудь было правдой? — тихо спросил Теклис.

Лилеат подняла глаза.

— Я с самого начала знала, что на нас обрушится гибель. — Она горько рассмеялась. — Иначе что бы я была за пророчица?

— Ты лгала мне. — Немало усилий пришлось приложить Теклису, чтобы голос звучал ровно.

— Когда-то ты сказал мне, что не можешь сражаться без надежды. — Лилеат взглянула на него. — Вот я и дала ее тебе. Я нуждалась в тебе, Хранитель Знаний.

Его замутило.

— Значит, все было зря.

— Поначалу нет. — Лилеат говорила торопливо, с напором. — Благодаря принесенным тобой жертвам я завершила великий труд — создала Гавань. Безопасное место, которое приняло бы твой народ — наш народ — в преддверии грядущей бури. — Она грустно улыбнулась. — Но… я больше не чувствую его.

— Что с ним случилось?

Она отвернулась.

— Не знаю. Может, оно еще существует. А может, Темные Боги нашли его и уже поглотили вместе с бессчетными душами, включая моего отважного Аралота и… наше дитя. Мою дочь. — Ее голос сорвался. — Я не чувствую свою дочь, Теклис.

Она заплакала, а Теклис беспомощно стоял, не зная, что делать. Потом, не сказав ни слова, повернулся и зашагал прочь.

— Не останешься, значит? — вздохнул император, помогая Джерроду сесть на лошадь. — Твоего меча будет не хватать, герцог Кенельский.

Прошло несколько дней после допроса и заточения Бе’лакора. Эльфийские целители за это время сделали для Джеррода все, что могли, но шрамы от когтей демона остались. Его лицо было изуродовано, пустую глазницу прикрывал истрепанный лоскут ткани, оторванный от знамени. Нога стала практически бесполезной — так, кусок мяса, удерживаемый только доспехами. И все равно Джеррод чувствовал, что легко отделался.

Герцог взглянул с высоты седла на императора и грустно улыбнулся. Фолкер и Молотсон тоже пришли посмотреть, как уходят бретоннцы. Гном был угрюм, а Фолкер — пьян. Что ж, все нормально, именно так они и выглядели в тот день, когда он впервые увидел их. Джеррод покачал головой.

— Мы не можем остаться. Я уже говорил тебе почему.

Он перевел взгляд на западный край Атель Лорена, туда, где заросли были реже и открывался вид на просторы Кенеля, и на сердце его легла тяжесть.

— Знаю, — сказал император и похлопал Джеррода по предплечью. — И не виню тебя за твой гнев. Я надеюсь… я молюсь о том, чтобы ты нашел какое-нибудь прибежище в этом мире, Джеррод. И надеюсь, твой народ выживет и преуспеет, и однажды мы снова почувствуем, как дрожит земля под копытами коней истинных сыновей Бретоннии.

— Благодарю, друг мой, — ответил Джеррод.

Император, кивнув, отступил. Джеррод посмотрел на Фолкера и Молотсона.

— Прощайте, друзья. Честью было сражаться рядом с вами. С вами обоими.

Фолкер пожал ему руку и молча отступил, присоединившись к императору. А Молотсон долгие мгновения пристально вглядывался в Джеррода, а потом со вздохом сказал:

— Если вдруг когда возникнет нужда в жуфбараках, парень, клянусь, мы придем. Пока живы твои родные и близкие, мы будем стоять за них стеной.

— И приведешь жуфбараков ты, да? — Джеррод улыбнулся.

— Конечно, если не помру в ближайшие дни, — ответил Молотсон, помешкал — и похлопал Джеррода по сапогу. — Может, я даже сделаю тебе новую ногу.

Джеррод тихо рассмеялся:

— Буду ждать с нетерпением, мастер Молотсон.

Гном коротко кивнул и отступил. Вся троица вернулась в лес, но их уход не обидел Джеррода. Их ждали планы, которые предстояло составить, их ждала война, в которой предстояло победить или проиграть. Но это была уже не его война. Эльфы лгали им, и ни один рыцарь его отряда не пожелал сражаться бок о бок с теми, кто их использовал.

Однако не успел он пришпорить лошадь, как услышал цокот копыт и, повернувшись, увидел четырех всадников, выезжавших из тьмы. Узнав скакавшего впереди Влада фон Карштайна, Джеррод напрягся.

— Рад встрече, герцог Кенельский, — поприветствовал его вампир, подъехав поближе. — Перемолвимся парой слов, прежде чем ты нас покинешь?

— Только быстро, — грубовато ответил Джеррод.

— Мне хотелось бы поделиться с тобой историей, которую я услышал вскоре после моего воскрешения. — Влад остановил лошадь возле Джеррода и спешился. — Думаю, ты найдешь ее интересной.

— У меня нет времени для историй, вампир.

— У тебя нет ничего, кроме времени, — возразил Влад. — А история эта необычная. Она о монастыре. — Джеррод моргнул в замешательстве, но ничего не сказал. А Влад подался вперед: — Говорят, где-то в Серых горах, там, где держал оборону Жиль ле Бретон, есть монастырь, — прошептал он. — Я слышал это из уст того, кто приехал с нами сейчас, — безумца, которого твои люди называют Красным Герцогом, — повернувшись, он указал на одного из всадников.

Посмотрев в ту сторону, Джеррод встретился со злобным взглядом вошедшего в легенды кошмара. Красный Герцог гордо восседал в седле жеребца-скелета, с рукой на эфесе своего мрачно известного клинка. Сперва он нахмурился, но секунду спустя уважительно наклонил голову. Джеррод невольно ответил кивком — и вновь перевел взгляд на Влада.

— Говорят, в этом месте ваш король сражается бок о бок с рыцарем, облаченным в багрянец, защищая остатки твоего народа, — продолжал Влад.

— Красный рыцарь… — пробормотал Джеррод. — Он один из ваших. Как… Герцог. Как ты.

— Нет. Не как этот печальный безумный воин и не как я. Абхораш — лучший из нас. — тихо проговорил Влад. — Он задолжал твоему королю, он принес обет, и пока он сражается, Бретонния живет. В каком-то уголке твоей разоренной земли сердце Бретоннии бьется.

— Зачем ты рассказываешь мне это? — хрипло спросил Джеррод.

— Потому что знаю: не кто иной, как Маннфред, сломил твою веру, поссорив тебя с Лилеат. А еще потому, что знаю, каково это — потерять все. Потерять свой дом, свой народ, даже своих богов. — Влад отвернулся. — Я не пожелал бы такого никому. — Он снова взглянул на Джеррода и улыбнулся: — Даже человеку, который в иных обстоятельствах изо всех сил постарался бы снести мне голову. — Он отступил. — Красный Герцог знает дорогу. Он проводит тебя к твоему народу, если они еще живы. Двое других отправятся с вами, они позаботятся о вашей безопасности и приглядят за тем, чтобы ваш проводник… не отбился от рук. Эрикан Вороний Демон и Элиза фон Карштайн, сын Бретоннии и дочь моей крови. Они стары и сильны, как сильны все наши.

Джеррод посмотрел на пару вампиров, на их мумифицированных скакунов. Надменная женщина с кроваво-красными волосами и взъерошенный широколицый мужчина. Их кони стояли так близко друг к другу, что колени седоков соприкасались. На глазах Джеррода мужчина взял женщину за руку. Герцог Кенельский, моргнув, перевел взгляд на Влада.

— Ты можешь им доверять. А когда доберешься до своего святилища, передай Абхорашу, что… — Влад запнулся, потом рассмеялся и покачал головой. — Скажи ему, что в итоге он оказался прав.

— Насчет чего? — не подумав, спросил Джеррод.

Влад хмыкнул, отвернулся, запахнул плащ, вскочил в седло и поскакал прочь, так что Джерроду оставалось лишь глядеть ему вслед. После того как вампир скрылся из виду, бретоннец обернулся. Его люди ждали. Он посмотрел на Красного Герцога.

— Ну? — осторожно спросил он.

Существо развернуло коня-скелета.

— На запад, — рявкнуло оно. — К огням за горизонтом и дальше, в горы.

Вампир, гикнув, пришпорил своего скакуна, бросая его с места в галоп. Пара его спутников переглянулась и отправилась за Красным Герцогом.

А Герцог Джеррод, последний сын Кенеля, еще раз вдохнул чистый воздух Атель Лорена, пришпорил лошадь — и поскакал за вампирами. Рыцари Бретоннии поспешили за ним.

Зимняя Поляна, Атель Лорен

— Мне не следовало приходить сюда, — сказала Эльдира из Тиранока. Голос ее, подпорченный хищной хрипотцой, все равно был прекрасен — сдержанный, глубокий, такой не воспроизвести ни одному человеку. — У меня нет права находиться здесь. — Она медленно осмотрелась, вглядываясь в деревья и тени. — Больше нет.

— И кто тебе это сказал? — поинтересовался Влад.

Он подошел к ней, вроде бы непринужденно скрестив руки за спиной. На самом деле он нервничал не меньше Эльдиры, поскольку Атель Лорен скрывал много опасностей — даже для таких, как он. Тем не менее он чувствовал удовлетворение. После откровений на совете приятно было совершить хоть что-то. Пускай даже всего лишь отдать старый долг.

Интересно, выкарабкаются ли бретоннцы, добьются ли они успеха? Он надеялся, что да. В мире осталось так мало благородства, и ему не хотелось бы увидеть, как оно исчезнет вовсе. «Что бы ты сделал с ними, Абхораш, если бы не дал той клятвы?» — Влад улыбнулся. А что он мог сделать с ними сейчас?

Кроме того, приятно было осознавать, что по крайней мере один из его рода может уцелеть в предстоящем пожарище. Что бы ни произошло, имя фон Карштайнов не умрет. «Ох, Изабелла, ты бы так гордилась своей маленькой Элизой», — подумал он и, нахмурившись, потер шею, которую всего несколько месяцев назад полоснул клинок Изабеллы, снимая голову с его плеч. Влад размышлял о своей любимой и поворотах ее судьбы. Боги жестоки и коварны. Они вырвали измученную душу Изабеллы у Нагаша и вернули ее. А потом, совершив поступок, в равной мере злой и издевательский, связали ее с душой демона чумы и мора и послали гулять по Сильвании.

Это нападение и пробудило Нагаша, убедив Бессмертного Царя в том, что ему нужны помощники. А Влада оно убедило в правильности его пути. Чтобы спасти Изабеллу, ему придется спасти мир. А значит — заключать союзы, связывать отдельные нити оставшихся групп, противостоящих Губительным Силам, нравится им это или нет. И способ внушить им необходимость держаться вместе существовал один — дать им надежду на то, что наутро мир не исчезнет.

«Конечно, было бы неплохо и самому в это верить», — горько подумал Влад. Во время того нападения они с Изабеллой встретились, и она убила его. Вообще-то Изабелла не первый раз резала его чем-то острым, но в первый проделала это с такой злостью. Влад тихо зарычал и оттолкнул скверную мысль подальше. Темные Боги хотели, чтобы он мучился, думая о ее судьбе, чтобы медлил и колебался. Но он был не из тех, кто рассыпается под ударами потерянных или находящихся в опасности любимых. А он любил ее и сделает все, что сможет, чтобы ее спасти. Он освободит Изабеллу, так или иначе, даже если для этого придется отрубить ей голову.

Вот урок, который Маннфред так и не удосужился усвоить. Преданность — двусторонний процесс. Он должен своей кровной родне столько же, сколько они должны ему. Размышления о Маннфреде свернули на думы о том, куда исчез его бывший ученик. То, что он бежал из Атель Лорена, — очевидно. И, куда бы он ни отправился, у него было в запасе несколько дней, чтобы добраться туда. Эти мысли Влад тоже отмел. О проблеме Маннфреда он подумает завтра — если завтра вообще наступит.

— Никому и не требовалось говорить, что мне тут будут не рады, — прошипела Эльдира, резко развернувшись.

Безупречные черты ее лица, казалось, треснули и поползли — зверь рвался наружу из ее костей. Впрочем, в эльфах он никогда не прятался слишком глубоко. Эльфы были жестоки, словно варвары-горцы, как бы они ни хорохорились. А может, еще и похлеще. Влад улыбнулся.

Эльдира ждала на опушке, пока он смотрел, как другие уходят. С учетом произошедшего на совете Влад решил, что следует прояснить все подвисшие вопросы, раздать долги и разобраться с тревогами. Чтобы по-настоящему насладиться катаклизмом, разум нужно освободить от лишней трухи.

— Тогда откуда ты знаешь? Твоя плоть горит? Твоя душа сжимается? Если нет, значит, не существует никаких преград для твоего присутствия здесь. Честно говоря, я надеялся, что прогулка по эти лесам хоть немного успокоит твой мятущийся дух. — Влад беззаботно взмахнул рукой.

Эльдира уставилась на него, приоткрыла рот, чтобы заговорить, но вместо этого отвернулась, обхватив себя за плечи. Влад, нахмурившись, потянулся к ней, но Эльдира, уклонившись, отбросила его руку и зашипела. Глаза ее стали красными и дикими. Влад попятился, вскинув ладони в успокаивающем жесте.

— Ты не поела. Зверя труднее контролировать, когда ты голодна.

— Кровь никогда не коснется моих губ, — выплюнула бывшая эльфийка.

— Это уже случилось, иначе ты бы не оказалась в нынешней ситуации, дорогая, — прорычал Влад, сбрасывая маску. — А если ты продолжишь шагать по такому пути, то потеряешь последние остатки рассудка. — Он развел руками. — Мы не умираем от голода, княжна Тиранока. Мы просто сбрасываем кожу, как змеи, теряя всякое подобие человечности. Варгейст, — напомнил он об утративших разум вампирах. — Когда слишком много пищи — тоже. В этом случае — варгульф. Зверь всегда ждет, под самой кожей. Он яростен, как огонь, и, как огонь, требует осторожного обращения.

— Тогда лучше затушить его вовсе, — прохрипела женщина и посмотрела на свои руки. — Я не стану рабыней тьмы.

— Ты не рабыня. Ты — одна из хозяев ночного мрака, — сказал Влад, протянув ладонь. — Возьми меня за руку, и я научу тебя, как научил многих. Ты наделена даром, и мне не хотелось бы, чтобы он пропадал зря.

Эльдира шагнула мимо него. Влад, рассмеявшись, нагнал ее. Ее нужно научить, как когда-то нужно было научить Изабеллу. Как их всех. И он привел ее сюда, чтобы она могла поговорить с тем единственным, кто способен помочь ее обучению.

Тириона они нашли на прогалине, но тот был не один. Рядом с эльфом стоял император. Они тихо обсуждали что-то, поглядывая на пламеневшее небо. Влад вскинул руку, и Эльдира остановилась. Ее глаза не отрывались от Тириона, тело сотрясала мелкая дрожь. Влад жестом велел молчать. Несмотря на разделявшее их расстояние, он слышал беседу этих двоих так же ясно, как если бы стоял около них.

— Я вижу мало поводов для надежды, — произнес Тирион.

— Смиренно сказано — для того, кто вернулся из мертвых, — ответил император.

Тирион взглянул на него. А Влад улыбнулся.

«И это говорит король без королевства», — подумал он.

— Умных слов недостаточно, чтобы пережить надвигающуюся погибель, — сказал Тирион. — Даже для тебя, король-бог.

Влад моргнул. Это оборот речи? Довольно странный, однако. Влад наклонил голову, размышляя. Что-то такое в императоре было, это правда… Подходя слишком близко к нему, Влад чувствовал смутное беспокойство — словно в этом человеке таилась какая-то сила, угрожающая самому существованию вампира. До сих пор он списывал это на остаточные следы магии, предположительно вырванной из императора. Но что если тут было что-то еще?

— Вот почему мы с тобой должны убедить остальных отправиться в Мидденхейм, — сказал император. — Лилеат права. Архаона надо остановить. Любой ценой.

— Путь до города займет много недель, территория просто кишит врагами. Ты действительно веришь, что мы сможем преодолеть подобные препятствия? Даже с помощью наших… союзников это будет почти невозможно.

Император фыркнул:

— Я не собираюсь просто сидеть и ждать смерти.

Тирион некоторое время молчал. Потом покачал головой:

— Нет. Я тоже не собираюсь. Значит, идем в Мидденхейм. Какая бы участь ни ожидала нас.

— Надеюсь только, вы не отправитесь немедля, — тихо произнес Влад.

Тирион с императором обернулись, и вампир поморщился. Эльф сиял почти невыносимым для вампира внутренним светом. Услышав, как заскулила Эльдира, он похлопал ее по плечу:

— Стой, хотя бы ради него, если не ради себя, — шепнул он и, все еще придерживая ее, низко поклонился: — Мой император, я пришел к тебе просить о милости.

— Мне казалось, что твой господин — Нагаш, — ответил император, едва заметно улыбнувшись.

— О, у человека может быть много господ. — Влад выпрямился. — Некоторых ему даже удастся выбрать самому. — Он заискивающе улыбнулся. — Я — граф-выборщик Сильвании, верно? Последний, сдается мне, кроме твоей милости, милорд. — Улыбка Влада превратилась в звериный оскал. — Да, если ты погибнешь, я по умолчанию стану императором, разве не так?

— Нет, не станешь, — ответил император.

— Нет?

Карл Франц улыбнулся:

— Император должен быть назначен большинством выборщиков. — Улыбка его стала холодной и жесткой. — Мертвые, к сожалению, не голосуют.

Влад нахмурился и собирался что-то ответить, когда заговорил Тирион:

— Зачем ты здесь, вампир?

— Полагаю, ты знаком с моей спутницей, о великий князь. — Влад отступил, и Эльдира дернулась, словно стремясь убежать.

— Эльдира, — мягко произнес Тирион.

Женщина застыла, подрагивая, и сделала неуверенный шаг.

На лице Тириона появилась печаль. Он протянул руку:

— Я боялся, что ты умерла, сестра моего сердца.

— Я умерла, — прошипела она, и в лунном свете сверкнули клыки. — Я умерла в Сильвании. Проиграла и умерла, кузен. И теперь расплачиваюсь.

Тирион ничего не сказал. И не опустил руки. Эльдира медлила. Потом все-таки стиснула его ладонь. Влад наблюдал, как Тирион уводит женщину прочь, подальше от его чутких ушей. А император смотрел на него — без страха, без отвращения, с одним лишь любопытством. Влад был впечатлен. Калибр аристократизма Империи явно увеличился со времен его последнего посещения.

— Зачем ты привел ее? — спросил Карл Франц.

— А что еще я мог сделать? — Влад пожал плечами. — От такой, какая она сейчас, мне никакой пользы. Может, хоть он вразумит ее.

— То есть уговорит смириться со своей участью. — Император поглядел вслед Тириону с Эльдирой. — Поддаться наложенному на нее проклятью. Подчиниться, как отправленному на убой ягненку.

— Нет, — возразил Влад. — Бороться. Жить! — Он тряхнул головой. — Мы все должны пожертвовать чем-то, если хотим уцелеть. Перед ней только два пути — принятие или сумасшествие. А мир и без того достаточно безумен.

— Всегда есть и другие дороги, — задумчиво пробормотал император.

Влад не ответил — и вдруг услышал лязг вынимаемого из ножен меча. Он повернулся, и глаза его расширились. Эльдира стояла на коленях, опустив голову. Над ней был занесен меч застывшего с каменным лицом Тириона.

— Нет, — оскалился Влад.

Рука его метнулась к клинку, но скользнувшее под подбородок вампира острие руноклыка императора вынудило его оцепенеть. Карл Франц выхватил оружие так стремительно, так бесшумно, что Влад и не заметил.

Он ничего не мог поделать. Клинок Тириона опустился. Влад, зажмурившись, отвернулся. Ярость пульсировала в нем, но, подавив ее, он поднял взгляд на императора.

— Почему?

— Она меня попросила, — ответил вместо человека Тирион.

Влад повернулся к нему.

— Ты не имел права. Она была моя. — Влад уже шипел. — Моей крови.

Тирион присел на землю рядом с телом, которое уже начало дымиться, распадаясь пеплом. Он взял щепоть золы и пустил ее по ветру.

— Она была моим другом, — проговорил он наконец. — Как я мог отказать ей?

Эльф посмотрел на Влада, и вампир отвернулся и поднял плащ, прикрывая лицо от жгучего света.

— Теперь уходи, Влад фон Карштайн. И, в любом случае, спасибо тебе, — произнес Тирион.

— Я не нуждаюсь в твоих благодарностях, — выплюнул Влад.

— Но ты их все равно получил, — сказал император, убирая клинок в ножны. — Завтра найдешь нас на Королевской Поляне, как всегда.

Влад попятился.

— Да, нас ждет очередной день враждебной нерешительности. Как увлекательно.

Взгляд императора заставил его замолчать.

— Нет. Нет, так или иначе, завтра путь будет определен. Я ожидаю увидеть тебя там, граф-выборщик Сильвании.

Император, отвернувшись, положил руку на плечо Тириона.

Влад медлил. Он что-то видел, какую-то тень, наслоившуюся на силуэт человека, — гиганта из звездного света и звонкой стали. Части его хотелось преклонить колени и поклясться этой фигуре в верности. Другой части, более старой и мудрой, хотелось лишь одного — бежать.

Влад прислушался — и бежал.

Поляна Сильваль, Атель Лорен

Князь Имрик, некогда Каледорский теперь Атель Лоренский, закашлялся, задыхаясь от впившегося в легкие едкого дыма. Смог погребальных костров заслонил небеса, тонкий слой пепла укрыл всю поляну. Едва они сожгли тела одних зверолюдов, требовалось разводить новые костры. Бестии приходили опять и опять, неистовые и безумные.

Представление Нагаша отпугнуло их всего на несколько дней. Они вернулись, толкаемые вперед нечеловеческим позывом, и стало их даже больше. Сильваль целиком пропахла безумием. Целые моря крови пролились тут. Что бы еще ни случилось, поляне никогда не оправиться от бойни, творившейся под ее ветвями.

«Как вообще все дошло до такого?» В мозгу Имрика бились одни и те же мысли, после того как развалился и исчез в голодном океане Ултуан. Можно ли было хоть что-то предотвратить? Можно ли было изменить хоть что-то?

Имрик считал, что нет. По крайней мере ему бы не удалось. Он знал, кого винить, знал, чьи интриги размотали нить, отвечавшую за целостность их мира. Но что толку в обвинениях? И для мести тоже не осталось времени. Что бы ни сделал Теклис, он сделал то, что считал правильным. Имрик знал, каково это. Ему самому случалось принимать подобные решения.

Он встал на сторону Малекита во время войны ради обещанных драконов — и ради объединения перед лицом бури, грозившей поглотить их всех. Он бросил на алтарь необходимости собственные амбиции по совету призрака. Каледор Первый говорил с ним во снах, показав то, что должно быть сделано. Тирион сошел с ума, его разум и душу поглотил Кхаин. Малекит стал меньшим из двух зол, и, так или иначе, он был истинным наследником Аэнариона. Кроме того, сквозь щелки загрубевшей души Вечного Короля поблескивали искры благородства. В эти моменты Имрик понимал, что Малекит — единственный, способный повести эльфов в новый, лучший мир.

К несчастью, мир, похоже, думал иначе. Затрубили рога, приказывая его солдатам перегруппировываться. Зверолюды шли снова.

— Лучники назад, копья вперед, — заревел Имрик.

Не слишком изящная тактика, но пока она им неплохо служила. Стрелы прореживали стаю, копья довершали дело. А он и его рыцари разрубят любой узел зверья, какой не развязать одними стрелами или копьями. «Как Ваул на своей наковальне», — с мрачным удовольствием подумал князь и приготовился, взяв пику наперевес. Потом оглянулся на свой отряд.

Это были лучшие рыцари в мире, уцелевшие в битве у острова Мертвых. Для эльфов они выглядели усталыми, даже изнуренными. Поддерживало их лишь чувство долга. Имрик давным-давно исчерпал все слова и речи. Встретившись взглядом с ближайшим рыцарем, он сказал:

— Князья Драконьего хребта, скачите со скоростью Азуриана и сражайтесь с отвагой веков.

Первые неровные ряды врагов уже вырвались из-за деревьев. Они неслись во весь опор, не ведая ни дисциплины, ни порядка, ни колебаний. Взлетели стрелы, и твари пали. Имрик выпрямился в седле. На этот раз что-то было иначе. Что-то витало в воздухе — то ли свет потускнел, то ли запах битвы стал другим. Он посмотрел вверх. Над деревьями дыбились красные тучи — как и на протяжении многих недель. Некоторые утверждали, что видят в этих тучах лица, но, к счастью, что бы ни таилось в небесах, Имрику оно не открылось. Его лошадь беспокоилась, нервно била копытом землю. Глаза животного закатились от страха. Погладив теплую шею, он обнаружил, что лошадь дрожит.

Шум битвы стал приглушенным и слабым, но в него вдруг вторгся новый звук — словно весь яростный грохот собрали в одну точку и втиснули в пульсацию сражения. Имрик увидел стрелу, попавшую в горло вождю зверолюдов. Казалось, именно стрела, погружаясь в поросшую космами плоть, производит это раскатистое громыхание.

А потом мир с оглушительным треском раскололся.

Земля взбаламутилась, пропитанные кровью луговины потекли, как вода, увлекаемая в воронку. Вывернутые с корнями деревья ломались, а подхваченные алым потоком зверолюды ликовали. Эльфы, оказавшиеся ближе всех к вертящейся пучине крови и мрака, пытались выкарабкаться, спастись от страшных объятий обезумевшей земли, хватавшей и глотавшей их. Некоторым это удалось, некоторым — нет.

— Отходим! — взревел Имрик. — Отходим!

Атака зверолюдов прекратилась, но он чувствовал, как кричит земля, и знал, что надвигается нечто худшее. Лошадь била копытами и ржала от ужаса, но Имрик крепко держал поводья. Что бы ни приближалось, оно не сочтет Имрика Каледорского трусом.

Рогатые фигуры, красные и долговязые вырвались из мутного поднебесья и бросились на смешавшиеся ряды эльфов. К ним присоединились заливавшиеся лаем псы-демоны; следом шли еще более чудовищные персонажи — крупнее любого минотавра, крыльями и рогами, ревущими голосами призывавшие благословение Кровавого Бога.

Имрик выкрикивал приказы, но все было бесполезно. Дисциплина забылась, остался лишь страх — и строй его воинов, согнувшись пополам, сломался, когда орда демонов, подобно острому клинку, врезалась в самый его центр. Имрик послал лошадь вперед, сквозь порушенные ряды убегавших эльфов.

«Королевская Поляна, они направляются к Королевской Поляне», — подумал он.

Он знал, что должен остановить врага, пускай и не представлял как. Рыцари, набирая скорость, не отставали от предводителя, хотя прочая армия уже рассеялась. Имрик, опустив копье, устремился на всем скаку к самому большому демону.

Копье сломалось мгновенно, а уколотое чудовище сердито заревело. Лошадь не успела унести Имрика прочь, и кулак цвета запекшейся крови выбил его из седла. Ударившись оземь, эльф покатился кувырком, тело корчилось от боли. Попытавшись встать, он закашлялся, захлебываясь кровью, но ноги отказывались работать. Борясь за каждый глоток воздуха, Имрик слабыми пальцами вцепился в меч.

Страшная тяжесть опустилась на его спину, вдавливая в землю. Зловоние бойни окутало его, и он мог лишь смотреть снизу вверх на существо, не дававшее ему пошевелиться.

— Ты не тот, кого я ищу, маленький эльф, — прорычал кровожад. — Конечно, Повелитель Наслаждений все равно прибрал бы твою жалкую душу. Но ты нанес удар, и за это я подарю тебе жизнь, какой бы она ни была. Бери ее и беги, но больше не вставай между Кровавой Охотой и ее добычей.

И чудовище, захлопав мощными крыльями, с победным ревом взвилось в воздух.

Не в силах сдвинуться с места, сломленный болью Имрик в ужасе смотрел, как волна демонов несется в сторону Королевской Поляны.

Королевская Поляна, Атель Лорен

— Значит, решено. Мидденхейм должен быть взят, — провозгласила Лилеат. Эльфийка стояла в центре поляны с посохом в руке, и на ней были сосредоточены все взгляды и мысли. — Даже ценой наших жизней.

Готри Молотсон сардонически хмыкнул. Он ожидал очередного дня язвительных перепалок и был приятно удивлен, обнаружив, что на сей раз Воплощения в виде исключения пришли к согласию. Даже Малекит и Нагаш не выдвинули возражений. Молотсон не удивился бы, узнав, что причиной такого единодушия послужил уход бретоннцев. Отсутствие Джеррода и его людей значительно сократило доступные совету силы, так необходимые в грядущем сражении. И совет не мог позволить, чтобы другие — скажем, жуфбараки — последовали примеру людей.

«Ты, возможно, оказал нам услугу, парень, хотя тебя и будет тут жутко не хватать», — подумал гном, поднял глаза и обнаружил, что на него смотрит император. Потом человек отвернулся с легкой улыбкой на губах, а Молотсон покачал головой. Он точно знал, что минувшей ночью Карл Франц посетил большинство, если не всех, Воплощений. «Может, потому ты и не остановил его? Тебе требовались клещи, чтобы расшевелить пламя?»

Он был очень хладнокровен, этот человечек, император. Он перемещал людей, как пешки на шахматной доске, и всегда на два-три хода опережал прочих. Да, в Аверхейме ему это не слишком помогло. И тем не менее он оказался куда значительнее, чем ожидал гном. Молотсон взглянул на Влада фон Карштайна, стоявшего, как всегда, рядом с Нагашем, вспомнил, что тот сказал на Поляне Сильваль, и фыркнул.

«Тяжко тебе придется, коли решишь вытеснить этого парня, кровосос, граф-выборщик ты или нет. Он уже разделил твою преданность, а ты даже не понял».

Внезапно на внешних полянах затрубили тревогу рога. Молотсон завертел головой, стиснув молот. Воздух вдруг загустел, в глотке запершило от запаха дыма и пепла, хотя никакого огня рядом не было. Он увидел, как пошатнулся Гельт, и потянулся поддержать человека.

— Что такое, парень? — рявкнул гном.

— Моя… моя голова. — Гельт стиснул руками череп. — Я чувствую… чувствую их!

Алариэль, вскрикнув, упала с трона на помост. Малекит и Тирион кинулись к ней.

— Именем Гримнира, что происходит? — прорычал Молотсон.

Поляну заполнил скрежет раздираемого металла, и вдруг из-за деревьев вылетело тело. Изломанное и окровавленное, ударилось оно о землю. Молотсон опознал по одежде одного из церемониальных стражников, стоявших по периметру поляны. Потом загрохотали копыта, раздался яростный вой — и прежде, чем застыло в неподвижности тело мертвого стражника и стихло эхо возгласа Алариэли, на прогалину вырвались воплотившиеся ночные кошмары.

Демоны скакали к помосту, размахивая дымившимися клинками, которые жаждали плоти. А потом чудовища вспыхнули, рассыпавшись золой, ибо Тирион поднялся на ноги, выхватил меч — и испепелил тварей, стер их с лица земли слепящей волной света. Потом пришла очередь Карадриана — алебарда завертелась в его руках, создавая вихрь голодного пламени, которое поглотило следующую группу демонов, превратив их в витающие в воздухе жирные хлопья сажи.

Пепел жертв Воплощений еще не осел, а оглушительный вой уже возвестил о прибытии второй волны демонов, даже больше первой. Прорываясь сквозь подлесок, чудовища вылетали на поляну со всех сторон. В багровых руках шипевших кровопускателей, которые неслись к намеченной добыче, сверкали черные клинки.

Взмах руки Карадриана воздвиг перед парой десятков обезумевших тварей огненную стену. Многие погибли, хотя некоторым удалось прорваться сквозь пламя. Кожа их горела. Клинок Феникса убил одного из чудовищ, но остальные навалились на Карадриана. Молотсон собирался броситься на подмогу, но услышал визг и увидел, как, подобно комете, стремительно падает на поляну эльфийская огненная птица. Она сорвала демонов со своего хозяина, разбросала их по земле, Карадриан вскочил в седло на спине птицы, и та вновь взмыла в воздух.

— Мастер Молотсон, слева, — крикнул император, отбивая руноклыком удар, грозивший снести ему голову.

Гном, развернувшись, поймал падавший на него сверху вниз клинок в перекрестье рукоятей своего оружия.

Оттолкнув вражеский меч, гном качнулся вперед, ударив набалдашником шлема в рычавшую морду твари. Демон, взвизгнув, отпрянул, прикрывая лапами разбитую пасть.

— Зачем возиться, зачем наносить руны на шлем, Готри? — сказал Молотсон, подражая голосу кователя рун, который был его наставником. — Вот зачем, старый ты козел, — выплюнул он, подсек кровопускателю ноги и молотом размозжил ему череп.

Император дрался рядом, весь заляпанный запекавшимся ихором демонов. Человек сражался молча, двигаясь с точностью опытного ветерана. Лишенный силы, которой владел когда-то, он тем не менее по-прежнему был истинным воином. Глядя на Карла Франца, Молотсон вдруг ощутил гордость и понял, что сделал правильный выбор, оставшись. Этот человек стоил гномьей клятвы. Пускай даже ездил верхом на курице-переростке.

В вышине полыхнула молния, и Молотсон взглянул на помост. Над головой Тириона трепетал слепящий нимб, с клинка эльфа струился свет, испепеляя демонов. Рядом с братом размахивал посохом Теклис, посылая в наступавших тварей молнию за молнией. Присоединившийся к близнецам Малекит манипулировал собственной магией — плоть чудовищ рвали в клочья когтистые тени.

Демоны не отступали, настойчиво стараясь добраться до Воплощений, так что этим троим пришлось сражаться спиной к спине, защищая лежавшую без сознания Алариэль. В этот миг все различия, все прошлые конфликты были забыты, и последние из рода Аэнариона сражались как один против врага, старого, точно само время.

Молотсон, тряхнув головой, отбросил прыгнувшего на него пса-демона и, развернувшись, раскроил топором череп другой твари

— Ну же, мрази! Подходите, отведайте стали Жуфбара! — взревел он, со стуком скрещивая топор и молот. — Пускай Черные Воды пали, их народ еще сражается! Идите и получите то, что вам причитается!

Руны на его оружии вспыхнули, воздух стал горяч, как в кузне, опаляя плоть подступивших демонов. Враги завизжали, корчась и катаясь по земле от боли, и гном быстро прикончил их.

Но место павших заняли новые. Демоны рвались к нему, завывая и шипя молитвы Повелителю Черепов, и кишки Молотсона ощутимо скрутились. Тварей было слишком много, чтобы биться с ними в одиночку. Но он встал в боевую стойку и подался вперед.

— Хотите меня? Так идите и возьмите, — пробормотал гном.

Однако не успела первая бестия добраться до него, Молотсон услышал крик и почувствовал на лице дуновение ветра. Огромное крыло отшвырнуло демона в сторону — это грифон императора, Смертельный Коготь, приземлился на поляне. Гном проводил зверя, который прошествовал мимо него, размахивая хвостом, нервным взглядом. Впрочем, при виде снова ринувшихся вперед демонов он забыл о волнении. Грифон припал к земле, но Молотсон понимал, что, пускай на его стороне теперь зверь, им придется тяжко. Тут на него упала тень, и гном, подняв глаза, увидел Архана Черного, восседавшего на своем чудовищном жеребце.

Лич будто и не замечал кипевшей вокруг него битвы.

— Может, пособишь? — взвыл Молотсон.

Но, едва слова сорвались с его губ, он уже знал, что они напрасны. Этому существу он, пожалуй, полезнее мертвым, нежели живым. Архан отвернулся, словно происходившее у его ног ему наскучило. Кучка демонов, миновав Смертельного Когтя, прорвалась к кователю рун и бросилась на него. Молотсона сбили с ног, вышибли у него из рук оружие. Он ткнул кулаком в ухмылявшуюся рожу и с радостью почувствовал, как ломаются клыки отпрянувшей твари. Но остальные наседали.

Однако, когда спина его впечаталась в землю, тяжесть навалившихся демонов вдруг исчезла. Вскинув голову, гном увидел, как твари рассыпаются пылью. А когда эту пыль унес ветер, перед ним предстал взиравший на Молотсона сверху вниз Архан Черный. Непостижимый лич разглядывал гнома еще секунду, потом отвернулся. Молотсон, фыркнув, подобрал топор и молот.

— Даже не жди, что я скажу тебе спасибо, — пробурчал он, клацая оружием и готовясь встретить новую волну врагов.

Влад фон Карштайн не стал дожидаться разрешения Нагаша вступить в битву. Пускай Великий Некромант делает то, что считает нужным; Владу же хотелось лишь забыться в бою, хотя бы ненадолго.

Он был расстроен и зол — и отыгрывался на демонах. Вампир вертелся и бил, сражаясь то с яростью аравийского дервиша, то с грубой силой катайских воинов-монахов. Он переходил от стиля к стилю, наслаждаясь примитивной телесностью боя. Вампир вспоминал уроки в персиковых садах и виноградниках, в пыльных фехтовальных залах и на скользком льду — и меч его танцевал, упиваясь битвой.

Кровопускатели не уступали ему, слетаясь к противнику, как мухи к куску тухлого мяса. Влад парировал и наносил удары, обращая себе на пользу количество врагов и свою скорость. Он дрался, но снова и снова слышал звук упавшего клинка Тириона и тихий шепот угасающей души Эльдиры; опять и опять он видел, слышал, чувствовал то, что случилось, и гнев его полыхал с новой силой.

Он знал, почему она так поступила. Честно говоря, странно, что она не сделала этого сама. Но он не понимал ее, а еще проклинал себя за глупость. Если бы он не привел ее в лес, она бы не умерла. Она, возможно, была бы несчастна, но не отшвырнула бы свою жизнь — впустую. Вот этого он, в конечном счете, и не мог простить.

«Глупо, — думал Влад. — У тебя же была сила, чтобы что-то изменить. Сила, чтобы навести в мире порядок, и вот так вот взять и отказаться от нее — ради чего? Ради чести? Из отвращения? Из страха?»

Маннфреду не следовало позволять слугам обращать Эльдиру, наделять ее темным даром. У эльфов слишком хрупкая сердцевина. Они слишком влюблены в свою жизнь, чтобы увидеть очарование в превращении в кого-то другого. Они, как и гномы, застоялись, зациклились на самих себе.

Вспомнив о Маннфреде, он снова задумался, куда же бежал его ученик. Он послал за ним тамплиеров Дракенхофа, но Маннфред ускользнул от них. Теперь он затерялся в мире, делая неизвестно что.

«Желаю тебе всего хорошего, парень. Может, ты наконец научишься чему-нибудь на своих ошибках».

Влад с гибкостью змеи отклонился назад, избегая удара черного клинка. Потом, распрямившись, пронзил насквозь наглого демона. Тот повис на его руке, слабо царапая по ней когтями. Презрительно фыркнув, Влад отшвырнул тварь.

Услышав металлический скрежет, вампир повернулся и увидел еще одного своего бывшего протеже, Бальтазара Гельта — тот сражался бок о бок с Лилеат. Они объединили чары, выпустив на несшуюся к ним стаю псов вихрь расплавленного железа. Нескольких чудовищ ураган разнес в клочья, но многие прорвались, хотя их медные ошейники и раскалились добела. Один из псов, разинув слюнявую пасть, прыгнул на бывшую богиню. Толчок сбил ее с ног, а Гельта отвлекли другие враги, и помочь он не мог.

Влад мигом оказался рядом. Перехватив на лету взвившегося демона, он резко рванул его вниз, и пока тот пытался выпрямиться, располосовал ему глотку. Выдернув клинок и развернувшись, он одним движением разрубил пополам вторую тварь. Оставшиеся псы все разом с лаем помчались к нему, забыв о Гельте и эльфийке, как и надеялся Влад.

Он убивал быстро и эффективно, неистовствуя среди стаи подобно темной молнии. С каждым его ударом очередной пес падал наземь мертвым. Когда последний, жалобно заскулив, обмяк, вампир отступил и помог Лилеат подняться.

— Ты… спас меня, — проговорила она.

— В наши трудные времена каждый делает, что может, — ответил Влад и поклонился Гельту: — И разве мы не союзники? Поклявшиеся защищать друг друга от общего врага?

— А как насчет твоего хозяина? — осведомился Гельт.

Колдун начертил посохом дугу, и воздух наполнился сверкающими серебром осколками, отбросившими назад стаю кровопускателей. Влад обернулся.

Нагаш стоял в одиночестве, в самом сердце аметистового вихря, окруженный грудами иссохших, дымившихся трупов демонов. Над ним, танцуя в потоках вызванных им противоестественных ветров, кружились обломки костей и лохмотья плоти. Воздух вокруг загустел от обилия завывавших духов. Демоны падали по малейшему жесту Великого Некроманта.

— Нагаш в помощи не нуждается. — Влад пожал плечами.

— Не нуждается, — пробормотала Лилеат.

Она была бледна, и Влад чувствовал запах страха, исходивший от нее и от Гельта. Даже Воплощения, похоже, не застрахованы от ужаса, внушаемого Бессмертным Царем.

— И не он один, — добавила эльфийка.

Она посмотрела вверх. Влад проследил за ее взглядом.

Над их головами кружил черный дракон Малекита, дыша на скопления демонов темными ядовитыми парами. И там, куда падала тень дракона, поднимались сумрачные силуэты самого Малекита, которые уничтожали любое создание, посмевшее встать против них.

Потом воздух колыхнулся от грома и жара, и Влад ощутил на языке медный привкус крови: сверху на поляну посыпались ревевшие фигуры крупнее любого кровопускателя и застучали по земле, точно кулаки самого Кхорна. Влада едва не сшибло с ног, Лилеат, вскрикнув, упала, и только опиравшийся на посох Гельт устоял.

— Кровожады, — произнес чародей, пока Влад в очередной раз поднимал Лилеат, и резко свистнул.

Ответом ему было заливистое ржание мчавшегося вниз на поляну пегаса.

— Больше того, — прошипела Лилеат. — Это Кровавая Охота — кровожады Третьего Сонма.

— Как будто это должно меня заботить, — хмыкнул Влад. — По мне так один демон ничем не лучше другого.

— Тоже самое можно сказать о вампирах, — заметила Лилеат.

Влад взглянул на нее — и улыбнулся.

— Признаю свою ошибку. Я… Берегись!

Он схватил Лилеат за руку и дернул в сторону, подальше от рухнувшей на поляну огненной птицы Карадриана, обвитой хлыстом одного из кровожадов. Воплощение Огня вылетел из седла и кувырком покатился по полю боя.

— В сторону! — крикнул Гельт.

Чародей ухватился за гриву своего пегаса и, подтянувшись, забрался на проскакавшего мимо Влада и Лилеат зверя. Захлопав гигантскими крыльями, пегас взмыл в воздух и помчался к упавшему Воплощению, вокруг которого уже смыкалось кольцо демонов. Владу хотелось присоединиться к Гельту, но врагов было предостаточно и поближе.

Кроме того, вампир понимал, что у Гельта все под контролем. Колдун набросил на пикировавших кровожадов золотые воздушные цепи, одной силой воли оттаскивая врагов от товарища-Воплощения. Карадриан поднялся на ноги с алебардой в руке, и пламя поднялось вместе с ним, потянувшись к ревевшим демонам, которые сопротивлялись магии Гельта.

Влад отпрянул от метнувшегося к нему кровопускателя. Эти существа напоминали ему самых свирепых представителей его собственного рода — одни дикие инстинкты и ни мастерства, ни ловкости. Он дрался спиной к спине с Лилеат, и меч его взимал смертельную дань с кровопускателей, что наскакивали на него и даже не помышляли о самосохранении. Лилеат вскинула руку, и с ладони ее сорвались стрелы холодного лунного света, от которых плоть демонов дымилась и спекалась.

— Хороший удар, миледи, — рассмеялся Влад. — Мы еще можем взять верх!

— Мы в меньшинстве, брат, — сказал Теклис, отбивая посохом клинок демона.

Тот, споткнувшись, потерял равновесие, и меч эльфа, войдя в бок твари, пронзил ее подлое сердце. Когда же Теклис вытащил клинок из тела врага, существо рассыпалось, точно прогоревшее полено. Рука эльфа болела, пот разъедал глаза.

— Их слишком много. — Он никак не мог отдышаться.

— И что, по-твоему, я должен сделать? Я их убиваю так быстро, как только могу, — огрызнулся Тирион.

Он одним взмахом обезглавил кровопускателя, повернулся, поднес ко рту два пальца и громко свистнул.

— Зовешь своего жеребца? Решил покинуть нас так скоро? — прорычал Малекит. — Кем-кем, а трусом я тебя не считал никогда.

Черные побеги, вырвавшиеся из тени Вечного Короля, пронзили стаю с воем вспрыгнувших на помост сов-демонов.

— Нет — он прав. — Теклис изо всех сил старался держаться прямо. — Нас мало, а их много. Нам надо двигаться и рассыпаться, иначе нас просто захлестнет. Заставим их разделить силы, приведем их к самым мощным Воплощениям. Уничтожим врага по частям.

Малекит хмыкнул и посмотрел на распростертую у его ног Алариэль. Вечная Королева все еще не очнулась.

— А как же она? — Голос его смягчился — впрочем едва-едва.

— Я буду охранять ее ценой собственной жизни, — ответил Теклис.

Вечный Король взглянул на него и глухо хохотнул:

— Уверен, она это оценит.

Затем он вскинул руку, и дракон — с ревом, от которого содрогнулась поляна, — спикировал к хозяину. Взмыв вверх на столбе из сплетенных теней, Малекит оседлал зверя. Тот снова взревел, а Малекит дико рассмеялся, когда дракон, врезавшись в одного из только что прибывших кровожадов, обвил того кольцами, подобно колоссальной черной змее.

Еще два кровожада подскочили к помосту, меся грязь мощными копытами. Один взвился в воздух, всего раз хлопнув кожистыми крыльями, и полетел на эльфов с оглушительным, пробирающим до костей ревом.

— Этот мой, — сказал Тирион.

Он вскинул меч, и вспышка очищающего света, сорвавшись с клинка, срезала демону крыло. Ошарашенный кровожад рухнул на помост. Оправиться он не успел: Тирион, перехватив меч двумя руками, вогнал клинок в череп твари. Но пока он высвобождал застрявшее лезвие, мимо него к Теклису промчался второй монстр.

Тот, стиснув зубы, резко вонзил посох в землю. Магия потекла сквозь эльфа наружу, к противнику. Все восемь ветров находились в его власти, и он управлял ими сейчас, бомбардируя демона янтарными стрелами, тернистыми зарослями, яростным звездным светом и палящим пламенем. Ослепленный, окровавленный, обожженный враг рухнул на помост и больше не шевелился. Теклис встретился взглядом с Тирионом, и тот коротко кивнул.

Развернув своего жеребца, Мальхандира, Тирион поскакал сквозь давку боя, сшибая псов-демонов и топча кровопускателей. Приподнявшись на стременах, он, натянув поводья, повернул коня на восток, туда, где сражались император и Молотсон. Теклис мысленно пожелал близнецу удачи.

Каждая клеточка его тела болела, он чувствовал, как начинают угасать силы. У Воплощений были резервы энергии, которыми сам он не обладал, и сейчас Теклис почти исчерпал отпущенное ему. Он посмотрел вниз, на Алариэль. Эльф не знал, почему она лишилась сознания, но думал, что это как-то связано с прорывом демонического портала так близко к сердцу Атель Лорена. Тело и душа Воплощения жизни были сплетены с живым миром. Открытие такого портала для нее, вероятно, ощущалось как раскаленный докрасна клинок, вонзившийся в плоть.

На Теклиса упала тень, и он в ужасе заметил еще одного кровожада, который несся на них с Алариэлью. Забыв об изнеможении, он выбросил вперед руку, метнув в демона лазурную молнию. Раненая тварь взревела, но не упала. Демон приземлился на помост, и древнее белое дерево затрещало под его копытами. Смердящее кровью и падалью чудовище нависло над эльфом. Теклис вскинул посох, призывая новые молнии.

Кровожад, завизжав, шагнул к нему и взмахнул секирой. Лезвие вонзилось в помост, на волосок разминувшись с эльфом. Теклис отпрянул, упал и, еще не успев подняться, увидел, как секира снова несется на него. Он поспешно выставил перед собой посох, прекрасно понимая, что тому не защитить его.

Лезвие топора застыло в считаных дюймах от эльфа. Кровожад, издав сдавленный крик, отшатнулся. Глаза Теклиса расширились: густые усики-побеги обвили крылья, ноги и руки твари. За спиной демона он увидел привставшую на одно колено и прижимавшую ладонь к помосту Алариэль. Доски вспучивались и трескались, выпуская все новые и новые побеги, которые оплетали дергавшегося демона. Рычавшая бестия ворочалась и отбивалась, но, если рвался один завиток, другие лишь сжимались еще туже.

— Это мои владения, тварь, — Алариэль поднялась на ноги, — и тебе тут не рады.

Она сжала кулак, и кровожад завопил от боли: корни вдруг впились в его плоть. Когда рев демона достиг пика, эльфийка разжала кулак и развела пальцы. Секунду спустя упругие побеги разорвали содрогавшегося кровожада в клочья. Куски демона еще шлепались на помост, а Теклис уже поднялся.

— Алариэль, я… — начал он.

— Тихо. — Эльфийка отвернулась, озирая руины, в которые превратилась поляна. Лицо ее исказилось от горя и гнева. — Лес кричит. Он увяз в бесконечном ночном кошмаре. Его надо разбудить, — Алариэль вскинула руки. — Проснись и сражайся!

И Теклис не поверил своим глазам, когда это случилось.

Все произошло быстро. Сперва возник звук — глубокий и звонкий, подобный рокоту далекой лавины. Потом деревья вокруг поляны зашевелились, задвигались, вырвали из вязкой земли корни, кора их изогнулась, складываясь в полузабытые формы. По одному, по двое — древние стражи Атель Лорена встряхнулись, разбуженные зовом Вечной Королевы. Земля задрожала от ярости, невиданной с тех дней, когда сюда еще не явились эльфы, ибо лес зашагал.

Сперва тяжело, потом все быстрее и быстрее корявые ступни пробудившихся древолюдов топтали дерн, неся ожившие стволы в бой с хищными демонами. Они вырвались из леса на поляну со всех сторон и со скрипучим ревом набросились на врага. Кровожады и псы-демоны летели кувырком, древесные ноги давили их, и меднокожие джаггернауты сплющивались, как пустые жестянки, под напором вступивших в бой с захватчиками древних стражей леса. Демонов раскидало, как сухостой, подхваченный бурей.

Теклис с благоговением смотрел, как впервые за тысячелетия просыпается Атель Лорен. Он был столь же прекрасен, сколь и ужасен — этот освобожденный лес, такой же — только по-своему — могущественный, как Темные Боги, и такой же смертоносный.

Продвижение древолюдов замедлялось только там, где они сталкивались с кровожадами. Гигантские демоны были воплотившимися осколками гнева Кхорна, а древолюды — щепками великой души Атель Лорена. Подобного сражения не случалось со времен первого вторжения Хаоса. Демоны помельче гибли десятками среди битвы титанов, и даже Воплощения были уязвимы для ярости этих существ. Теклис видел, как Архана едва не прихлопнуло крыло кровожада, а мгновение спустя его брата чуть не раздавил рухнувший древолюд.

Грохот грандиозной битвы перекрыл оглушительный рев. Вскинув голову, Теклис увидел, как на него с Алариэлью пикирует враг, огромный, черный, ужасный. Один из древолюдов взобрался на помост, желая отогнать нового противника. но древнее существо оказалось пришельцу не ровней. Гигантский молот, покрытый символами разрушения, разнес руку древолюда, превратив ее в облако обугленных щепок. Страж покачнулся, и тут в его толстую кору глубоко вонзился огромный топор. Древолюд со стоном упал, а секунду спустя его голова исчезла под копытом кровожада, вспрыгнувшего на помост перед Теклисом и Алариэлью.

— Ка’Бандха из Третьего Сонма, Псарь Кхорна, приветствует вас, — пророкотало существо. — Повелитель Черепов предъявляет права на этот лес и все скальпы в нем, и я с удовольствием соберу для него эту дань.

Демон шагнул вперед, навис над эльфами и поднял молот.

— Готовьтесь, ибо смерть ваша пришла…

Королевская Поляна, Атель Лорен

Теклис смотрел на демона и чувствовал, как ледяные пальцы ужаса сжимают его сердце. Имя Ка’Бандхи было ему известно, оно неразрывно связывалось со множеством кошмарных пророчеств и мрачным будущим. Псарь Кхорна преследовал добычу в безбрежном океане вечности и последний раз появлялся в этом мире еще во время прошлой великой войны с Хаосом, когда Теклис помог человеческому вождю, Магнусу, спастись от когтей Кровавой Охоты.

Как и тогда, много веков назад, Теклис призвал молнию и метнул ее в ухмылявшуюся морду проклятия. Зигзаг трескучей энергии вонзился в Ка’Бандху; шипящая магия поползла по броне демона, искры заиграли на его рунной короне. Ка’Бандха утробно захохотал и начал атаку.

Наперерез демону бросились еще два древолюда. Они передвигались огромными прыжками, от которых трещал помост. Одного Ка’Бандха перерубил, не замешкавшись, но второй обрушил на спину демона оба кулака, и монстр рухнул на одно колено. Ка’Бандха, взревев, повернулся к противнику, не обращая никакого внимания на молнии, которые продолжал метать Теклис. Древолюд стиснул толстые запястья чудовища перевитыми лозами пальцами.

Долгую секунду два существа стояли почти неподвижно, меряясь силами. Но Теклис понимал, что это соперничество не продлится вечно. Как бы ни был силен страж, демон все же сильнее его. Эльфийский маг протянул руку, пытаясь поймать тонкие пряди Гхура, пронизывавшие поляну. Ветер Зверей едва ощущался здесь, и все же им можно бы было управлять — если бы у самого Теклиса оставались ресурсы. Ухватив нить, эльф вплел ее в древолюда, придавая ему новые силы, — и пошатнулся, но Алариэль поддержала его.

Ка’Бандха, медленно теснимый противником, глухо заревел, разинул клыкастую пасть — и выблевал поток багрового пламени прямо в лицо древолюда. Огонь мгновенно охватил древнего стража, и Ка’Бандха освободил руки, стряхнув с них тлевшие уголья. Затем кровожад повернулся к Теклису и Алариэли; с челюстей его капала кипящая слюна.

— За эту наглость я заберу ваши черепа, маленькие эльфы, — прорычал демон.

Объятый нараставшим ужасом Теклис не мог оторвать глаз от бестии. За всю свою жизнь он сталкивался с несметным числом демонов — и одерживал верх над каждым. Но эта тварь казалась устойчивой ко всему, что бы он ни швырял в нее.

«Неужели все? — подумал эльф, когда тень чудовища упала на него. — Неужели пришла пора расплачиваться?»

Похоже на то — слишком долго Теклис дразнил богов, и вот наконец они обратили на него внимание.

Секира Ка’Бандхи сверкнула, и Теклис инстинктивно вскинул посох. Сила удара едва не впечатала его в помост, боль разлилась по рукам и плечам. Магия еще защищала его, но долго ему не продержаться. Он оглянулся крикнуть Алариэли, чтобы та бежала.

Игнорируя его панический возглас, Вечная Королева подняла посох. Посох самой жизни завертелся над ней, превратившись в мерцающий ореол всех цветов разом — и ни одного конкретно. Колючие лозы вырвались из изломанных досок помоста, пытаясь оплести Ка’Бандху, как уже связали другого демона. Однако, в отличие от предыдущего монстра, Ка'Бандха с легкостью вырвался из живых зеленых силков, не обращая внимания на многочисленные раны, нанесенные ему при этом растениями.

Молот кровожада понесся на Алариэль. Теклис вскинул руку, и между Вечной Королевой и оружием демона сгустился мерцающий щит магической энергии. Теклис застонал, все тело его тряслось от перенапряжения. Ка’Бандха занес молот для второго удара.

— То, что Псаря Повелителя Черепов так просто отвлечь от истинной жертвы, плохо говорит о самом господине, — раздался чей-то голос.

Ка’Бандха, опешив, развернулся. Глаза Теклиса расширились: на ступени помоста тяжело приземлился Смертельный Коготь. Восседавший на грифоне император манил Ка’Бандху руноклыком.

— Известно, что ты когда-то являлся за Магнусом Праведным, но забрать его тебе не удалось. Твой бог наказал тебя за это, тварь?

Ка’Бандха зарычал.

— Да, я упустил череп одного человеческого императора. Но твой вполне сгодится на замену, — прошипел кровожад, потрясая секирой.

Однако Смертельный Коготь, пришпоренный императором, уже несся на противника пернатым пушечным ядром. Грифон врезался в демона, впился клювом в горло Ка’Бандхи, раздирая когтями руки кровожада.

Теклис оттащил Алариэль подальше от ревевших и рычавших существ, которых бросало по помосту из стороны в сторону. Грозный император крепко держался в седле, нанося мечом удары демону.

— Глупец, — пробормотал Теклис. — Без силы Азира он ничто перед таким чудовищем.

— Он глупец, но храбрец. Он выигрывает для нас время, и мы должны этим воспользоваться. — Алариэль подняла посох. — Я чувствую Дурту, он меньше чем в лиге отсюда, и он приближается.

Теклиса пробрал озноб. Если какое-то создание Атель Лорена и могло сравниться с Ка’Бандхой силой чистой ненависти, так это древний древолюд, известный как Дурту. Несказанно могущественный, несмотря на старые шрамы, избороздившие его тело, — наследие давних противоборств с гномами, — Дурту был олицетворением лесного гнева.

— Дурту придет не один, — продолжала Алариэль. — У нас в лесу три армии, и сейчас они уже знают: что-то случилось. Нам нужно только продержаться до их прибытия.

— И как ты предполагаешь это сделать? — спросил Теклис.

Алариэль не ответила — просто вскинула над головой посох. Теклис отпрянул от взвихрившегося вокруг нее Ветра Жизни и почувствовал, как загудели его кости, откликаясь на новый, обращенный в этот момент к лесу призыв Королевы. Древолюды, не дравшиеся в этот момент с врагом, начали стекаться к центру поляны. Там они запускали корни глубоко в почву и сцеплялись ветвями, создавая живую изгородь.

К ним спешили присоединиться другие древолюды, подхватывая по пути Воплощений и их советников, которым не посчастливилось найти себе скакунов или которые не умели летать. На глазах Теклиса древолюд оторвал от земли гнома, Молотсона, и, не обращая внимания на яростную ругань кователя рун, понес его в сомнительную безопасность растущего бастиона. Теклис схватил за руку Алариэль.

— Идем, нам надо туда, — настойчиво поторопил он Королеву.

— А как же человек? — спросила она.

Теклис обернулся, разыскивая императора, и выругался, обнаружив, что худшие его страхи оправдались. Ка’Бандха оправился от атаки грифона и уже ранил животное, оттеснил его назад и едва не вышиб императора из седла. Но кинуться на помощь эльф не успел — кровожада окутала клубившаяся тенями туча. Каждая крупица тьмы вгрызалась в плоть демона, извлекая из глотки ошеломленного Псаря Кхорна болезненный визг. А когда кровожад пошатнулся, слепо молотя тени, Теклис увидел скакавшего к демону Тириона с мечом в руке. Полыхнула вспышка, демон завопил снова, а Тирион пронесся дальше, прочертив клинком на теле твари тут же набухшую ихором полосу.

Император взглянул в сторону эльфа, и Теклис приглашающе махнул ему. Карл Франц замешкался, словно не желая покидать битву, но потом кивнул, натянул поводья, заставив огрызавшегося грифона оторваться от противника, и понесся к эльфам. Пролетая над помостом, зверь растопырил когти и подхватил пару эльфов.

Они уже приближались к живом изгороди древолюдов, когда страшный треск известил о прибытии последних сил Ка’Бандхи. Теклис в ужасе смотрел, как вырвались на поляну гигантские, пышущие немыслимым жаром и ощетинившиеся пушками механизмы из сверкающей меди — они стучали поршнями, изрыгали огонь и крушили все вокруг. Воющие ядра разносили древолюдов в щепки, и в лесу уже бушевал пожар. Алариэль корчилась в когтях грифона, страдая от боли Атель Лорена как от своей собственной. Смертельный Коготь приземлился, и ограда вокруг них содрогнулась.

Воплощения еще не собрались. Столб пульсирующего аметистового света отмечал то место, где дрался — по-прежнему в одиночестве — Нагаш, безразличный к другому, более масштабному сражению. Влад фон Карштайн пытался освободить Молотсона из-под перекореженных обломков древолюда, несшего гнома. На стража леса сзади напал кровожад, и теперь вампир отчаянно бился с демоном. Лилеат нигде видно не было.

Пронзительно заржав, пегас Гельта врезался в землю и неуклюже перекатился, тщетно лягая вцепившихся в него демонов. Кровопускатели верещали и шипели, а Гельт, прижатый к земле туловищем бившегося жеребца, испепелял врагов потоками расплавленного металла. Теклис поспешил на помощь чародею. Над их головами резко развернулась огненная птица Карадриана, поскольку Воплощение Огня заметил группу демонов, уже штурмовавших изгородь древолюдов. Теклис за шкирку выдернул Гельта из-под пегаса в тот момент, когда колдун метнул в гущу кровопускателей лазурное копье волшебной энергии.

— Времени слишком мало. — Императору приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот кошмарных механизмов и предсмертные вопли деревьев. — Если мы не успеем бежать, то потеряем все. Даже если мы выживем в этом бою, мир все равно погибнет.

— И что, по-твоему, я должен сделать? — прорычал Теклис.

— Используй магию! Перенеси нас в Мидденхейм, пока хоть кто-то из нас еще в состоянии бороться, — сказал император и повел мечом. — Даже если нас будет немного, этого, возможно, хватит, чтобы помешать Всеизбранному положить конец всему.

— Я уже говорил тебе, у меня недостаточно сил для подобного перемещения. И, даже если бы у меня и получилось, такой выброс магии настолько близко к Мидденхейму может вызвать ту самую катастрофу, которую мы хотим предотвратить, — возразил Теклис. — Этого делать нельзя!

— Тогда что предлагаешь ты? — рявкнул император. — Демоны будут валить и валить, пока весь лес не превратится в золу, и мы заодно. У нас нет больше времени, Теклис. Сейчас — или никогда.

— Я… я… — Теклис заколебался.

Он потряс головой. Он устал. Так устал. Мир давил на него со всех сторон, мысли текли вяло и нехотя. Столько всего он не предвидел, столько ошибок совершил. Что, если он сделает еще одну? Пытаясь спасти мир, не ускорит ли он его кончину? Он посмотрел на Алариэль, но она, бледная и напряженная, лишь покачала головой. От нее помощи не будет. Эльф поискал взглядом Тириона — уж брат-то знает, что делать. Тирион всегда был уверен в правильности выбранного пути.

«Только вот выбирал-то не он. Никогда не выбирал, — прошептал голос в голове мага. — В конечном счете это всегда был ты. Твои решения, твои принципы, твоя уверенность. Но твоя холодная, непостижимая логика в итоге подвела тебя как раз тогда, когда ты больше всего нуждаешься в ней».

А бой вокруг продолжался. В смятении оглядываясь в поисках ответа, Теклис видел мельком сцены, полные героизма и отчаяния. Он видел одинокого несгибаемого Нагаша, который, подобно черному железному столбу в багровом море, противостоял сотням визжавших демонов. Видел Тириона и Малекита, все еще дравшихся с Ка’Бандхой. Видел, как по ту сторону продолжавшей утолщаться живой стены Карадриан выпрыгнул из седла, приземлившись на корпус одной из демонических машин, пробил алебардой медную обшивку и швырнул внутрь сгусток очищающего пламени. Видел, как, бросаясь на защиту Вечного Короля, погибают новоприбывшие эльфы. Видел, как оседает со стоном древолюд, убитый огнем проклятого механизма.

На плечо его легла чья-то рука, и он обернулся. Ему нежно улыбалась измазанная кровью и сажей Лилеат.

— Способ есть, — сказала она. — Мое тело смертно, но сила бога все еще течет в моих венах и моей душе. С ними ты сможешь сделать то, что должен.

Теклис уставился на нее. За его спиной император пробормотал:

— Невинная кровь…

Лилеат хрипло рассмеялась.

— Я давно уже не невинна, король унберогенов. Как и ты, как и любой из нас. Мы оказались здесь сейчас потому, что мы — единственные, кто достаточно силен, чтобы противостоять буре. — Она ласково погладила Теклиса по щеке. — Я лгала, я предавала. Я обрекала невинных на смерть и посылала храбрецов на погибель, чтобы предотвратить конец, нависший над нами. Я делала то, что требовалось, и если кровь моего сердца — ключ к победе, то я отдам ее.

— Ты умрешь, — выдавил Теклис и схватил ее за руку.

— Все мы когда-нибудь умрем, сын моего сына. Это Рана Дандра, конец всех рассказов и песен. Я лучше умру во имя благой цели, чем утону в ужасе.

— Ты Лилеат Лунная. Твой голос вел меня с самого детства. Когда я пытаюсь вспомнить мать, то вижу твое лицо. И слышу твой голос, — прошептал Теклис. — Не проси меня об этом, моя богиня. Разве мои руки недостаточно запятнаны кровью?

Он закрыл глаза, продолжая сжимать ее ладонь. Грохот боя стал приглушенным и словно исчез вовсе.

— Если ты действительно любишь меня, мой прекрасный Теклис, то окажешь мне эту последнюю милость, — сказала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Я не чувствую свою дочь, не чувствую свою любовь, Теклис. Я потеряла все. Я хочу обрести покой.

— Он сделает это, — произнес император.

Теклис отпустил Лилеат и резко обернулся. Вокруг его стиснутых кулаков потрескивали молнии.

— Не тебе говорить за меня, вожак обезьян. Если бы твой народ делал то, что должен, ничего из этого не случилось бы.

— То же самое можно сказать и о твоем народе, — заметила Лилеат.

Теклис, беспомощный, вновь повернулся к ней.

— Он прав. Времени нет. Сердцем ты понимаешь, что этот путь — твой.

Теклис хотел возразить, но слова его потерялись в крике одного из составивших изгородь стражей. Поток пламени демонической машины вырвал древолюда из земли и отбросил назад. Лесной страж упал, дымясь и корчась. Вновь накатил шум битвы — каждый звук слышался поразительно отчетливо. Этот грохот был стоном умиравшего мира.

— Что я должен сделать? — спросил эльф.

Лилеат вложила ему в руку кинжал и опустилась на колени.

— Только не быстро, — сказала она. — Когда душа покинет меня, с ней улетит и моя божественность, а значит, и то преимущество, которое ты можешь получить. Моя смерть должна быть медленной. Безупречной. — Она поймала руку Теклиса и направила острие кинжала к точке чуть левее грудины. — Сюда, — мягко сказала женщина и печально улыбнулась. — Ты готов?

— Нет, — выдохнул Теклис — и вонзил клинок со всей силой, какую только смог собрать.

Лилеат, оцепенев, застонала. Она начала заваливаться вперед, и эльф, упав на колени, подхватил ее. Кровь залила его мантию; каждый ее вздох, неглубокий и хриплый, громом отдавался в его ушах. Угасавшая искра ее божественности плясала в темноте его разума, а маг старался удержать ее, не дать убежать. Несколько раз она ускользала от него, и Теклис запаниковал. Потом он почувствовал, как рука Лилеат легла на его затылок, — и овладел собой. Секунду спустя чья-то другая рука опустилась на его плечо, и он услышал спокойный, ободряющий шепот. Новые силы наполнили его, и он всем своим сознанием, всем своим духом метнулся за зыбкой искрой силы.

Ощущая поддержку, он ухватил исчезавшую искру и жадно втянул ее, привязав к себе. Когда сила наполнила его, отгоняя прочь все сомнения и слабости, он почувствовал, как упала рука Лилеат, а тело ее, содрогнувшись один-единственный раз, застыло. На миг разум его воспарил высоко над Атель Лореном, и он увидел выстроившихся в боевом порядке смертных как мерцающие пятнышки света, что противостояли необъятному океану тьмы. Воплощения сияли ярче прочих, блеск их силы едва не слепил. Один лишь Нагаш излучал мрак, почти такой же непроглядный, как и существа, с которыми он сражался.

Теклис увидел Гельта: чародей укрылся за золотым щитом от наскакивавшего на него кровожада. Увидел, как Нагаш поймал демона на лету и стиснул его железной хваткой, кроша толстые кости. Увидел Ка’Бандху, высвободившегося из пут магии Тириона, Малекита и Алариэли и рванувшегося к Владу и Молотсону.

Увидел эльф и себя — стоявшего на коленях, баюкавшего тело Лилеат. Рядом застыл император, рука человека лежала на плече Теклиса, и эльф понял, кому принадлежал тот успокаивающий голос и откуда взялся внезапный прилив сил. Что-то скрывалось в непрочной оболочке плоти Карла Франца, что-то похожее разом и на божественную искру Лилеат, и на странный, свирепый огонек, тлевший в том человеке, Фолкере, — только куда более могущественное. Император поднял глаза, и Теклис понял, что человек видит его.

Нет, не человек. Карл Франц уже некоторое время не был человеком. Император медленно кивнул, и мысли Теклиса переключились со всех этих загадок на Мидденхейм. Его разум и дух растянулись, собирая разрозненные нити ветров магии. Не раздумывая, даже не слишком понимая, что делает, Теклис принялся торопливо сплетать их воедино. Последняя искра силы Лилеат угасала, и магия, которую он укрощал, грозила сокрушить его.

Немыслимая, невероятная боль пронзила его, но он продолжал яростно трудиться, борясь с болью и принесенным ею изнеможением. Заклятье, которое он творил, уже начало распутываться само собой. В отчаянии он потянулся всей своей магией к пятнышкам света, бывшим Воплощениями и другими воинами, бережно подобрал их и вплел их в ткань колдовства. За одним пришлось тянуться далеко-далеко на восток, оно сильно билось, сопротивляясь, но все равно присоединилось к остальным.

«Этого не хватит», — подумал эльф.

«Должно хватить», — ответил ему голос императора.

Эхо этого голоса еще не отзвучало в голове эльфа, когда завершенное наконец заклятье вырвалось из его ослабевших рук и понеслось прочь, к далекому тусклому свету Мидденхейма. А совсем изнемогший Теклис обмяк, провалившись во тьму.

Где-то еще, какое-то время спустя

— Проснись, эльф.

Теклис застонал. Резкая боль пронзила тело, и глаза сами собой распахнулись. Очнулся он с криком на губах, сморгнул слезы и поднял взгляд на знакомую фигуру, аккуратно извлекавшую когти из бедра Теклиса.

— Вот и мы. Снова среди живых, значит? — Маннфред фон Карштайн радушно улыбался Теклису сверху вниз, слизывая с пальцев кровь эльфа. — Держу пари, вы думали, что отделались от меня, а?

— Скорее, надеялись, — пробормотал Теклис.

Он не столько удивился, увидев вампира, сколько почувствовал отвращение. После побега Маннфреда Теклис больше всего боялся, что тот вернется в самое неподходящее время. И, судя по всему, именно так и случилось.

Маннфред, рассмеявшись, пнул эльфа — Теклис крякнул от боли.

— Где я? — прохрипел он через несколько секунд.

Лежал Теклис вниз лицом на холодном камне. В запястья врезались веревки, не давая ему встать. Единственный свет исходил от чадивших где-то над головой факелов; пахло кровью.

— А ты как думаешь, эльф? — Маннфред развел руками. — Разве не чувствуешь? Ты оказался в тени самого катаклизма. — Вампир ухмыльнулся. — Мидденхейм, маг. Ты в Мидденхейме.

— А почему здесь ты? — спросил Теклис, хотя и сам прекрасно знал ответ.

Именно Маннфред, пускай и неосознанно, запустил эту череду событий, а рок не столь милостив, чтобы лишить тварь возможности рассчитаться с недругами. «Ты здесь потому, что не имел выбора. Никто из нас не имел. Мы все подхвачены бурей», — подумал Теклис.

— А как мне не быть здесь? Увидеть конец тех, кто так жестоко предал меня — меня, явившегося по доброй воле, с открытым сердцем и пустыми руками. — Маннфред ухмыльнулся. — Я знал, что есть лишь одно место, куда ты придешь, эльф. Я знал это так же точно, как и то, что алчность Бе’лакора возобладает над его рассудительностью. — Он опустился на корточки и ухватил Теклиса за подбородок. — Но как ты попал сюда, вот что интересно… Ты пробил крышу храма Ульрика и шлепнулся прямо перед троном Всеизбранного. Я и не подозревал в тебе такой силы. Плохо, что она, похоже, покинула тебя…

— Замолчи, пиявка, — пророкотал голос кого-то, скрытого тенями, которые поглотили дальний конец обширного помещения.

Маннфред, вздрогнув, отступил — и низко поклонился, туже завернувшись в плащ.

— Конечно, господин мой. Простите недостойнейшего из своих капитанов за рвение. Сердце мое переполнено ядом аспида, и я…

— Я сказал, замолчи, — повторил голос.

На сей раз Маннфред действительно затих. Теклис услышал скрежет доспехов о кости, затем раздалось:

—Ну?

— Эльф обессилен, милорд, — доложил третий голос.

Теклис поднял глаза на выступившую из теней фигуру в плаще с капюшоном; в свете факелов поблескивали изгибы металлической маски. Говорил неизвестный подобострастно, плечи его сгорбились в вечном полупоклоне, и разило от него темными чарами. Теклис с неприязнью заметил в руках колдуна свои собственные посох и меч.

— Его магия покинула его. Такова судьба всех ложных творений.

Несмотря на сказанное существом, Теклис отнюдь не полностью лишился сил, но признаваться в этом не собирался. Он все еще чувствовал — вместе с горьким удовлетворением — присутствие Воплощений. По крайней мере некоторых из них он перенес в Мидденхейм вместе со многими их соратниками. К несчастью, в последние секунды заклятье вырвалось из-под контроля и разбросало всех по городу.

Кроме того, он чувствовал новый элемент. Ветер Зверей находился рядом. В прошлый раз Теклис боялся, что лишь вообразил себе его присутствие, но теперь был уверен: он насчитал все восемь Воплощений. И все восемь Воплощений находились здесь, в Мидденхейме.

— Думаю, не совсем, — пророкотал первый голос.

Он будто забавлялся, и Теклису очень хотелось съежиться. Чародей в маске чуть повернулся, вглядываясь во мрак.

— Я говорил тебе, дурень, — ухмыльнулся чародею Маннфред.

— Молчи, пиявка, или я посажу тебя на кол воронью на поживу, — произнес первый голос.

В густых тенях, за ямой с бурлящей кровью, на троне из черепов, установленном у дальней стены зала, восседала — или, скорее, полулежала — крупная, тяжеловесная фигура. Вот фигура поднялась; лицо вставшего скрывал золотой шлем.

— Ты проделал долгий путь, чтобы умереть, эльф, — сказал Архаон. — Но не отчаивайся. Мир ненадолго переживет тебя.

Конец Мира

Осень 2528

Ульриксмунд, Мидденхейм

Фаушлаг накрыли злые красные сумерки. Странные молнии кололи небеса на грани, а улицы кипели активностью. Война снова пришла в Мидденхейм; только теперь в осаде оказались слуги Всеизбранного, и сражаться им приходилось на многих фронтах.

В один из фронтов превратился центр Ульриксмунда, неподалеку от храма Ульрика. Карадриан, Воплощение Огня, Избранный Азуриана, не терял времени даром, гадая, как он перенесся из Атель Лорена на разоренные улицы человеческого города или что случилось с другими Воплощениями. На самом деле у него и времени-то не было хотя бы задуматься об этом.

Едва ураган магии, бушевавший вокруг него и тех, кто оказался рядом, утих, эльфы обнаружили, что их атакуют кургане — с топорами и в черных доспехах. Объятый огнем клинок Феникса с шипением вошел в грудь завывавшего северянина, разрубив того на две мигом почерневшие половины. И прежде чем острие клинка врезалось в залитую кровью мостовую, Карадриан развернулся и обратным ударом ловко вышиб мозги второму варвару.

Огонь полз по его худым конечностям, волосы потрескивали, окружая голову пламенным ореолом. Шлем Карадриан потерял еще в Атель Лорене, но это не имело значения. Он двигался стремительно, и клинок Феникса был продолжением его ладони. Эльф вскинул древнюю алебарду и резко развернулся, позволяя рукояти оружия выскользнуть из его пальцев, а лезвию — запеть в полную силу. Когда эльф завершил поворот, вокруг него окровавленной грудой упали тела северян. Подобрав оружие, он притянул его к себе, остановился, а потом, сделав выпад, пронзил прыгнувшего на него слюнявого пса Хаоса.

Отшвырнув умирающую тварь, капитан Гвардии Феникса, избрав оборонительную тактику, отступил к другим эльфам. Сутры Азуриана мелькали в его голове, пока он оценивал силы и слабости преследовавших его врагов. «Солома на ветру», — решил он наконец. Нет, не надменность привела его к этому заключению, хотя когда-то, возможно, так бы и случилось. В свое время он был заносчив и твердо уверен в собственном превосходстве. Потребовался бог, чтобы приструнить его, показать ему его истинное место: показать, что то, что ты жив, еще не означает, что ты по-настоящему живешь, и то, что ты умеешь говорить, еще не означает, что тебе следует это делать.

«Прежде чем начать ходить, ты должен ползать, мальчик, — наставлял Азуриан, и голос его поднимался из пламени в священных Покоях Отведенных Дней. — Я научу тебя, хотя со временем ты, возможно, пожалеешь об этом».

Что ж, так все и случилось. Уроки начались в тот день — и неопытный, ехидный мальчишка стал если и не лучше, то по крайней мере терпимее.

Он дал знак лучникам своего малочисленного отряда, приказывая открыть огонь. Стрелы свистнули над головой, и передние шеренги курган упали. Остальные в беспорядке отступили. Теперь, когда первый импульс — убить врага — сошел на нет, северяне, похоже, признали тот факт, что противник вдруг материализовался посреди их войска. Но долго колебаться они не станут. Они придут снова — и просто задавят эльфов числом.

Карадриан посмотрел на запад, в сторону отвалов шлака и гор земли, которые находились у него за спиной, когда он только-только прибыл. Над тем участком висели огромные тучи дыма и сажи, и эльф вспомнил насмешки Бе’лакора насчет артефакта, который ищет Архаон. Карадриан нахмурился, жалея о том, что больше не слышит шепота Азуриана. Азуриан, как и все боги, уже мертв. Но его слуги сделают все, что смогут, — без него, но его именем. Даже если это означало лишь достойную смерть.

Между разрушенными зданиями, возвышающимися вокруг них и над ними, заметались рев и крики. Кургане перегруппировывались. Вожди и чемпионы восстановят порядок, и через несколько секунд враг снова двинется в атаку.

Никогда еще собственная участь не казалась Карадриану такой тяжелой. Даже сила, запертая в его теле, не гарантировала выживания; как-никак, эта сила, грубая ярость Акши, в итоге пожрала Унгрима Железного Кулака.

«Так что ж, таков будет и мой конец? — подумал эльф. — Меня поглотит пламя, как Аштари?»

Карадриан поднял глаза и увидел парившую почти над самыми головами эльфов огромную огненную птицу. Она клекотала. Такие с давних пор селились среди Огненных Шпилей Ултуана, откладывая яйца меж гигантскими алебастровыми столбами, там, где вечно трепетало магическое пламя. Но Ултуан уничтожен, Огненных Шпилей больше нет, и новых фениксов уже не будет. Тень Аштари пронеслась над эльфом, и его омыла волна печали. Крик птицы пробирал до костей. Нет, не будет больше фениксов.

Но они еще могли ярко вспыхнуть — один, последний раз перед смертью.

«Да. Мы все можем вспыхнуть». Мысль скользнула в сознание, как когда-то — шепот Азуриана. На миг эльфу показалось, что бог все еще жив. «Разделенный огонь не слабеет. Нет, он лишь набирает силу». Карадриан едва не рассмеялся, настолько простым оказалось решение. Что толку запирать огонь в одном воине, если он способен передать свою силу многим? Эльф вскинул клинок Феникса и почувствовал, как забился внутри него Акши в поисках свободы. Перехватив алебарду, Карадриан вонзил ее в землю.

«Теперь ты не связан, — подумал он, — иди, множься, дари им свою силу».

Пламя поднялось вокруг Карадриана, облизывая и поглощая оказавшихся рядом с ним эльфов. В этот момент кургане и ринулись в атаку.

Едва северяне понеслись на противника, Акши полыхнул — и разделился на тысячи жарких языков. Огонь побежал по рядам крошечной армии, и живое пламя заплясало на лезвиях клинков и в глазах воинов, где бы те ни были рождены, в Ултуане, Атель Лорене или Наггароте. Утомленные тела и измученные души налились новой силой, и бойцы торжествующе завопили. Карадриан выпрямился по весь рост, вскинув над головой клинок Феникса. Глядя на приближавшегося врага, последний капитан Гвардии Феникса улыбался.

— Именем Азуриана, — произнес он, впервые за много веков повысив голос, чтобы его услышали все, — и ради всего нашего народа… вперед!

Переулок, юго-восток Ульриксмунда

«Значит, ты еще жив, да?» — подумал Малекит, заметив огненную вспышку над крышами Ульриксмунда. По мнению Малекита, из них всех Карадриан меньше всего годился на роль хозяина той силы, которая ему досталась. Куда лучше было бы, чтобы ее отдали кому-то более приспособленному для подобных вещей.

«Ладно, довольствуемся пока этим», — решил он, направляя фыркавшую от зловонного городского воздуха Серафон к далекому дыму. Он сразу узнал красноречивые свидетельства раскопок — ему приходилось наблюдать за подобными предприятиями. Сколько магических побрякушек извлек он сам из гор и ледников, вынужденный копаться в земле, как гном, в поисках легкого пути к силе, столь долго отвергавшей его?

— Жаль, я так и не додумался просто вырвать ее из Вихря, а, Серафон? — Он погладил драконицу по длинной шее.

Черный змей, ухнув, выпустил еще один испепеляющий клуб огня в переплетение улиц.

Малекит подался вперед, наблюдая за происходившим внизу боем. Его силы, какими уж они ни были, мчались по узким улицам, гоня перед собой скавенов. Крысолюды определенно удивились, обнаружив врага прямо у себя под носом, и Малекит, воспользовавшись преимуществом неожиданности, послал свой отряд с Вечной Стражей в авангарде на противника. В этом клубке улиц скавены не могли взять числом, и солдаты безжалостно истребляли их.

Скавены были отвратительными существами, едва ли стоящими того, чтобы обнажать ради них меч. Малекит ограничился тем, что посылал пускать тварям кровь свои тени, сам же он восседал в безопасности на Серафон. Дракон снова заухал и испепелил очередное мерзкое гнездо. Скавены, вереща, ринулись наружу, их грязная шерсть пылала. Малекит рассмеялся.

Но смех замер на его губах, когда он взглянул в небо. Что-то тяжелое прижималось к тучам, едва видимое, но совершенно непостижимое. Все веселье мигом покинуло Малекита. Как будто кожа мира слишком туго натянулась над гангренозной раной. Гнилостный смрад витал в воздухе, отравляя все, даже кровь в венах.

Воспоминания о другом таком же миге и другом таком же небе вдруг обрушились на него, и Вечный Король содрогнулся в своих доспехах. Однажды он, отчаянно рискуя, ступил в Царство Хаоса и вырвался на свободу лишь благодаря капле удачи и собственной силе воли. Небеса в том кошмарном краю, где время и пространство не имеют значения, кроме того, что дается им по прихоти помешанных богов, выглядели точно так же.

— Мир умирает, Серафон, — пробормотал он, поглаживая чешую дракона. — Все наши стремления, похоже, пошли насмарку. Как и обещала моя лживая матушка. — Он улыбнулся под маской. — Что ж, так тому и быть. Я король и встречу конец по-королевски. — Он откинулся назад, разглядывая бурлящее небо; плащ из теней развевался за его спиной. — Слушайте и запоминайте, хилые божки. Малекит, сын Аэнариона, последний истинный правитель эльфов, явился сойтись с вами на поле боя. И, как и мой отец до меня, я врежу свое имя в ваше сознание, так чтобы вы содрогались от одной мысли обо мне целую вечность. Я порушу ваши жалкие планы, низвергну ваших кровавых чемпионов, сожгу ваши храмы порочной терпимости и пройдусь по вашей чумной земле очищающим огнем.

Он вытащил меч из ножен.

— В конечном счете вы победите, потому что таков уж порядок вещей. Но я и последним вздохом своим отравлю вашу победу. Слышите вы меня? — взревел он, бросая слова воющим ветрам. — Я не пойду на погибель просто так. Я буду гореть черным солнцем, и прежде, чем падут мои знамена, вы узнаете, что такое страх. Я разнесу этот мир, перед тем как вы его получите. Клянусь!

Он взмахнул клинком, и магическая молния ринулась вниз, разрушая здания и подбрасывая высоко в воздух тела мертвецов. Небо покоробилось, и красное свечение потемнело.

Но Малекит уже не обращал на это внимания. Он нагнулся, подгоняя Серафон. Пусть все боги встанут у него на пути, если осмелятся. Он — Вечный Король, и мир этот — его. И он не отдаст его, не отдаст ез борьбы.

Ноймаркт

Архан Черный удовлетворенно наблюдал, как Крелл и Обреченный Легион несли дар смерти врагам Нагаша. На то, чтобы влить свою колдовскую мощь в великое заклинание, сплетенное Теклисом в Атель Лорене, ушли считаные секунды. Там была и еще одна вспомогательная сила, и они вместе укрепили заклятье и увеличили его охват, чтобы оно коснулось не только тех, кто находился в эльфийском лесу.

На улицы Мидденхейма перенеслась почти вся армия Нагаша, сорванная с сосновых утесов, чтобы присоединиться к хозяину в последнем бою. Да, последнем. Архан чувствовал это нутром, всеми костями, точно зуд на грани настоящей боли, — и радовался этому ощущению. Он поднял руку, чтобы коснуться отметины Вечного Дитяти на груди. Интересно, проявится ли в ближайшее время ее проклятие? Будет ли у него вообще шанс проявиться? Основание мира уже накренилось под ногами, и вскоре, возможно, оно проглотит их всех. Даже Нагаш, вероятно, не уцелеет. Впрочем, эту мысль он отбросил сразу, едва она пришла ему в голову.

«Забыться, — подумал он. — Уснуть наконец и уже никогда не просыпаться, не ступать больше на путь войны».

Он смотрел, как северяне, отяжелевшие от сна и эля, быстро умирают под топором Крелла.

«Радуешься ли ты концу, как я?» — размышлял он, наблюдая, как весело Крелл прорубает просеку в толпе врага. Это существо оставалось загадкой для всех живых, но Архан считал его зверем, сидящим на цепи колдовства Нагаша, созданием, не воплотившимся во что-то определенное. Сейчас он без раздумий и колебаний сражался с теми, кого, возможно, когда-то возглавлял. Нет, решил Архан. Нет, Крелл не станет радоваться окончанию дней кровопролития.

Впрочем, как, пожалуй, и остальные. Влад находился где-то в городе — он чувствовал черную душу вампира, пульсировавшую, точно блуждающий огонек, — и не собирался уступать забвению. Влад, такой же предатель, как и Маннфред, был, что хуже всего, гораздо умнее своего протеже. Когда наступит конец, когда Великий Труд придет к завершению, Влад встанет против Нагаша; иначе зачем он заискивает перед людьми и эльфами?

И не он один. Неферата тоже соберет сторонников и под своими знаменами поведет их на Бессмертного Царя. Эта мысль принесла Архану легкое удовлетворение… Он сам посоветовал Нагашу оставить ее смотрителем Сильвании — именно по этой причине. Пускай Неферата набирает свои армии мертвецов из самых ненадежных созданий. Полезно знать, кто окажется твоим врагом, когда настанет время.

— ИДЕМ, — произнес Нагаш.

Архан посмотрел на хозяина. Нагаш взирал на бойню так, словно та была не важнее собачьей грызни из-за объедков. Великий Некромант двинулся вперед, почти воспарив над землей, ибо души погибших на поле брани взмывали, присоединяясь к окружающей Нагаша свите. Архан последовал за ним, помогая хозяину поднимать на ноги убитых Креллом и его умертвиями, добавляя их к и без того солидной орде. Нагаш, похоже, намеревался утопить город в океане трупов.

Что ж, тактика эффективная, пускай и не слишком изящная. Архан взглянул на хозяина. Бессмертный Царь никогда утонченностью не отличался. Впрочем, в свое время он разбирался в некоторых хитростях, но теперь, похоже, отказался даже от этого. В каком-то смысле Нагаш был таким же, как Крелл, — то есть уже не человеком. И не личем, воскресившим Архана в Нагашиззаре, чтобы тот служил ему. Он стал чем-то иным, чем-то сродни богам старой Нехекхары. Огромной, неодолимой силой, направленной на далекую цель.

Воздух наполнился криками. Архан поднял глаза. В этой части Мидденхейма уцелело лишь несколько зданий, да и те были превращены в бараки для рабов. Архан заметил, что многие, если не все пленники одеты в изодранную выцветшую военную форму нескольких провинций. Когда поток северян хлынул за полуразвалившиеся ворота бараков, невольники восторженно завопили, но едва они увидели шаркавших за их тюремщиками мертвецов, радостные возгласы сменились криками ужаса.

— Не следует ли освободить их? Эти рабы могут пригодиться в предстоящем сражении, — сказал Архан, глядя снизу вверх на Нагаша.

Он знал, что другие Воплощения одобрят подобный поступок. Маленькие благодеяния — хороший способ покрепче привязать к себе союзников поневоле.

— ДА. ОСВОБОДИМ ИХ, — нараспев проговорил Нагаш, вытянул руку, и Архан почувствовал, как и поднимается Ветер Смерти.

Вокруг растопыренной ладони Нагаша заиграл аметистовый свет, и в зловонные бараки Ноймаркта потек темный огонь, лишая жизни все, чего касался. Вопли достигли пика и вдруг разом прекратились.

Но тишина продержалась недолго. Вскоре каждый труп в Ноймаркте поднялся на ноги и присоединился к все той же шаркавшей толпе. Мертвецы выбирались из бараков, вставали с мостовых и вливались в орду, продолжавшую тащиться по городу туда, где когда-то находился Великий парк. Архан ничего не сказал. Нагаш был его господином, и воля Архана никогда не принадлежала самому личу. Лучше спорить с бурей, чем с Бессмертным Царем.

В парке, среди сгоревших деревьев и оголенной земли, враг решил занять оборону. По мановению руки Нагаша толпа, качнувшись, остановилась. Архан окинул взглядом ряды стальных щитов на восточной окраине парка и скорчившихся за этими щитами воинов. В тылу «бастиона» громко выпевали заклятия чародеи, чертя в воздухе странные знаки, — и пространство становилось горячим и зловонным от колдовства.

Нагаш рассмеялся. Далекий хор сбился и умолк — хохот некроманта, перемахнув парк, вполз в уши и сердца врага. Это был жуткий звук, подобный хрусту заледеневших костей, ломающихся под сапогами.

Нагаш посмотрел на Архана; глаза его злобно сверкали. Он взмахнул посохом, указывая на последователей Хаоса.

— СМОТРИ, СЛУГА. ЕЩЕ РАБЫ, КОТОРЫХ НАДО ОСВОБОДИТЬ.

Опустив посох, Нагаш вновь послал своих мертвецов вперед — одной лишь мыслью.

— РАЗОБЬЕМ ЖЕ ИХ ЦЕПИ.

Район Паласт

Влад фон Карштайн поймал северянина за подбородок и рывком свернул ему голову. Шея человека сломалась с резким треском, и вампир вонзил клыки в горло умирающего. Закончив пить, он оттолкнул тело к прочим и тыльной стороной ладони утер рот. Вкус этой крови оказался отвратительным, но питательной она все равно оставалась.

Группа северян в зловонных мехах и черном железе удивилась не меньше, чем сам Влад, внезапно оказавшийся среди варваров. Он почувствовал пробужденную Теклисом магию, но о намерениях эльфа не догадывался — пока не очутился в толпе ошеломленных воинов. Оправился он первым — и перебил кучу врагов. Оглядевшись, Влад без труда узнал район Паласт, хотя его основательно «отделали» со времен последнего визита вампира в Мидденхейм.

— Ах, Джерек, старый дружище, ты бы зарыдал, увидев, как обращаются с твоим городом, — пробормотал он, оценивая ошеломляющие масштабы осквернения.

Даже Конрад, кровавый мясник, остался бы под впечатлением. Сады и дворцы, которые он так хорошо знал когда-то, сейчас пропали, точно были укрыты погребальным саваном.

Растерзанные подношения Богу Крови свисали со скользких от сукровицы деревьев или валялись, связанные, в фонтанах, пузырившихся алым. Тела раскачивались на виселицах или в клетках, тела были насажены на почерневшие от огня колья. Отдельные жертвы, еще живые, с выдавленными глазами и отрезанными языками, жалобно скулили. Даже Влад, который, как он думал, за века своей жизни повидал худшее, что мог предложить ему мир, испытывал, глядя на все это, отвращение. Здесь не было артистизма, боль оставалась бесцельной, а значит, Влад смотрел на грандиозное расточительство. А если уж он чего и не терпел, так это напрасных трат.

Вот что ожидало мир, если Воплощения проиграют. Он покачал головой, более чем когда-либо настроенный на то, чтобы довести их кампанию до конца. Он шел по пропитанным кровью садам, точно призрак, и нанес по пути не один милосердный удар, обрывающий страдания. Шум битвы эхом метался над кварталом, и все, кого он видел, — будь то вооруженный северянин или, что еще интереснее, бледнокожая эльфийка — бежали на юг.

Он последовал за ними на безопасном расстоянии, убивая только по необходимости, чтобы утаить свое присутствие, держась — когда представлялась такая возможность — стен или крыш. Доносившиеся до Влада звуки боя вселяли уверенность: в конце путешествия он отыщет своих союзников, хотя будут ли они в состоянии оказать ему помощь — это уже другой вопрос. Он проводил орду до самого сердца Мидденплаца, где глазам его предстала сцена впечатляющего побоища.

Взгромоздившись на верхушку сторожевой башни северных ворот, он наблюдал, как древолюды обмениваются грохочущими ударами с великанами-бестиями, а истошно ревущие банды горов рубят визжащих дриад грубыми топорами. Свистящие стрелы ливнем пронзали красные небеса, впиваясь в рогатые черепа и уродливые тела. Эльфов и их союзников со всех сторон окружал бурлящий океан безумия. Зверолюды, культисты-кровепоклонники, демоны — все были здесь, и, сколько бы их ни гибло, места павших занимали новые. На глазах Влада один завывавший берсерк прорубился сквозь ряды собственных соратников, чтобы добраться до эльфов, — а мгновением позже его отбросил в сторону удар древолюда.

В самом горниле сражения он увидел Алариэль, из ее ладоней текли нефритовые потоки магии жизни, залечивая раны и поднимая на ноги воинов, чтобы те могли биться снова. Но Влад ясно видел, что Алариэль слабеет. Бледная, осунувшаяся, с дрожащими от усталости… а может, и от боли руками. Он подозревал, что она давно бы уже сдалась, если бы не поддержка древних созданий, сражавшихся на ее стороне. Вампир почти сразу узнал Дурту — этого древолюда трудно было забыть. Неукротимое существо застыло волноломом среди штормящего моря врагов, и его могучие кулаки и сверкающий меч несли смерть каждому, кто хотел причинить вред Вечной Королеве.

В свое время Влад достаточно командовал армиями и потому понимал, когда войско обречено. Силы Алариэли неуклонно убывали, и даже магии Влада не хватило бы на то, чтобы изменить ход событий. Тут требовалось воинство, а он — всего лишь одиночка. Так что вампир наблюдал, присев на корточки. Он не мог спасти их и не собирался погибать вместе с ними, но заставить себя уйти все равно не получалось. Алариэль сражалась, несмотря на слабость, и Влад невольно восхищался ею.

Возможно, подумал он, ее спасти еще удастся. Ее солдатам определенно конец, но если действовать достаточно быстро, то эльфийку получится вытащить из бойни. Она, разумеется, не скажет ему потом спасибо, но другие Воплощения определенно будут ему благодарны. Влад приготовился метнуться в гущу боя, но и пошевелиться не успел, как воздух расколол грохот пушек, и вся восточная стена Мидденплаца вдребезги разлетелась. На площадь посыпались неровные каменные глыбы, дюжинами давя зверолюдов и культистов.

Толчок от взрыва едва не сбросил Влада с его «шестка». Восстановив равновесие, он услышал треск выстрелов. Клубящуюся пыль пробивали пули, в дыму сверкали громриловые доспехи. Суровые скорбные голоса грянули песню, и воздух всколыхнул гулкий топот тяжелых маршировавших сапог.

Алариэль и ее отряд нуждались в армии, и армия, похоже, пришла. Влад улыбнулся, узнав долговязого Гельта, голова которого возвышалась вровень с руническими знаменами жуфбараков. Молотсон, выглядевший вполне сносно, держался рядом с чародеем. То, что они оба выжили, было, пожалуй, сюрпризом, но сюрпризом приятным. Влад вытащил меч, приготовившись ринуться в бой, когда с оглушительным криком бронированные ряды гномов рванулись вперед, присоединившись к сражению.

Судгартен

Вендел Фолкер запрокинул голову — и завыл. Меч его описал стремительную дугу, разрубив прыгнувшего скавена, и Фолкер махнул рукой своим, приказывая следовать за собой. Слезы катились по его щекам от мимолетного вида того, что случилось с Мидденхеймом в его отсутствие. Все пропахло пеплом и разрухой, и гнев в нем боролся с печалью, когда он вел свой разношерстный отряд жрецов, флагеллантов, егерей и рыцарей в самое сердце орды скавенов, чтобы отомстить за город, за который он дрался и который проиграл.

Теклис каким-то образом перенес их сюда. Последнее, что помнил Фолкер, это как он и его люди спешили к Королевской Поляне, помочь подвергшимся нападению Воплощениям. А теперь они бились на запутанных улочках Судгартена, и уже не с демонами, а с крысолюдами. Он и его люди бежали за императором и теми рыцарями, которые еще сохранили лошадей, и стяги с эмблемами Рейксгвардии, рыцарей Грифона и рыцарей Двухвостой Кометы развевались над клином брони и распаренных конских тел, что рвался навстречу залпам дульнозарядных ружей. Клубы порохового дыма заволокли улицу, на время укрыв вражескую линию фронта. Пуля сбила с ног и распластала по брусчатке завывавшего флагелланта, который шел рядом с Фолкером. Другая просвистела у самой его щеки, но он не замедлил шага.

Он жаждал раствориться в сражении, присоединиться к призракам, которые кружились повсюду, куда ни кинь взгляд. Гетц, Дубниц, Мартак и другие, даже те, кого он не видел с самого падения Хельденхаме, вроде свирепого Кросса или старого Отца Одкриера. Они смотрели на него из окон и дверных проемов, мелькали за рядами противника и на самом краю поля зрения. Лица сгущались в дыму и проступали в лужах крови, застывших между булыжниками мостовой. Они говорили с ним, но он не слышал. Рычание Ульрика заглушало все.

Ярость бога-волка горела в его груди, несмотря на усталость, толкая вперед, сквозь зловонный пороховой дым. Прощальный подарок Грегора Мартака был скорее проклятьем, чем благословением. Фолкер не спал с первого побега из Мидденхейма, когда вел уцелевших — тех, кого смог собрать, — к сомнительной безопасности Аверхейма, — только благодаря угнездившейся в нем божьей искре. Большинство из тех, кого он спас тогда, сейчас мертвы, так что, возможно, все это не имело значения в любом случае.

Фолкер чувствовал, как вибрируют его кости в оболочке плоти, и знал, что Ульрик ссужает его силой. Услышав, как бог предупреждающе зарычал, он резко развернулся и принял на щит сокрушительный удар крысы-великана, заставивший его упасть на одно колено. Юноша готовился ко второму удару, но тут его на миг ослепила вспышка света. Он услышал визг крысоогра, увидел, как тот пятится, заслонив глаза лапами, от вставшей перед ней сияющей золотистой фигуры. Сверкнуло лезвие, и тварь рухнула, как срубленное дерево.

Эльф, Тирион, проскакал мимо, сияя, точно солнце, за ним неслись его рыцари, двигаясь тише, но столь же быстро, как их союзники-люди. Эльфы появились возле западных ворот Мидденхейма вместе с императором и его спутниками. Теперь они сражались бок о бок, как и много веков назад, против сил еще одного Всеизбранного. Фолкер поднялся на ноги, повернулся, а Ульрик все рычал и бормотал в его голове: «Ему нельзя доверять! Он брат вора!»

— Заткнись, — прошипел Фолкер.

Рейксгвардеец отбил нижним краем щита грубое копье, целившее ему в живот, и вонзил меч в горло скавена, державшего это копье. А потом устремился вперед, расталкивая крысолюдов щитом и рубя тех, кто не уходил с его дороги. Рядом наступали люди и эльфы, всадники и пехота, и скавены пятились, отдавая нападавшим перекрестки и площади.

«Как ты смеешь? Я Ульрик!»

— Ты треклятая заноза, вот ты кто, — буркнул Фолкер.

Бог сидел в его голове с тех пор, как Мартак передал его юноше, — и все это время не умолкал. Иногда Фолкер даже затруднялся определить, какие мысли принадлежат ему, а какие — богу-волку. С каждым днем в нем оставалось чуточку меньше того человека, которым он был когда-то, и становилось чуточку больше существа, в которое превращал его Ульрик. Бог-волк выедал его изнутри.

Он услышал крик императорского грифона и увидел, как зверь, проносясь над самой схваткой, когтистыми лапами выхватывает из толпы скавенов, швыряет их с высоты на мостовую, делает вираж и возвращается за следующими. Император, сидя на спине грифона, работал руноклыком, отрубая конечности и проламывая черепа.

«Он устает, — пробурчал Ульрик. — Он всего лишь человек и, как человек, непрочен».

На миг запаниковав, Фолкер ответил шепотом:

— Этого-то ты и ждешь, значит? Перепрыгнуть из меня в него, как ты бросил Мартака?

Он знал — хотя и не представлял откуда, — что если такое случится, он сам очень скоро умрет. Отчасти ему даже хотелось этого.

«Я не бросал Мартака. Я умер с ним вместе. Как умру вместе с тобой, Вендел Фолкер. Я раскалываюсь снова и снова, становясь крохотной щепкой того бога, которым был, только чтобы выжить, дождаться момента, когда я смогу вонзить клыки в тело того, кто забрал у меня мой город — и мой народ. Я Ульрик, бог битвы, волков и зимы, и я отомщу!»

— Очень может быть, что Теклис мертв, — прорычал Фолкер и ударил наотмашь мечом покрытого черной шерстью штурмкрыса в доспехах.

Скавен упал, но успел сделать выпад тяжелым зазубренным клинком. Лезвие скрежетнуло по кирасе, и Фолкер, отпрянув, вонзил меч в голову противника, расколов тому череп и так и не дав подняться.

— А если нет, он еще может нам понадобиться, — упрямо добавил рейксгвардеец.

«Я отомщу, Вендел Фолкер. Останется мир жить или погибнет, Мидденхейм будет отомщен. Ты будешь отомщен», — прорычал Ульрик.

Сознание Фолкера едва не взорвалось от скорбного воя несчетного числа волков, и он, откинув голову, завыл сам и продолжал выть, сражаясь. Вендел Фолкер дрался, и слезы на его щеках превращались в лед.

Торговый район

— Ва-а-а-агх!

Орки катились по улицам зеленым приливом насилия, топя застигнутых врасплох северян и паниковавших скавенов. Они прорубали, протаптывали и пробивали головами свой путь среди развалин торгового района Мидденхейма, и с каждым недругом, убитым буйной ордой, будь то доспешный воин Хаоса или группа суетливых стрелков-скавенов, боевой клич становился лишь громче. Гортанный дикий рев несся впереди бешеной атаки, заглушая даже шум битвы.

— Ва-а-агх!

Грубые клинки орков, воспламененных какой-то непостижимой и для них самих силой, остервенело кромсали врагов, пробивая железные щиты и плюща стальные шлемы. Они рубили противника, пока затупившиеся лезвия не ломались, а после продолжали колотить кого ни попадя окровавленными кулаками.

Во главе орды дрался зеленокожий атаман, его топор вертелся над ним кровавым смерчем, а орк вопил, бросая вызов за вызовом. Грузный, с выбитыми зубами, в помятых доспехах — где бы ни проходил Гримгор Железная Шкура, стена вражеских щитов раскалывалась, и чемпионы Хаоса умирали с именами своих богов на губах. Чудовищные твари, подпитываемые магией Хаоса, падали, расчлененные, и их останки превращались в кровавую кашу под ногами неистовствовавшей на улицах орды, неутомимой и беспощадной.

Гримгор поймал северянина за украшенную костями бороду и дернул невезучего варвара к себе. Их лбы встретились с оглушительным треском, и северянин обмяк — с расколовшимся, как яйцо, черепом. Гримгор слизнул с губ чужую кровь и ошметки мозга, отпихнул труп в сторону и рубанул топором по вскинутому щиту, расписанному кричаще-яркими извивающимися цветовыми пятнами. Расколов щит, выплеснувший на волю воющую радугу, орк протянул руку и стиснул горло тому, кто все еще прятался за обломками.

— Вылазь, — рявкнул он, подбросил дюжего бойца в воздух и заревел: — Парни, лови!

Позади атамана его бессмерты, ликующе вопя, принялись рубить упавшего человека и разрисовывать себя его кровью; слушая крики врага, они надрывались от хохота. А перед Гримгором люди поспешно отступали по тесно расположенным улочкам, заслоняясь щитами от орков. Он достаточно сражался с ними, чтобы знать, что они задумали. Конные ‘удишки на равнине рассеялись бы и перегруппировались — и тогда ловить их все равно что пытаться побить дождь. Но эти ‘удишки железные… Они отойдут и поставят стену из щитов, будут ждать, пока их главные пришлют подкрепление. Он по собственному опыту знал, что железные ‘удишки способны продержаться долго. Если уж они не хотят двигаться, то не будут.

Отчего-то мысль эта не была столь же приятной, как обычно. Левая сторона черепа зудела, и орк знал, что Горк хочет, чтобы он шел дальше.

«Быстра, — рычал бог, — быстрабыстраБЫСТРА!»

Гримгор закинул голову и взвыл от досады под каскадом изливавшихся в мозг слов Горка. Почему ‘удишкам просто не получить свое? Они же должны понимать, что от него не уйти, с ним не справиться. Они хуже карликов-рогачей с их броней, огнем и кнутами.

Уродливые черты Гримгора скривились в ухмылке: он вспомнил, как вопили карлики, когда он крушил их город колонн и ям, освобождал их рабов и валил их статуи. Будут знать, как ломать свое дреколье о его шкуру. Будут знать, как пытаться сделать Гримгора рабом. Усмешка пропала, стертая старым гневом, гневом горячее и яростнее любой костровой ямы карликов. Он поднял Гитсник и прижал огромный топор плашмя ко лбу. Все корявое туловище орка покрывали шрамы, заработанные в основном достойно, в горниле боя. За последние несколько месяцев он вдоволь дрался и с карликами — обоих видов, и крысами, и уродами, и толстопузами, но всегда возвращался к рогачам и их огненным ямам. К их кнутам, и цепям, и железным кольям.

Они наградили его первыми шрамами, когда он с еще был недомерком. И у него перед ними должок.

Горк оказал ему милость, наполнил его силой, достаточной, чтобы опрокинуть все башни карликов и превратить их зиккурат из черного обсидиана в груду булыжников. Но сперва он крушил черепа, рубил головы и собрал самую большую — ва-а-агх! — орду из орков, гоблинов и даже огров. После того как Горк наделил его силой, он размозжил череп Грязуса Златозуба его же собственной булавой. Потом он раздробил хребет Шеелому и разнес шатры Хобгоблы-Хана. Он сломил Великую Стену и сжег драконьи флотилии Ниппона. Восток был зелен, восток был его. Но этого не хватало. Что-то тянуло его на запад. Горк, возможно, или Морк влекли его к битве побольше. Получше. Чувство пульсировало в его жилах, как в тот раз, когда в Гитсник ударила молния.

Тогда он думал, что нашел эту битву там, в городе карликов-рогачей, но боги даже не дали ему насладиться хрустом чужих костей, а просто сгребли его и его парней и сунули в самую середку другого боя. Большого боя, больше, чем он когда-либо видел. Тут были ‘удишки, крысы, карлики, остроухие, скелетоны — в общем, враги на любой вкус. На миг Гримгор решил, что умер и попал в чертог Горка, но, получив стрелу в башку, сообразил: они в человечьем городе. Он поскреб рану. Стрела куда-то подевалась, а дырку затянул струп. Горк в его голове шумно требовал чего-то, и Гримгор раздраженно тряхнул башкой.

Опустив топор, он уставился на северян, крякнул — и развернулся. Горк хотел, чтобы он отправился в центр города, и побыстрее, а Гримгор не собирался спорить с богами… по крайней мере, пока. Ситуация явно требовала… морк’овности.

— О-и, Вуррзаг! — взревел он, расталкивая своих бессмертов, чтобы освободить дорогу. — Сюда давай, паря!

Он знал, что сумасшедший шаман где-то рядом. Вуррзаг в эти дни вечно крутился поблизости — с тех пор как Горк протянул руку сверху и щелкнул Гримгора по башке.

Орки и огры расступились, пропуская подпрыгивавшего татуированного шамана в плохо сшитых шкурах и деревянной маске, украшенной перьями. Оказавшись перед Гримгором, Вуррзаг перестал вихляться и время от времени только подергивался в каком-то своем внутреннем ритме. Гримгор поморщился. Воздух вокруг шамана искрил и потрескивал, полный энергии, от которой кровь орка шипела, а кожа чесалась. Вуррзаг потряс посохом под носом Гримгора.

— П’ивет, баламут прошлого и будущего, — пробулькал шаман и завис на середине прыжка. — Ну, один из них, да.

— Эй, кончай молоть чушь и покрути пальцами, как ты делаешь, а? — прорычал Гримгор, тыча топором в сторону врагов. Ему жутко хотелось рубануть Гитсником по самой середке глупой шаманской маски, но слишком уж ценным был Вуррзаг. — Они мне мешают, мне нужно, чтобы их не стало. Горк хочет, чтобы я пошел куда-то еще, и я пойду. Но это не ту, так что разнеси их.

— О да, могучий баламут, — заклекотал, потряхивая посохом, Вуррзаг.

— Кончай звать меня «баламут», — рыкнул Гримгор, когда подергивавшийся шаман скользнул мимо него. Орк развернулся и поднял топор. — Голгфаг, сюда, — заорал он, привлекая внимание огра.

Голгфаг отпихнул парочку орков, основательно приложив одного из них. Орки боялись огра, и Гримгору это не нравилось. Его парни должны были бояться только его.

— Давай сюда своих, — рявкнул он огру. — Я и ты, мы сломаем ту стену щитов. Слабо? — Он вызывающе выпучился на огра.

Голгфаг и его воины присоединились к вааагх, когда орда пересекала Краесветные горы, и Гримгор не однажды был очень близок к тому, чтобы прибить наемника. Но каждый раз шепот Горка унимал его гнев.

Гигантский огр оказался куда полезнее большинства своих жадных сородичей — сметливый, что твой коротышка, и смертельно коварный, когда это требовалось. Не кто иной, как Голгфаг, распахнул ворота Жарр Наггрунда, впустив парней Гримгора. Огр держал огромные железные ворота открытыми, несмотря на полдюжины засевших в нем арбалетных болтов карликов. Он и Гримгор сражались бок о бок и спина к спине на ступенях черного зиккурата и свалили тяжелую статую рогатого бога карликов — вместе с Боргутом Мордобоем и Вуррзагом. То был хороший денек, хотя позже и пришлось убить старину Боргута — а зачем тот пытался сам стать главным? Гримгору Боргута не хватало. Он даже скучал по нему. Не сейчас, но вообще.

— Ничуть, босс, — громыхнул Голгфаг.

Тяжелый рогатый шлем прибавлял ему — и без того немалого — роста, и Гримгору вдруг захотелось рубануть Голгфага под коленками. Не нравилось ему стоять в тени огра.

— Рад колотить кого угодно, где угодно, когда угодно.

— Хорошо, — буркнул Гримгор.

Он услышал шипение воздуха за спиной и почувствовал, как защипало кожу. Свет стал зеленым, и по стенам зданий заплясали жуткие тени. Повсюду вокруг орки, огры и гоблины пронзительно завопили, а люди закричали. Гримгор повернулся и увидел кружившегося в безудержной безумной джиге Вуррзага. Стена щитов рассыпалась под напором хрустящего изумрудного сияния. Гримгор почувствовал, как поднимается в нем сила Горка — стихийная ярость, превосходящая даже его собственный бурлящий гнев. Он ухмыльнулся, и Голгфаг с опаской отступил.

— Ну, пойдем, поколотим, — прорычал Гримгор, вскинул топор и махнул бессмертам, приказывая идти вперед.

Голгфаг рявкнул на своих, и смешанный клин черных орков и огров помчался на вражеские шеренги, уже обработанные Вуррзагом. Гримгор прибавил скорость, желая первым ухватить лакомый кусок. Он перехватил Гитсник двумя руками.

— Я растопчу вас в пыль и переломаю кости, — взревел орк, обращаясь к прогибавшейся стене щитов. — Я швырну ваши тела в большой костер и хорошенько поджарю их! Расколю черепушки, разобью морды, попрыгаю на том, что останется!

«А когда попаду туда, куда хочет Горк, то уж точно свое получу», — удовлетворенно подумал он. Потом Гримгор налетел на врагов, и думать стало незачем.

Храм Ульрика, Ульриксмунд

— Какая тоска. Конечно, все мы здесь умелые командиры. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня держали за руку, даже если намереваюсь посвятить себя послеполуденной резне, — простонал Сигвальд Великолепный. Закинув руку за голову, он развалился на ступенях, ведущих к помосту с троном Архаона. — Дечала, любовь моя, пожалуйста, сообщи Всеизбранному, что я страдаю от тоски и не стану марать пальцев грязью сегодняшней битвы. — Он легонько похлопал по змеиному боку княжны демонов, известной как Дечала Отвергнутая.

Верхняя половина тела Дечалы принадлежала прекрасной эльфийской княжне, которой она и была когда-то, а вот нижняя представляла собой хвост огромной змеи. Дечала зашипела на Сигвальда. Проявляла она так досаду или флиртовала — Канто сказать затруднялся. Он видел, как она скользнула ближе к связанному эльфийскому магу, Теклису, который, съежившись, лежал возле помоста. Его мантию покрывали грязь и копоть, а лицо он от собравшихся отвернул, но Канто знал, что маг все равно сосредоточенно следит за происходящим. Он был хладнокровен, этот эльф, от него так и тянуло могущественной магией. Пускай эльф и находился здесь как пленник, Канто понимал, что лучше к нему не приближаться. Но Дечалу, похоже, это не заботило. Она принялась ласкать лежащего, словно поддразнивая и возбуждая любовника. Она подалась еще ближе, язык ее трепетал…

Заметив, что Канто наблюдает за ней, она сморщила носик так, что мужчина мгновенно забыл и о шести ее руках, и о шипах. «Даже не думай, Канто». Как говорили знатоки, объятия Дечалы даруют секунду наслаждения, за которой следует целая вечность боли. Он знал, что она была в Инде, вместе с Арбаалом, неся в те дальние земли гнев богов, пока некие темные силы, что отвечают за подобные вещи, не подхватили и ее, и ее соперника, чтобы перенести в Мидденхейм.

Он отвернулся, поскольку один из тех, кого он доставил в храм по распоряжению Архаона, возвестил о своих чувствах.

— Перестань болтать, Холеный Князь, — пророкотал Арбаал Непобедимый. — Боги призвали нас сюда, чтобы мы сражались с их врагами. Ты что, станешь препятствовать их желаниям?

— Неужели ты настолько самонадеян, чтобы утверждать, что отличаешь желания богов от своих собственных? — проурчало рогатое, крылатое существо, известное как Азазель, Князь Проклятия, неторопливо появляясь из-за трона Архаона.

Когти демона клацнули по рукояти Гхал-Мараза, водруженного над троном.

Арбаал, зарычав без слов, вскинул топор, но на его кирасу легла огромная чешуйчатая лапа, не давая броситься на Азазеля.

— Никто из нас не знает воли богов, — проскрежетал Трогг, самопровозглашенный Король Троллей. — И не узнает, пока не станет слишком поздно.

Этот тролль был крупнее любого другого представителя его рода, с которыми Канто имел несчастье сталкиваться. И его сверхъестественный самоконтроль тревожил не меньше соблазнительных извивов Дечалы. Говорили, что тролля выдернула из Кислева прихоть богов и что на нем можно различить отметины боя. Интересно, какой безумец рискнул сойтись лицом к лицу с Троггом. И что с ним потом стало.

— Я знаю лишь, что наслаждался самой прекрасной плотью, которую только мог предложить Парравон, — перед тем как меня утащили в этот жалкий муравейник, — ответил Сигвальд. — Я остался даже без мальчишки-оруженосца, даже без моих зеркал-евнухов. Что, скажите на милость, мне делать без зеркал-евнухов?

— У каждого из нас собственная ноша, Холеный Князь, — произнес Маннфред фон Карштайн.

Вампир изучал свои ногти, не глядя на Сигвальда, а также демонстративно не замечая укутанную саваном фигуру Изабеллы фон Карштайн, застывшую на приличном расстоянии от существа, носящего то же родовое имя, что и она сама. Как только Маннфред появился, два вампира принялись старательно игнорировать друг друга.

Канто настороженно следил за Маннфредом. Он по-прежнему не понимал, почему Архаон позволил впустить в город эту тварь — или, к примеру, таких созданий, как эльфийская темная жрица-предательница Хеллеброн. Они по природе своей были вероломны: узнают, что задумал Всеизбранный, — мигом обратятся против него. Впрочем, так же поступит каждый из собравшихся тут чемпионов, если проведает планы короля.

— И, в любом случае, евнухов легко заменить, — добавил Маннфред.

— Хочешь стать добровольцем, князь кровососов? — фыркнул Сигвальд. — Кажется, у меня был подходящий фруктовый ножик…

Маннфред рассмеялся:

— Если бы я мог, варвар. — Красный взгляд вампира уперся в Сигвальда. — Если бы я мог помериться с тобой силами… но нет. Думаю, у нас и так достаточно врагов, и они у самого порога.

— У порога, вампир?

Канто оцепенел, когда на плечо его легла рука Архаона.

— Ты привел всех? — спросил Всеизбранный, озирая сборище.

— Всех, кто в данный момент не занят, мой господин, — ответил Канто в спину шагнувшего мимо него Архаона. — Хеллеброн ведет бой в квартале Паласт, а большинство скавенов в довольно затруднительном положении. — Он указал на маленькую группку крысолюдов, нервно переминавшихся рядом с фон Карштайном. И немудрено — «союзники» их недолюбливали. — Гаральд Молотоград, как всегда, будет делать, что хочет. И другие полководцы вежливо отклонили приглашение.

Впрочем, последних осталось не очень уж и много. Большинство толковых чемпионов и военачальников уже присоединились к богам — так или иначе. А те, которые не погибли при захвате города или во время штурма Аверхейма, пошли наперекор Архаону и поплатились жизнями за эту опрометчивость.

— А что Ломаный Король? — явно забавляясь, поинтересовался Архаон.

Маннфред и Изабелла не были единственными неживыми существами на службе Архаона. Также к ним примкнул Ломаный Король — чужестранный монарх, правитель мертвой земли, весь обмотанный изодранными, грязными полотнищами-пеленами. Он был одним из владык-скелетов далекой Нехекхары, хотя кем именно, выяснить так и не удалось — он никому не открылся, даже простершись перед троном Всеизбранного через несколько месяцев после падения Аверхейма.

— Он уже отправился сражаться с врагами, — ответил Канто.

Честно говоря, Неприкаянный совершенно не представлял, где сейчас Ломаный Король и чем он занят, и не собирался разыскивать эту тварь, чтобы спросить. Пускай живет или умирает, как хочет.

Архаон довольно долго молчал. Потом, встряхнувшись пробормотал:

— Монстры и дураки. Каково сочетание. — Он огляделся. — Мы в осаде. Как всем вам известно. Знаете вы и то, что для наших врагов это — финальный бросок костей. Здесь у нас последний оплот цивилизованных земель, и когда битва окончится… боги вознаградят нас.

Архаон сжал кулак. Канто пробрал озноб, и он посмотрел наверх, на красное небо, ясно видное сквозь дыру в пробитом куполе храма.

«Боги следят», — подумал он. Впрочем, он не считал, что их хоть сколько-нибудь волнует, кто именно победит. Канто посмотрел на Архаона. «Как и тебя. Потому что ты думаешь, что уже выиграл. Для тебя все уже предопределено…»

Потому что Архаона не заботили враги или битвы. Только не сейчас. Сейчас все решали время и огонь. Пока остальные сражались, он поддерживал пламя. Канто стиснул эфес меча, размышляя, как избежать этого огня тому, кто уже в горшке.

Архаон все еще говорил:

— Сейчас враг рассеян. Если мы поторопимся, то сможем уничтожить их поодиночке. Если же нет, то… — Он развел руками. — Такова воля богов. — Архаон жестом подозвал Арбаала. — Наиболее важны те, кто ближе всего. Войско эльфов совсем рядом, к востоку отсюда. Их черепа — твои, если пожелаешь.

Арбаал молча кивнул. Архаон перевел взгляд на Дечалу:

— Ты займешься югом — Судгартеном. Враг собирается и там. — Эльфийка-змея зашипела, соглашаясь, и Архаон перешел к Изабелле: — А ты, графиня… ты поможешь Хеллеброн в квартале Паласт. Зажмите противника в тиски крови и чумы — и раздавите его.

Изабелла, лицо которой скрывала вуаль, не подала виду, что слышала. Она просто развернулась и зашагала прочь; Арбаал и Дечала последовали за ней. Канто бросил взгляд в сторону помоста и убедился, что Азазель тоже исчез, хотя князю демонов никто ничего не приказывал. Но Архаона подобные мелочи не заботили. Он повернулся к скавенам.

— Мраконор, — произнес он, обращаясь к крупному существу, которое скрючилось над группкой военачальников-крысолюдов, взгромоздившись на сломанную статую.

Темная фигура хищника дернулась, когда Архаон назвал его имя. Вздорные крысы тут же умолкли, едва Всеизбранный повернулся к Мраконору.

— Орки в торговом квартале. Они что, сражаются на стороне противника? Неужели наши враги настолько отчаялись, что вызвали на подмогу безмозглых дикарей?

— Нет, о-самый-могучий-Король-с-Тремя-Глазами, — пропищал вожак крысолюдов, помешкал, потом добавил: — Или, по крайней мере, нам так не кажется.

— Тогда выясни, — рявкнул Архаон. — Веди их… к Переулку, пожалуй. Посмотрим, может, им больше понравится играть с эльфами. — Архаон, словно в задумчивости, наклонил голову, потом сказал: — Я огорчился, услышав, что твой товарищ, вожак Висреч, пал от клинка эльфийского князя Тириона. Мне хотелось многое обсудить с ним, когда придет время.

Канто улыбнулся, заметив, как напрягся Мраконор. Один из вожаков-хищников убил Вальтена вопреки воле Архаона. Всеизбранный так и не выяснил, кто именно нанес удар, но нельзя сказать, что он не пытался.

— Он погиб за тебя, о-самый-блистательный-бог-король, — протянул нараспев крысолюд.

— Тогда и ты… постарайся. — Отвернувшись, Архаон указал на Сигвальда. — Мертвецы твои. Я хочу получить череп этого так называемого Бессмертного Царя и сделать из него чашу, Холеный Князь. — Архаон посмотрел на Трогга. — Ты присоединишься к нему. Сигвальду потребуется помощь.

— Ничего мне не требуется. — Сигвальд рывком вскочил. — И я не собираюсь делиться славой с обезьяной в короне. — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Трогга. — Я едва выношу его запах… И ты полагаешь, я стану сражаться рядом с ним?

— Нет, — коротко ответил Архаон. — Я полагаю, что ты рядом с ним умрешь. Возможно, я ошибаюсь. Просто любопытно посмотреть, так это или нет.

Сигвальд разинул рот. Рука Холеного Князя потянулась к мечу, но Трогг успел первым. Тяжелая чешуйчатая ладонь упала, крепко стиснув запястье Сигвальда. Король троллей неприятно ухмыльнулся.

— Идем, красавчик. Надо покормить стервятников и упокоить мертвецов, — пророкотал Трогг.

Сигвальд, вырвав руку из каменной хватки, поспешил прочь, Трогг двинулся за ним.

— А как же я, о Всеизбранный? Что ты прикажешь мне? — подобострастно поклонился оставшийся Маннфред.

Прежде чем взглянуть на него, Архаон поднялся на помост и взял Гхал-Мараз.

— Иди куда хочешь и умри как хочешь, кровосос. Нет у меня для тебя приказов, только помни, на чьей ты теперь стороне, и знай, что боги учуют тебя и поторопят твою кончину, если ты вдруг забудешь. — Архаон пренебрежительно качнул молотом.

Довольный Канто улыбнулся краем губ. Маннфред раздражал его. «Боюсь только, что места тут у нас хватит и для двух подхалимов», — подумал он. Словно подслушав его мысли, вампир обратил на Канто красный взгляд. Неприкаянный стиснул рукоять меча, но Маннфред промчался мимо, неся за собой шлейф из тени и запаха старой крови.

— Наверное, мне придется его убить, — проговорил, не подумав, Канто.

— Возможно, — откликнулся Архаон. Он все еще держал Гхал-Мараз. — Но возможно также, что в ближайшее время это станет необязательным. Все свертывается, катится к концу, Канто. Разве ты не слышишь? Ветер, завывающий на улицах, — это последний вздох нашего скорбного мира. Дрожь, сотрясающая горы, — лишь предсмертные судороги. Вскоре все закончится. Вся ложь будет разоблачена, все боги — низвержены, а земля и небеса станут едины.

Канто поежился под доспехами. Пальцы его по-прежнему стискивали гарду меча. «Один удар, больше не потребуется… Один быстрый удар, и тогда… Катай», — мелькнула в его голове. Только вот Катая больше не было, и Аравии не было, не было больше ничего. И все-таки… лишь один удар…

— Одного будет мало, Канто, и ты это знаешь, — спокойно произнес Архаон.

Трехглазый король даже не обернулся, но Канто оцепенел.

— У тебя однажды был шанс изменить судьбу всего, но ты упустил его. Ты бежал, не сделав выбора. В итоге все сводится к выбору, Канто. Ты решил остаться человеком в мире, годящемся лишь для монстров. И вот теперь ты стоишь перед очередным выбором.

Архаон наконец повернулся, легонько покачивая Гхал-Мараз.

— Боги всегда колеблются, Канто. То ли ударить, то ли сдержаться. Боги видят все варианты — и ни одного конкретно, они ослеплены изобилием знания. Вот они и строят планы внутри планов, интригуют против самих себя, даже в миг победы. Ибо если я добьюсь успеха, игра завершится. Миру придет конец, а их игрушки рассыплются пеплом на космическом ветру. — Он приподнял древний молот, чуть повернул его, словно любуясь игрой света на начертанных на поверхности рунах. — Как и этот молот, Темные Боги творцы и разрушители разом, и они никогда не могут решить, кем именно им быть в данный момент.

Он снова покачал молотом.

— Они идиоты, эти боги, Канто. Они куда могущественнее, чем ты можешь себе представить, но на самом деле они немногим лучше хихикающих слабоумных, которые рисуют каракули в грязи. Они сотрут этот мир в порошок, развеют его по ветру, а потом отправятся в какой-то другой мир, в какое-то другое место, чтобы начать игру заново. Такова правда. — Архаон небрежно отбросил молот, и тот с глухим стуком упал на помост. — В некотором роде ты поступил мудро, не связавшись обетом ни с кем из них. Одно это уже дает тебе возможность определять собственную судьбу. Остальные будут биться, потому что их боги требуют крови. Но у тебя есть выбор. На самом деле у тебя столько возможностей, что я невольно завидую. У меня лично вариантов не осталось, со своего пути мне не сойти.

Канто потряс головой:

— Что… что за возможности? — хрипло выдавил он.

— Ты можешь убить меня. — Архаон пожал плечами. — Возможно, этого хватит, чтобы остановить начатое. С моей смертью боги наверняка отвернутся от мира, хотя будут они довольны или сердиты, сказать я не могу. Или ты можешь бежать. Бежать — и прожить столько, сколько осталось этому миру. Я не стану тебе препятствовать. — Всеизбранный скрестил руки на груди. — Ты можешь сражаться. Можешь перестать быть Неприкаянным и даже, возможно, обрести в эти последние часы силу и власть. Стать полубогом вроде Азазеля или Дечалы, вечным и безжалостным нечеловеком.

Канто долго смотрел на него. Потом сказал:

— Как-то все это звучит невесело.

Он перевел взгляд на свои пальцы, сжимавшие рукоять меча, и не в первый раз подумал о графе Мордреке и о том, как тот умер. «Конец, вот к чему стремимся мы все».

— Тем не менее выбор за тобой. Чего ты хочешь, Неприкаянный? — спросил Архаон. — По какой дороге пойдешь? Когда-то ты проявил милосердие и избавил мир от должного наказания. Сейчас у тебя снова есть такая возможность. Пожалеешь ты мир во второй раз?

Что-то в голосе Архаона заставило Канто заколебаться. Нотка мольбы, быть может? Или смирения? Этот голос принадлежал не завоевателю, не великому чемпиону, но смертельно усталому человеку, желающему только забвения.

«Беги и прячься или останься и дерись, Неприкаянный, — твой назначенный час наконец пробил», — подумал Канто. Он считал, что час этот уже прошел, но Мидденхейм, Аверхейм… всего мгновения, растянувшиеся на дни и недели. Осталось только выбрать, как сказал Архаон.

В руке Канто, не успевшего даже осознать, что он обнажил оружие, блеснул меч. Никакие голоса, ничей шепот не звучали в его голове — только скрежет когтей черепахи из хрусталя и стали, которая брела все дальше и дальше по бескрайним пустошам в поисках чего-то, чего никогда не найти. Меч взмыл, целя в голову Архаона, — но тут что-то сверкнуло, тело пронзила боль, и Канто отлетел назад, ударившись спиной о землю.

— Я надеялся, ты сбежишь, — мрачно произнес Архаон. Убийца Королей, покрасневший от крови, свободно висел в его руке. Клинок рассек доспехи Канто, словно бумагу. — Если бы ты бежал, я бы пощадил тебя, сохранил еще на пару часов. Ты хорошо служил мне, не жаловался, и я бы с радостью подарил тебе это время.

Канто задыхался. В животе пылал огонь, пожирая его изнутри. И все-таки он рассмеялся.

— Я… бегу, — просипел он. — Смерть — единственный способ бежать… от надвигающегося.

Боль разбухала, душа смех. Архаон опустился возле него на колени.

— Значит, ты настолько боишься правды? — спросил Всеизбранный.

В голосе его звучало сожаление… и замешательство?

«Ерунда, что тебе не сойти с пути, ты просто никогда не искал другого, — мелькнула мысль в подернутом пеленой агонии сознании Канто. — Ты тоже напуган, да? Ты боишься, Всеизбранный? А я-то считал, что это я — трус…»

— Чьей правды? — едва слышно прошептал Канто.

Архаон дернулся, как от удара. Мир стал красен, потом почернел по краям, боль угасла, оставшись лишь свинцовым грузом на руках, ногах и сердце. Канто закрыл глаза.

— Меня не заставишь выбирать между судьбами, — выдохнул он. — Пусть боги поймают меня, если смогут, я остался честен с собой.

Архаон что-то сказал, но Канто уже не слышал. Он не слышал ничего, кроме далекого хохота обуреваемых жаждой богов и медленного, тихого пыхтения черепахи, шагавшей к краю мира.

Канто бежал за ней.

Теклис видел, как Архаон поднялся с мечом в руке. Оставив тело воина Хаоса лежать на полу, Трехглазый король повернулся к пленнику. Теклис не уловил всего, что произошло между этими двумя, но тем не менее, кажется, понял, в чем дело, и мысленно проклял воина, кем он ни был, за то, что он не прикончил Архаона, когда у него появился шанс. Момент прошел, и теперь, чтобы свалить Всеизбранного, потребуется куда больше, чем удар клинка в спину.

— Он был последней надеждой мира, — сказал Архаон, обращаясь к Теклису. — На миг я решил, что он может… но неважно. Мой путь верен, и препятствий на нем не осталось. Пускай рыдают небеса и кипят моря. Освободимся же наконец от ужасающего бремени жизни.

Архаон шагнул ближе, и Теклис подобрал под себя ноги.

— Не все считают жизнь бременем, — прохрипел он.

Архаон поднял меч и разрубил цепи, приковывавшие эльфа к помосту. Теклис инстинктивно отпрянул. А Архаон, наклонившись, подобрал концы цепей и рывком поставил Теклиса на ноги.

— Меня не интересует твое мнение, маг. Меня интересует лишь то, что ты видишь. Идем.

Архаон потащил Теклиса за собой через храм, на древние укрепления вокруг разбитого купола. Не раз Теклис спотыкался и чуть не падал, но Архаон заставлял его идти дальше, резко дергая цепи и подгоняя эльфа ударами по голове и плечам. Когда они выбрались на свежий воздух, Теклис принялся жадно глотать его, пытаясь очистить рот и нос от привкуса и запаха грязи оскверненного храма.

На вершине укреплений Архаон остановился. Всеизбранный взирал сверху вниз на город, наблюдая за игрой света и теней на развалинах. Даже отсюда Теклис слышал шум боя и видел дым. Он различал треск выстрелов и пронзительные вопли орков. «Что ж, неудивительно», — сардонически подумал эльф. Все обретало некий странный смысл. Ветер Зверей подался на восток и нашел себе подходящего зверя-хозяина. Да, подходящего, пускай и непредвиденного.

Архаон потянул за цепи.

— Что ты видишь? — проскрежетал он.

Теклис взглянул на него, взвешивая дюжину пришедших на ум ответов. «Что тебе сказать? Что Воплощения связаны вместе узами магии, и эти узы влекут их сюда? Что самой судьбой все свелось к этому и что даже Губительные Силы — всего лишь дети в руках неизбежности?» Но нет. Ничего подобного Архаон не желал услышать. Вопрос он задал риторический. Всеизбранный больше не был человеком, он стал просто механизмом… игрушкой заведенной и отпущенной иррациональными существами.

Эльф фыркнул:

— Я вижу конец всего, что ты запланировал, и вижу падение Темных Богов.

Архаон рассмеялся, и от этого звука у Теклиса скрутило кишки.

— Ну и наглость. Ты что, не боишься меня? — В голосе Всеизбранного не было угрозы. Он просто задал вопрос.

— А имеет ли это значение? — ответил Теклис.

Он изучал Всеизбранного, разглядывал запятнанные доспехи, изодранные меха, ничего не выражающий шлем. Когда-то, подумал он, стоящий перед ним мог быть чем-то иным. Рядом с ним ощущалось дуновение другой, уступившей судьбы. В каком-то смысле Архаон напоминал Теклису Тириона. Когда-то Трехглазый король мог стать путеводным огнем человечества, ведущим свой народ из тьмы к славе.

А сейчас маг смотрел всего-навсего на черное пламя, горящее в сердце пожирающего мир ада. «Ты мог бы стать героем, — подумал Теклис, и его окатила волна грусти. — Но ты даже не попробовал, так? Да и был ли у тебя шанс?»

Он тряхнул головой, глядя на город.

— Моя жизнь и смерть несущественны. Я уже сыграл свою роль в этой прискорбной истории.

— Давай я скажу, что вижу. — Архаон подтащил Теклиса ближе. — Я вижу загодя выигранное сражение и предсмертные корчи мира, с которым уже покончено. Победят твои союзники или потерпят поражение, выиграл я. Или ты надеешься, что один из них способен изменить ход событий? Твой брат, например? — Архаон толкнул Теклиса в спину.

Теклис упал на колени, сильно ударившись о камни, но, не обращая внимания на боль, посмотрел снизу вверх на Архаона.

«Ты настолько уверен? Настолько уверен в исходе, что слеп и не видишь никаких иных возможностей. Ты сделал выбор и ждешь, что мир будет соответствовать ему, — фыркнув, подумал эльф. — Ты куда больше похож на моего брата, чем мне казалось».

— Армии — не единственное проявление силы. И мой брат — не тот, кого тебе следует бояться. Бойся императора.

— Карл Франц слабак. Смертный, служащий ложному богу во имя несуществующей империи. Я вырвал из него магию и обратил его в бегство.

Теклис позволил себе ледяную улыбку.

— Я не сказал, что император — это Карл Франц. — Теклис снова посмотрел на город. Он видел свет приближавшихся Воплощений. Один огонек особенно притягивал внимание. Эльф чувствовал, как спину его сверлит взгляд Архаона. — Карл Франц погиб в Альтдорфе от рук твоих слуг. Он был человеком и умер смертью человека. Но Империей должен править император, и нашелся тот, кто ответил на зов.

Теклис улыбнулся. Ему потребовалось время, чтобы разобраться во всем.

— О чем ты? — спросил Архаон.

— Ты и вправду думал, Молотодержец будет бездействовать, пока ты уничтожаешь все, что он построил? — Теклис повернулся и, не дрогнув, встретил черный взгляд Архаона. — Зигмар идет, Всеизбранный. Так же он пришел за твоими предшественниками. А с ним идут вся ярость и огонь этого мира, который ты так небрежно объявил умирающим.

Архаон взмахнул кулаком, и Теклис растянул на камнях.

— Зигмар — ложь! — прорычал он и рванул цепи, вздергивая эльфа на ноги. — Он — ложь!

Теклис усмехнулся окровавленными губами:

— Надеюсь увидеть, как ты скажешь это ему в лицо.

Выбегая из храма Ульрика и вскакивая в седло Ашигарота, Маннфред громко и беспрестанно ругался. Огромный зверь застонал и поднялся в воздух, повинуясь лающей команде. Маннфред бессильно рычал, проносясь над крышами Ульриксмунда. Все шло не так; он это чувствовал. Ветер менялся, но вампир не мог сказать, в какую сторону он дует теперь. «Все не так, как я предвидел», — думал он. Тогда победа казалась такой… неизбежной. Сейчас же никакой уверенности не осталось — разве что только в стремительном приближении конца.

Когда несколько дней назад он прибыл в Мидденхейм, Архаон с готовностью позволил Маннфреду дать присягу, как позволил и эльфийской жрице-предательнице Хеллеброн и, что еще удивительнее, Сеттре Нетленному. Бывший царь Кхемри был последним из живых или мертвых, кого Маннфред ожидал здесь увидеть. Он думал, что древний лич давно рассыпался прахом, смешавшись с песками своей возлюбленной Нехекхары, после отказа служить мортархом Нагаша.

Перебежчики, казалось, весьма забавляли Всеизбранного. Другие чемпионы не упускали возможности напомнить Маннфреду о его новом положении. Он не раз был вынужден защищать себя и свое место в неофициальной иерархии. Однако все его усилия едва ли стоили результата.

Он уже жалел, что пришел в Мидденхейм. Последнее оскорбление стало каплей, переполнившей чашу. Он не будет сражаться за Архаона. Служение выскочке-варвару не менее унизительно, чем рабство у Нагаша. Пускай передерутся друг с другом. Он останется в стороне и будет готов использовать в интересах того, кто уцелеет.

Ашигарот несся по небу, и внимание Маннфреда переключилось на стычки, кипевшие по всему городу. Теклис каким-то образом ухитрился перетащить в Мидденхейм Воплощений и их сторонников, но сделал это совершенно неорганизованно. Тем не менее они медленно, но верно двигались к храму Ульрика — и к Архаону. Большого труда, чтобы смести те немногочисленные преграды, которые поставил на их пути Трехглазый король, им не потребуется.

Маннфред оглянулся на храм. «Во что ты играешь, Всеизбранный? Почему ты не сосредоточился на том, чтобы остановить их? Чего я не вижу?» С самого своего прибытия в город он пытался выяснить причину очевидного нежелания Архаона покидать избранное им место. Что такого важного было в Мидденхейме, что Архаон засадил в эту ловушку сам себя?

Никаких ответов вампир до сих пор не нашел. Архаон практически не делился своими намерениями с теми, кто не входил в его ближний круг, да и то большинство из них уже были мертвы, погибли от руки этого дурака Канто. Палач Архаона не представлял собой ничего особенного — всего лишь очередной варвар. Но остальные считались с ним, словно он пользовался особым уважением Архаона. Маннфред скривился. Как будто подобное существо могло быть важным!

Ашигарот, взревев, встал в воздухе на дыбы. Маннфред с трудом удерживался в седле брыкавшегося, верещавшего зверя. Он оглянулся, разыскивая то, что встревожило скакуна, и увидел, как небо над Графсмундом раскололось, изрыгнув что-то вроде падающей звезды. Когда странный метеор рухнул на улицу, встряхнув город, вампир заставил Ашигарота подлететь ближе. По периметру свежего кратера рушились поврежденные здания, наполняя воздух дымом и пылью. К месту падения спешили северяне, желая скорее схлестнуться с вновь прибывшим. Любопытство толкнуло Маннфреда следом за ними.

Расколотая брусчатка зашевелилась и осыпалась — на ноги поднялся чудовищный кровожад. Демон получил множество повреждений, на его обугленной плоти виднелись дюжины ран, но на нехватку сил он явно не жаловался. При виде выбиравшегося из воронки монстра атака северян застыла, и они рухнули на колени. Когда дым рассеялся и вампиру удалось хорошо разглядеть бестию, он рванул поводья Ашигарота, послав своего скакуна вверх и в сторону — подальше. Маннфред изучал служителей Темных Богов и был знаком с такими сущностями, как Судьбоплет и Отец Чумы. Узнать Псаря Кхорна не составило для него труда, а находиться поблизости от прожорливого механизма разрушения вампиру совершенно не хотелось.

Что это существо делает здесь, он мог только догадываться. Архаон послал Ка’Бандху за черепом императора, поэтому, возможно, демон просто преследовал свою жертву с тупой целеустремленностью, отличающей слуг Кровавого Бога. Монстр издал рев, преисполненный почти осязаемого разочарования, и взмахнул молотом, который сжимал в лапе, расплющив несколько коленопреклоненных человек.

Потом Ка’Бандха взревел снова. Уцелевших северян накрыла та же жажда крови, что и демона, и они запрокинули головы и все как один пронзительно завыли. И когда монстр зашагал прочь, варвары двинулись за ним — по большей части опустившись на все четыре конечности.

Маннфред встряхнулся. Невосприимчивый к присутствию демона, даже он ощущал жар ярости этого существа. Он подстегнул Ашигарота, направив скакуна к району Паласт. Чем больше пространства будет отделять его от демона, тем лучше. Пролетая над пропитанными кровью руинами, в которые культисты Хеллеброн превратили Мидденплац, он мельком увидел внизу какое-то движение. Что-то черное промчалось по крыше.

Маннфред моргнул. «Влад, — подумал он. — Значит, ты тоже явился. Я считал тебя умнее. Что ж, ты никогда не мог противиться великим моментам».

Он пустил Ашигарота в погоню, а сам вытащил из ножен меч. С учетом вовлеченных сил шанс на то, что ему удастся так или иначе сместить баланс битвы, был невелик. Эта мысль уязвляла, но он обладал достаточной прагматичностью для того, чтобы признать — в определенных случаях — свою несостоятельность. Но по крайней мере одно дело он может пока завершить.

«Нагаш не должен был возвращать тебя, старик, — думал он. — И я позабочусь о том, чтобы отправить тебя во тьму прежде, чем этот мир докатится до конца».

Гонясь за другим вампиром, Маннфред свирепо ухмыльнулся. Что бы еще ни случилось, какая бы участь ни была уготована Маннфреду или миру, который он желал получить, Влад фон Карштайн умрет все равно.

Переулок

Малекит выругался, видя, как восточный фланг его войска прогибается под напором орков. Развалины тряслись от диких криков зеленокожих. Они пронеслись сквозь истончившиеся ряды улепетывавших скавенов и врезались в эльфийские шеренги. Эльфы сражались со всей организованностью и яростью своей расы, но противостоять чистейшей звериной свирепости новых врагов они не могли. Малекит дернул поводья Серафон, направляя драконицу к прорванной линии фронта. Внизу, под ним, эльфы-всадники галопом неслись поддержать слабевший фланг.

Вечный Король не знал, откуда пришли зеленокожие, да в общем-то и не хотел знать. Имело значение лишь то, что они оказались здесь и напали на его солдат. А ведь все шло так хорошо. Скавены бежали, как крысы — которыми, собственно и были. Но едва эльфы поднажали, на отряд Малекита налетели орки. Теперь он понимал коварный замысел — крысолюдишки всегда с готовностью жертвовали тысячами своих, только бы добиться мелкой победы. Малекит опять ругнулся, кляня себя за недостаток осмотрительности. Теперь придется иметь дело с куда более упорным противником, и хотя дымная пелена войны мешала обзору, он догадывался, что скавены перегруппировываются. Они бы не привели сюда обе армии, если бы не имели какого-то…

Треск дульнозарядных ружей и грохот варп-пушек прервал его размышления и подтвердил подозрения. Серафон, поймав восходящий поток воздуха, поднялась на дыбы, а внизу рои пуль, осыпавших схватку, оставляли посреди поля боя кровавые холмы мертвых и раненых. Отравленный ветер пушечных снарядов вспарывал шеренги, лишая жизни множество эльфов, в том числе и беспощадных корсаров-Кракенеров.

«Конечно, — подумал Малекит. — Зачем заманивать в ловушку одного врага, когда можно заманить двух? Хитрые грызуны».

Зарычав от досады, Малекит вонзил шпоры в чешуйчатые бока Серафон, посылая дракона вперед.

Гигантский зверь заверещал и, волнуясь всем телом, полетел на восток, разыскивая скрытые позиции скавенов. Малекит пригнулся к самому седлу, уклоняясь от зеленой молнии, сорвавшейся с рассыпавшейся аркады второго этажа, и Серафон, повинуясь приказу, сложила крылья, пикируя на развалины, точно охотящийся сокол. Черный дракон врезался в руины с такой силой, что осыпал улицы внизу градом мусора. Огромная голова с разинутой пастью метнулась вперед. Из драконьей глотки повалил густой черный дым, заволакивая развалины и на ходу убивая тщетно пытавшихся спастись от ядовитых клубов скавенов.

Призвав теневое пламя, Малекит послал его ревущие языки в глубину руин, сжигая скавенов, до которых не добралось дыхание Серафон. Глядя на горевших паразитов, он захохотал, страстно желая проделать то же самое с целым городом. Пусть все сгорит, пусть все поглотит тьма, чтобы враг осознал, каково это — тягаться с Вечным Королем.

Услышав над собой пронзительный визг, он развернулся в седле. С верхних этажей на него сыпались фигуры с кривыми, поблескивавшими ядом клинками. Малекит вскинул меч, уже понимая, что не сможет отразить каждый удар.

Что-то сверкнуло во мраке и пронеслось мимо него. Несколько убийц обмякли, словно марионетки с перерезанными нитями, и рухнули, врезавшись в землю. Уцелевший скавен приземлился на спину Серафон, прыгнул на Малекита — и тут же свалился с расколотым мечом эльфа черепом. Отбрасывая в сторону дергавшееся тело, Малекит обернулся и увидел вонзившийся в каменную кладку гномий топор. Кто бы ни метнул его, сделал он это виртуозно, прикончив одним ударом сразу двух хищников.

— Ты никогда не умел прикрывать спину, а? — пророкотал грубый голос где-то поблизости.

Малекит нахмурился. Этот голос он узнал, хотя и не слышал его тысячу лет. С тех пор как эльфы и гномы, отбросив старые клятвы в дружбе, начали воевать.

— Так что хорошо, что я проходил мимо.

Тускло сверкнули доспехи, мелькнула белизна бороды, и сердце эльфа на миг споткнулось, вспомнив о, казалось бы, давно забытой боли.

— Снорри, — прошептал Малекит. — Друг мой… я…

Но говоривший, кем бы он ни был, уже исчез. Повернувшись, Малекит увидел, что пропал и топор, словно и не появлялся тут вовсе. Эльф тряхнул головой. Он знал легенды, слышал разные истории из уст рабов и пленных, но никогда не верил… до сих пор — никогда. Он улыбнулся. «Иди с миром, друг мой, и встреть свою судьбу, как подобает».

Пушки скавенов на востоке умолкли, тишина воцарилась и на юге. Отбросив старые воспоминания и сожаления, Малекит вгляделся во тьму и заметил блеск золоченых масок убийц — Цепные Танцовщицы нашли новую жертву. Улыбка Малекита стала жестокой — он услышал крысиные вопли и мысленно пожелал сестрам по резне удачи в охоте.

— Ну и спесивцы же эти паразиты, решили, что мы — добыча. Да, Серафон? — пробормотал он, натянув поводья драконицы.

Та распростерла крылья и взмыла в воздух.

Малекит парил над раскинувшейся под ним пучиной сражения, и тут в черепе эльфа зародилась и начала прорастать тупая боль. Знакомое ощущение — тяга сильной магии, великих ветров Вихря, борющихся друг с другом. Чувство обострялось, когда рядом находился кто-то еще из Воплощений. Эльф посмотрел вниз и увидел, как гибнет под ударами грубого топора, безжалостно рубившего чешуйчатые кольца, боевая гидра. Дюжая фигура, вырвавшись из объятий корчившейся в предсмертных судорогах твари, врезалась в ряды Гвардии Феникса. Вокруг орка искрила рычащая янтарная энергия, словно существо это было центром циклона.

— Восьмой ветер, — прошипел Малекит.

Восьмой ветер, привязанный к телу подобного зверя. Внезапно присутствие орков обрело смысл — значит, в этом виноват Теклис. «Как и во многом другом, — кисло подумал эльф. — И, как всегда, исправлять колоссальный промах придется мне».

Необузданные орки, переполненные силой Гхура? Да они лишат Воплощения и того крохотного шанса на победу, который у них был.

— Нет, лучше позволить Ветру Зверей подыскать более подходящего хозяина, — сказал он, посылая Серафон в новое пике. — Когда мы извлечем его из нынешней дрянной оболочки, конечно.

Дракон взревел, будто в ответ, и понесся вниз, на вожака орков.

Невероятно, но зверь проскользнул между скрюченными когтями Серафон. Малекит выругался, а дракон уже развернулся, разинув пасть. Орк, вскинув топор, ринулся навстречу. Летучий змей выдохнул ядовитый дым, но орк пронесся сквозь пелену, даже не удостоив ее вниманием. Малекит потрясенно моргнул, когда противник, вырвавшись из отравленного облака, врезался в шипастую голову Серафон. Дракон только и успел, что обескураженно зашипеть, а враг уже карабкался по ребристой шее змея к Вечному Королю.

«Вблизи этот орк выглядит еще ужаснее», — подумал Малекит, принимая на меч смертоносный удар топора. На злобной, изборожденной шрамами морде противника яростно горел одинокий глаз. Грязные, громыхавшие отстающими кусками доспехи оказались весьма крепки; руки орка бугрились мускулами. Клинки поединщиков встретились, осыпав все вокруг искрами, и Малекит крякнул от боли, пронзившей предплечье. Орк был силен; куда сильнее, чем предполагал эльф.

— Гримгор тя ща выпотрошит, — рявкнул орк, забрызгав Малекита каплями зловонной слюны. — Вырвет хребет и забьет тя им до смерти. Раздавит сердце, как жабу, и высосет досуха.

— Ты только и умеешь, что вопить, дикарь, — прошипел Вечный Король.

Ладонь Малекита метнулась вперед, заостренные «когти» латной перчатки впились в руку орка, и тот заревел от боли, качнулся и боднул лбом лицевую пластину шлема Малекита, едва не погнув ее. Почти выбитый из седла, оглушенный ударом, Малекит отшатнулся, отпустив руку орка. Существо, ухмыльнувшись, вскинуло топор, но тут Серафон взвилась в воздух и сбросила зверя. Орк кувырком покатился по улице.

Малекит не успел заметить, куда приземлился противник. На севере оглушительно заверещали, и эльф увидел отряд вооруженных скавенов, который вырвался из развалин сгоревшего дома одной из гильдий и несся к его уже и так занятым боем солдатам.

— Нет, — выплюнул он. — Больше никаких глупостей.

Но тут до Вечного Короля долетел шум новых сотен орков: неудержимая зеленая волна насилия катилась по развалинам складов и магазинов, чтобы стереть эльфов с лица земли. Среди прочих переваливались великаны и огры, а впереди всех с визгом и хрюканьем неслись всадники на диких кабанах.

Отряд Малекита угодил в ловушку, и выхода не было. Силового, во всяком случае. Эльфов осталось слишком мало, и даже могущества Вечного Короля не хватит, чтобы одолеть столько врагов.

«Значит, вот оно? Вот она, моя судьба… наша судьба? Утонуть в море свирепых недоумков и трусливых паразитов? И я возглавляю столь бесславное поражение? Оно и станет моим наследием?» — думал он, а воины его продолжали гибнуть.

Сердце его сжималось.

Нет. Нет, это не его судьба. Он слишком упорно боролся, слишком долго сражался, чтобы теперь отказаться от всего из-за чужой ошибки. Он — Малекит. Он — величайший. Он выжил в Пламени Азуриана не один раз, а дважды и за свою жизнь выковал две державы. Он бил демонов, он мерился силами и волей с самими Темными Богами — и остался цел, невредим и победоносен.

Но во всех его победах имелся общий элемент. В каждом случае в первую очередь требовалось одолеть одного противника. Гордость, проклятую гордость. Гордость вела его; он знал и принимал это. Гордость ссужала ему силы, но гордость же подвергала опасности каждый его план и замысел. Гордость твердила, что он не нуждается в помощи; гордость нашептывала, что он способен найти более подходящих хозяев Ветрам Смерти и Зверей; гордость требовала сражаться до последнего против тех, кого он полагал нижестоящими.

Одним взмахом руки Малекит отбросил гордость и выпрыгнул из седла Серафон. Приземлился он легко, несмотря на тяжесть доспехов: его опустили на улицу клубящиеся тени. Орк был все еще жив, он прорубал себе путь сквозь Гвардию Феникса с такой несгибаемой целеустремленностью, что Малекит невольно вспомнил Тириона. «Два сапога пара», — подумал он и двинулся к противнику.

Заметив Малекита, орк взревел. Несколько его приспешников собирались рвануться к Вечному Королю, но орк, не мешкая, зарубил их. Малекит улыбнулся. Этот зверь никому не позволит претендовать на его победу. «Гордость — прерогатива не только детей Азуриана», — подумал он, приближаясь к неистовствовавшему орку. Над тем искрило янтарное сияние, заливая все вокруг бледным светом.

«Что ж, теперь посмотрим, прав я… или мертв».

Малекит быстро опустился на одно колено, склонил голову и протянул противнику свой меч — рукоятью вперед.

— Я сдаюсь, — громко произнес он.

Орк, уже вскинувший над приплюснутой башкой топор, заморгал. А Малекит повторил:

— Я сдаюсь и говорю как от своего имени, так и от имени эльфийской расы. Мы — твои слуги.

Орк заколебался. Потом губы его скривились в жестокой победной ухмылке. Потрясая топором, орк повернулся к своим буйным приспешникам:

— Гримгор лучший! — заорал он, стуча себя в грудь кулаком, и голоса других орков присоединились к этому ликующему рыку.

— Нет, — уронил Малекит.

Орк резко развернулся.

— Что? — взревел он.

Малекит без страха встретил буравящий взгляд орка.

— Я… мы пришли в этот город, чтобы победить того, кто утверждает: титул лучшего принадлежит ему. — Он повел рукой, указывая на скавенов. — Они служат ему, как и северяне. Они говорят, он лучший, самый сильный воин на земле. Такой сильный, что хочет разломать этот мир и побросать остатки в огонь. — Малекит наклонил голову. — Как же Гримгор может быть лучшим, если Архаон убивает мир?

— Архаон, — пророкотал Гримгор, вытолкнув из себя имя Всеизбранного, будто проклятье. В уцелевшем глазу бестии плясали янтарные искры. Орк повернулся на север, к храму Ульрика. — Архаон… думает, что он лучше меня?

— Сомневаюсь, что он вообще думает о тебе, — ответил Малекит.

— Веди меня к нему, — прорычал Гримгор, сунув обух топора под подбородок эльфа. — Я прибью его, затопчу его, и тогда посмотрим, кто лучший.

— С удовольствием, — пробормотал Малекит, поднимаясь.

Гримгор, фыркнув, развернулся. По его реву орки, огибая эльфов, двинулись на скавенов. Малекит почти восхищался железным контролем зверя над его тупоумными приспешниками. Хотя намерение эльфа всадить меч между лопаток орка, когда победа будет одержана, никуда не делось. Он пожертвовал гордостью, принеся ее на алтарь необходимости, но это не означало, что меж ними все решено.

«Надеюсь, ты выживешь, тварь. Хотя бы ради того, чтобы лично увидеть мое превосходство, когда твои услуги больше не понадобятся…»

Великий парк

Архан Черный пригвоздил северянина к земле взмахом посоха и безразлично наблюдал за яростными конвульсиями и усыханием безжизненной оболочки. Труп присоединился к кольцу смерти, которое неуклонно расширялось вокруг лича, и больше Архан не обращал на него внимания. Это тело не стоило даже того, чтобы снова поднять его в бой.

Повсюду гремела и лязгала битва; монотонно звенели могильные клинки, сталкиваясь с заколдованной сталью. Рядом бойцы Обреченного Легиона дрались с облаченными в черное разбойниками Пустошей, топча трупы курган и северян. По мановению руки Архана срастались сломанные кости, и злобные души возвращались в гниющие тела, поднимая на ноги и снова бросая в драку павших умертвий.

Небеса поменяли цвет с красного на черный и корчились, как труп, полный червей. Несколько уцелевших деревьев Великого парка полыхали, подожженные среди приливов и отливов битвы ведьминым огнем. К живым присоединилась кавалькада демонов-андрогинов — грациозные фигуры, пританцовывая, с невозможной скоростью перемещались по полю боя. Одно такое существо привязалось к Архану, его ритмичное пение вклинилось в мрачный шепот мыслей лича. В сознании поплыла череда лиц — Моргиана, Неферата, другие женщины, которых он любил и терял в своей скорбной жизни, — но лич довольно легко отмахнулся от них. Его воля ему не принадлежала, поэтому сломать ее было не так-то просто. Его сознание защищал широкий черный бастион мыслей Нагаша, потому Архан успел вскинуть посох, отбивая щелкнувшие в дюйме от его черепа когти демона.

Отброшенный в сторону андрогин зашипел, но подняться не сумел — могильный клинок отсек существу голову. Не выпуская оружия, Архан повернулся, осматривая парк. Завывавшие духи метались в наполненном пеплом воздухе, они двигались к югу и вырывали жизнь из курган, которые сражались под своими украшенными черепом знаменами с ордой шатавшихся, обожженных зомби. Услышав хриплый рев, Архан обернулся и увидел, как топор Крелла обрушился на зеркальный щит существа, в котором он опознал Сигвальда Великолепного. В прошлом Архан лишь раз сталкивался с Холеным Князем, в Аравии, однако личу было известно: этот чемпион Хаоса хоть и самодовольный щенок, но противник чрезвычайно опасный.

Архан вытянул посох и выпустил потрескивающий аметистовый ураган магии смерти в демонов-андрогинов, скакавших мимо Сигвальда и Крелла, освобождая их и превращая в клубы поблескивающей пыли. Сквозь это облако он разглядел, как Сигвальд пятится под вихревыми ударами Крелла, каждый из которых плавно перетекал в следующий.

Снова и снова Сигвальд бросался на Крелла, чиркая стремительным клинком по древним доспехам, но умертвие не отступало, продолжая гнать противника перед собой. Очередной удар едва не обезглавил Сигвальда, однако Холеный Князь уклонился нырком. Клинок врезался в обугленный ствол дерева, и на обоих воинов посыпалась горячая зола. Сигвальд сделал выпад, и его меч со скрежетом пробил нагрудник Крелла, выпустив на свободу горсть праха.

Крелл отшатнулся, сухой, трескучий смех сорвался с его костяных челюстей. Развернувшись, он выдернул меч из хватки Сигвальда и так ткнул Князя рукоятью его собственного оружия, что чемпион Хаоса отлетел далеко назад. Архан удовлетворенно кивнул. Все было так, как и должно быть.

Внезапно какофонию битвы расколол утробный рев. Архан посмотрел в сторону паркового холма и увидел взбиравшийся по склону огромный комковатый силуэт. Над плечами существа колыхался изодранный красный плащ, надо лбом странно пульсировала грязная корона. Архан с опаской поднял посох. Это создание он тоже узнал, хотя никогда прежде не видел. Северные агенты рассказывали ему о Трогге и его ледяном дворце на развалинах Прааги. О плененных колдунах и магах всех видов и рас. Об одержимости Трогга и его падении, к которому приложил руку один одноглазый гном. «Похоже, падение оказалось не столь долгим, сколь можно было надеяться», — подумал Архан.

А теперь, видимо, Зимний Зуб, так называемый Король Троллей, явился в Мидденхейм — и явился не один. Потоки троллей, гигантов и мутантов северных земель текли по холму, сметая живых и мертвых, не различая друзей и врагов. Свирепые минотавры резали курган. Гхоргоны Драквальда прорывались сквозь плотные ряды зомби.

Архан плел заклятья силы и восстановления со всей скоростью, на которую только были способны его мертвые пальцы, пытаясь не дать армии трупов распасться. Он почувствовал зыбь неудовольствия Нагаша — и, взмахнув посохом, призвал с сердитых небес уцелевших мордалаков. Составленные из костей твари упали, как хищные птицы на добычу, рубя привязанными к душам клинками звериную плоть. Но на каждую дюжину убитых дикарей и бестий приходился стащенный с небес мордалак, порубленный или просто разодранный на куски.

Для того чтобы восстановить уничтоженных существ и снова послать их в бой, требовалась абсолютная сосредоточенность, но Архан краем глаза следил за схваткой Крелла и Сигвальда. Если умертвию удастся расправиться с чемпионом, уцелевшие кургане, потеряв лидера, могут обратиться в бегство. А когда они уберутся с дороги, зверье станет легкой добычей. Или, по крайней мере, Архан на это надеялся.

Надежда, однако, оказалась тщетной. Архан в замешательстве наблюдал, как Сигвальд метнулся за своим оружием, все еще торчавшим из груди Крелла, и топор умертвия просвистел, разбивая зеркальный щит мужчины. Сигвальд отпрянул — с мечом в руке, с окровавленным лицом. Расколовший щит топор нанес Холеному Князю глубокую рану, превратив одну половину прекрасного лица в жуткое месиво. Прижав ладонь к изувеченной плоти, Сигвальд взвыл умирающим котом — и, продолжая визжать, бросился на Крелла, нанося удар за ударом.

Под таким шквалом Крелл попятился. Его топор не дремал, оставляя рубцы на сверкающей кирасе Сигвальда и раны на его теле, но Архан понимал, что Холеный Князь зашел слишком далеко, чтобы чувствовать боль. Два воина кружились и сталкивались среди всеобщей схватки, походя прихлопывая любого, живого, мертвого или иного, кому не повезло оказаться меж ними. Архан подумывал, не помочь ли Креллу, но сразу отмел эту идею. У него была своя битва — вот ревущий великан протянул к нему лапищу, словно собираясь сгрести Черного. Увернувшись от цепких пальцев, Архан взмахнул мечом, разрубив гиганту запястье. Тот, взвыв, отдернул руку, а Архан, стукнув посохом оземь, выплюнул убивающее слово. Великан пошатнулся, его мощное тело начало ссыхаться и проседать. В пыль он превратился, не успев даже упасть.

Услышав грохот, Архан оглянулся. Сигвальд, со сломанным мечом в ладони, прижимал Крелла к земле. Умертвие лишился одной руки, а вторую Сигвальд пригвоздил к брусчатке собственным коленом. Неразборчиво завывая, чемпион молотил Крелла обломком меча и окровавленными кулаками. Доспехи нежити корежились под ударами обезумевшего Холеного Князя, и Архан чувствовал, что дух уже покидает ставшую ненужной оболочку. Он сделал шаг к дерущимся, но обнаружил, что путь ему преграждает массивная фигура.

Трогг, взревев, с силой опустил дубину, едва не расплющив Архана. Выдернув из груды раздробленных камней свое оружие, Король Троллей опять замахнулся. Отпрыгнув, Архан прочертил кровавую борозду на боку противника. Покачнувшись, Трогг зажал рукой дымившуюся рану. Его дубина нашла-таки бедро Архана, превратив кость в порошок. Архан пошатнулся, удержавшись на ногах лишь благодаря посоху. С трудом потащился он прочь, чтобы дать костям время срастись, — а Трогг за ним не последовал. Тролля, похоже, полностью захватил поединок Сигвальда и Крелла.

Архан вздрогнул, услышав затихавший крик древней черной души Крелла, и оглянулся. Сигвальд с окровавленным лицом сидел на корточках, задыхаясь, он слепо глядел на то, что осталось от Крелла. Потом Холеный Князь откинул голову и закричал, то ли празднуя победу, то ли скорбя по утраченной красоте — этого Архан не мог сказать. Впрочем, секунду спустя крик его оборвала дубина Трогга, расколовшая Сигвальду череп и расплескавшая мозги Князя по трупу Крелла.

Трогг повернулся — с улыбкой на уродливой роже.

— Он был дураком и мотом, — пророкотал тролль.

Голос его поразил Архана — голос не зверя, но человека. Человека страдающего. Краткий миг Архан чувствовал странное сродство с этим существом — оба они были всего лишь пешками в чужих играх, искры их надежд и мечтаний потерялись в грандиозных пожарах тех, кому они служили.

— А ты не таков, полагаю, — проскрипел Архан.

— Нет. Боги послали меня сюда погибнуть от твоего меча, чтобы мое тело, запутавшись у тебя в ногах, задержало тебя, — ответил Трогг, озираясь.

Вниз с холма катилось все больше и больше завывавших существ, чудовищ всех форм и размеров. Остатки Обреченного Легиона уже были сметены, и только южный конец Великого парка мертвецы еще удерживали. Битва шла плохо, Архан понимал это. Он чувствовал возраставшее недовольство Нагаша, слышал, как приближалась его тяжелая поступь.

— ТОЛЬКО НА ЭТО ТЫ ДА ТВОЯ ОРДА И ГОДИТЕСЬ, ОБЕЗЬЯНА, — произнес Нагаш, перешагивая через горевший труп химеры. Кровь пятнала его мантию и доспехи, однако девять книг по-прежнему бились на концах цепей, и все так же завывали плененные духи. — НО У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ ОТВЛЕКАТЬСЯ. МНЕ ЕЩЕ НАДО УБИТЬ БОГОВ.

Трогг вскинул дубину.

— Так найди время, стервятник, — рявкнул он. — Меня лишили империи, но победы меня не лишить. — Тролль ринулся вперед, сметя с пути Архана, словно то был не лич, а легкая паутина. — Я буду носить твой череп, как амулет, и боги дадут мне все, что я захочу!

Огромный клинок Нагаша, описав дугу, рассек дубину врага. Трогг, лишившись равновесия, покачнулся, и свободная рука Нагаша метнулась вперед. Когти вонзились в горло тролля. Нагаш подтащил Трогга поближе к себе.

— БОГИ НЕ ДАЮТ НИЧЕГО, ЧЕМ ТЫ УЖЕ НЕ ОБЛАДАЕШЬ, ДУРАК. ОНИ ЛЖЕЦЫ И ВОРЫ. Я ВЫВОЛОКУ ИХ, ВОПЯЩИХ, ИЗ ИХ КОШМАРНОГО МРАКА И ВЫРВУ У НИХ ВСЕ ИХ СЕКРЕТЫ. СЛУЖИ МНЕ, И Я ДАМ ТЕБЕ ВСЕ, ЧТО ТЫ ПОЖЕЛАЕШЬ.

Трогг без толку бился в руке Нагаша, пытаясь освободиться.

— Лучше умереть, — прорычал он своим почти человеческим голосом, глядя на Нагаша. — Лучше умереть, чем служить такому, как ты. Боги могут возвысить или низвергнуть нас, но есть хотя бы шанс. А с тобой нет никакой надежды.

— КАК ПОЖЕЛАЕШЬ, — провозгласил Нагаш.

Огромный клинок, лучащийся смертельной энергией, опустился, рассекая мясистое плечо и торс тролля. Трогг закричал и осел, цепляясь за мантию Нагаша. Бессмертный Царь не отвел клинка, и магия проклятого меча приступила к делу, разъедая уродливое тело тролля, точно кислота. Трогг медленно разлагался, проваливаясь сам в себя, пока от него не остались лишь горка гари да пепла, да тусклая корона, лениво покатившаяся по брусчатке и улегшаяся у ног Архана.

— Да падут так недостойные, — проскрежетал сухой, как пески пустыни, голос.

Архан оторвал взгляд от короны и обернулся. Знакомая фигура — древние кости в потрепанных церемониальных пеленах и частях доспехов — шагнула к ним с хопешем в руке.

— Не присоединишься к нему в забвении, Узурпатор?

— СЕТТРА, — произнес Нагаш.

— Я прошел полмира, чтобы найти тебя, Узурпатор. Ты сломал меня и разбросал меня, но Сеттра бессмертен. Сеттра вечен. И вот Сеттра вернулся, и стоит здесь с мечом в руке, и мешает тебе, Узурпатор. Он стоит между тобой и триумфом, — прохрипел Сеттра.

Он указывал хопешем на Нагаша, который взирал на вновь прибывшего не как на угрозу, а как на любопытную диковинку.

— Я НЕ ВОЗВРАЩАЛ ТЕБЯ, ЦАРЕК, — сказал Нагаш.

— Нет, — откликнулся Сеттра. — Ты не возвращал. — Хопеш опустился. — Они вернули. Шакалы бездымного огня, плакальщики Пустошей. Они осмелились предложить Сеттре помощь.

— КАК ГЛУПО С ИХ СТОРОНЫ, — заметил Нагаш.

— Они предложили Сеттре победы, и империи, и бесконечную жизнь.

— И ЧТО ОНИ ПОПРОСИЛИ ВЗАМЕН, ЦАРЕК?

— Чтобы я служил им и убил тебя.

Сеттра посмотрел вниз, на останки Трогга, а потом стремительно — Архан даже не уловил момента атаки — ударил. Нагаш отпрянул, но Архан осознал, что Сеттра целил не в Воплощение Смерти. Нет, клинок древнего царя вонзился в чешуйчатый торс огра-дракона, собиравшегося обрушить огромный топор на затылок Нагаша. Тварь взревела от боли, но Сеттра не дал ей времени оправиться. Выдернув хопеш, он ткнул клинком вверх, отделив голову монстра от плеч. Огр рухнул, как срубленное дерево, и Сеттра повернулся, снова направив хопеш на Нагаша.

— Сеттра не служит. Сеттра властвует. — И он двинулся к толпе чудовищ. — Иди, принц Кхемри. Сеттра простит твои посягательства, если ты заставишь шакалов выть. Объясни им, что царей Великой Земли не покупают и не продают, как рабов. А потом, когда это будет сделано, Сеттра заберет и твою голову, и свой народ.

Едва прозвучало последнее слово, Сеттра Нетленный пустился бегом, рубанув на ходу потянувшегося к нему рычавшего великана. Хопеш отсек гиганту пальцы, а через мгновение и нижнюю челюсть. Еще миг, и Архан потерял нырнувшего в самую гущу боя Сеттру из виду.

Архан взглянул на Нагаша. Бессмертный Царь, словно в задумчивости, долго смотрел туда, где исчез Сеттра. Потом повернулся к Архану.

— МОЙ СЛУГА, — произнес он.

— Что я должен сделать, хозяин?

— Я ДОЛЖЕН ДОБРАТЬСЯ ДО АРТЕФАКТА, ИНАЧЕ ВСЕ НАПРАСНО. БЕРИ ДВА ОТРЯДА МОРДАЛАКОВ И ДЕРЖИ ТУТ ОБОРОНУ, ДЕРЖИ ДО ПОСЛЕДНЕГО. ПОКА ЕСТЬ ХОТЬ КАПЛЯ СИЛ. НЕ ПОДВЕДИ МЕНЯ.

Архан не дрогнул. Он уже погибал прежде, как и Крелл. Конец не наступал никогда, и не важно, насколько часто он желал этого. Новое появление Сеттры — отличное тому доказательство. И Нагаш был прав: нельзя дать врагу прорваться. Пускай Трогг мертв и Сигвальд тоже, противников все равно слишком много, и они слишком погрязли в своей кровожадности — их не удастся легко потеснить даже такому могучему бойцу, как Сеттра. Чтобы Нагаш ушел, кто-то должен остаться, удерживая курган и орду монстров. А поскольку Крелла больше нет, значит, оставаться ему, Архану.

— Да, хозяин. Еще какие-нибудь распоряжения?

Нагаш помедлил. И впервые Архан Черный ощутил проблеск надежды. Он никогда не видел Великого Некроманта колеблющимся, даже перед лицом поражения. Как будто впервые за сотни лет Бессмертный Царь не был уверен в окончательном исходе. Нагаш посмотрел на Архана сверху вниз и наконец проговорил:

— УМРИ ДОСТОЙНО, СЛУГА.

Потом Нагаш зашагал на юг, оставив Архана драться с врагами. Лич повернулся, вскинул посох. Уцелевшие воины армии Трогга, не занятые боем с Сеттрой, неслись на него, сотрясая землю. Архан стиснул сильнее меч и подумал о давно забытом проулке, в котором впервые вступил на путь вечного служения. Путь, который все-таки подошел к концу.

Он вспомнил, как песок касается щеки, вспомнил запах катайских специй, принесенный морским бризом. Ощутил вкус крови, черного листа и поцелуев королевы. Архан опустил взгляд на свою лишенную плоти руку, на костяные пальцы, сомкнутые на эфесе Меча, потом посмотрел вверх, на бурлящее небо.

Если бы Архан Черный был способен улыбаться — он бы сейчас улыбнулся.

Район Паласт

— Огонь! — гаркнул Готри Молотсон. Рубя воздух топором.

Грянул залп, основательно покосив ряды зверолюдов.

Но оставшиеся продолжали нестись к гномьей стене щитов, издавая гортанные боевые кличи.

— Железоломы, вперед! — выкрикнул Молотсон, делая знак Громовержцам отступить.

Железоломы в громриле, с руническими щитами в руках, шагнули вперед в сопровождении Бальтазара Гельта, и шеренга гномов сомкнулась позади них. Воплощение Металла вонзил в землю посох, и руны, начертанные на древнем оружии и броне гномов, вспыхнули, наливаясь силой. Секунду спустя на отряд налетели зверолюды, бешено и самозабвенно рубя плоть и доспехи. Гномы держались, и вскоре последние из напавших уже оседали в пыль или позорно бежали прочь. Молотсон поймал взгляд Гельта и коротко кивнул.

Они пришли на подмогу эльфам — но поздно, едва ли не слишком поздно. Убывавшие силы Алариэли окружало неуклонно расширявшееся кольцо врагов. И, в отличие от зверолюдов, этих противников, судя по виду, не наполняла трепетом мысль о гномьих пулях. Вокруг войска Алариэли и древесных духов вертелись эльфы-ведьмы, завывавшие кровавые культисты, демоны, и только стараниями Дурту и оставшихся древолюдов сражение еще не закончилось крахом.

Молотсон знал, что долго эльфам не протянуть. Он видел массивный котел-ковчег, медленно катившийся через площадь к Алариэли, на котором восседала беглая Кровавая королева Хеллеброн. Жилистая эльфийка-ведьма плевалась и бранилась, выкрикивая приказы и угрозы искаженным безумием голосом. Она лязгала клинками и дико размахивала руками, словно охваченная той же яростью, что и ее последователи. Гном слышал, что она скрылась из Атель Лорена перед самым прибытием беженцев из Аверхейма, и достаточно знал о склонностях ведьмы, чтобы понимать, что она желает Алариэли зла.

— Мы должны спасти ее, — сказал Гельт, торопливо подходя к Молотсону. Его золоченая маска потускнела и покрылась вмятинами, но глаза горели силой. — Если Алариэль погибнет, то погибнет и мир, — продолжил маг.

Он указал посохом на котел-ковчег, чьи тяжелые колеса давили тела мертвецов, и на хохотавшую и подпрыгивавшую эльфийскую ведьму.

— Угу, — хмыкнул Молотсон. — У меня есть глаза, парень. Я вижу. — Он поднял топор. — Жуфбараки, щит-марш, — скомандовал он. — Протянем руку древолюдам, парни.

Железоломы, сомкнув щиты, двинулись вперед, Громовержцы и прочие последовали за ними. Отряд гномов на марше напоминал один из имперских паровых танков, способных опрокинуть почти что любого врага. Гномы на флангах прикрывали щитами Громовержцев, выпускавших пулю за пулей и перезаряжавших на ходу оружие. Железоломы, образовав клин, сметали всех, кто рискнул заступить путь воинству. А таких оказалось немало. Молотсон и Гельт встали в острие клина, расправляясь с противником при помощи магии.

«Держись, женщина, мы идем, — думал гном, призывая руны огня и отшвыривая верещавшую ведьму. — Не то чтобы я знал, как тебе помочь, когда мы доберемся. Или доживешь ли ты вообще до нашего появления с учетом того, как ты выглядишь…»

Он видел ее несколько раз, мельком, сражавшейся в тени Дурту, но отличало Алариэль уже не сияние, а смертельная бледность. В считаные секунды она словно состарилась на целые столетия, движения ее сделались неуверенными и замедленными. И все же она дралась, каждым жестом оплетая врагов магией и ломая их. Молотсон не питал большой любви к эльфам, но умел ценить отвагу. И позволить этой отваге пропасть впустую не собирался.

Отряд жуфбараков двигался, как лавина, неумолимо и безостановочно. Залпы подбрасывали тела в воздух, повергая в полную анархию и без того беспорядочную армию врагов. Огромные витые рога Жуфбара трубили так громко, что тряслась мостовая, а там, куда пули и пар не доходили, действовали топоры и молоты, расщепляя орду Хеллеброн надвое.

По мановению руки Гельта на оружии гномов заплясал золотистый свет, пробуждая полную силу родовых рун. Громриловые доспехи под вражескими ударами вспыхнули и засияли, как звезды, когда-то горевшие в небесах. Молотсон вскинул топор, указывая на восток. Другой рукой он махнул на запад. Стена щитов уверенно разомкнулась, и две шеренги клановых воинов разделились по оси, составленной из доблестных Железоломов, и повернули одна на восток, другая на запад. Молотсон окликнул Гельта:

— Иди на запад, парень. Я пригляжу за востоком. Пускай враг бьется о добрую гномью сталь — и ломается, столкнувшись с ней. Дадим элги возможность перевести дух. Когда отвоюем немного пространства, обрушим стену и раздавим врага, как зерно меж жерновами.

Поглядев вслед уходившему Гельту, Молотсон развернулся, чтобы полюбоваться на устроенные гномами по пути беспорядки. Он удовлетворенно хмыкнул, убедившись, что их вмешательство полностью лишило врага скорости и движущей силы. Они раскололи армию Хеллеброн пополам, причем Кровавая королева оказалась не с той стороны стены щитов, зажатая между гномами и эльфами. Впрочем, ее это, похоже, не слишком беспокоило. Они призывала своих соратников проявлять больше рвения, вопя и сквернословя так громко, что и мертвый бы проснулся. Эльфам осталось лишь продержаться, пока гномы не займут свои позиции.

Молотсон оглянулся на Алариэль. «Надеюсь, ты способна справиться с ней, женщина: у нас и без того все руки заняты», — подумал он. Раскат грома встряхнул Паласт, да так, что аж зубы заскрежетали. Гном, повернувшись, увидел почитателей Кровавого Бога, врезавшихся в западную стену щитов. Топоры кромсали края щитов, подсекали гномам ноги, и стена дрогнула, но только на миг. Заработали рунные лезвия, прорубая в плотном строе врага красные просеки. Жуфбараки показали себя, размозжив немало черепов и пролив вдоволь вражеской крови.

— Держи их, парень, — прорычал Молотсон и оглянулся на своих воинов. — И вы, ваттоки, старатели-неудачники… это и вас касается! — Он со стуком скрестил свое оружие. — Держитесь!

Древний древолюд издал крик, похожий на треск ломающегося дуба-великана, и рухнул. Алариэль резко развернулась. Боль умиравшего мира барабанной дробью стучала в ее висках. Потрясенная, смотрела она, как падает в пучину смерти Скарана, старейший из старейших. Кровожад победоносно взревел и вырвал топор из тела древолюда, осыпав обугленными щепками головы рыдавших дриад, бросившихся на приспешников демона. А сам монстр рванулся к королеве и Дурту, раскинув крылья и руки, словно приглашая встретиться в бою. Алариэль почувствовала, как напрягся в ожидании ее защитник, потом расслабился.

Дурту не покинет ее добровольно — только не когда лишь реденькая стена копий отделяла Вечную Королеву от безумных слуг Хеллеброн. Древолюд не верил, что гномы подоспеют вовремя. Но только он, один из всех, обладал достаточной силой, чтобы разделаться с несшимся на них демоном. Она дотронулась до грубой коры его запястья. Дурту был величайшим из Детей Атель Лорена. В его могучем теле скрывались силы самого леса, и клинок в его руках ковали боги.

— Иди, — сказала Алариэль.

Дурту молча посмотрел на нее. Королева нахмурилась.

— Иди, Дурту, — повторила она. — Иди нехотя, иди по доброй воле, но иди. Делай, что я велю. Я буду здесь, когда ты вернешься.

Древолюд отвел от лица Алариэли упавший локон. Потом развернулся с грохотом горной лавины и зашагал навстречу демону.

Миновав стену копий защитников, Дурту перешел на бег, его огромные ноги-корни топтали подвернувшихся врагов. Держа клинок чуть позади, на отлете, он выкинул вперед свободную руку, взревел, выплескивая всю ярость Атель Лорена, и врезался в демона. Сила удара впечатала того в стену, тянущуюся вокруг Мидденплаца. Хрустнули сломавшиеся кости крыльев, и тварь взвыла от боли.

Но Дурту не остановился. Едва кровожад попытался подняться, древолюд вскинул клинок работы Дейта и вонзил его в нагрудник противника, пробив и доспех и плоть под ним. Кровожад, взвизгнув, ухватился за лезвие, приподнялся и принялся колотить Дурту топором, оставляя на коре глубокие щербины. Не обращая внимания на бешеную атаку, Дурту, развернувшись, выдернул клинок из груди кровожада и, не мешкая, перерубил толстую шею демона.

Древний древолюд отступил от упавшего обезглавленного тела, но что произошло дальше, Алариэль уже не видела. Эльфийка снова переключила внимание на собственное затруднительное положение: один из ее воинов вскрикнул. Алариэль скривилась, когда насаженный на копье труп вдруг задергался — и самостоятельно сполз с острия. Начали подниматься и другие погибшие, оскальзываясь на собственной крови. Ветер Жизни отпрянул от отвращения перед тем, что творилось вокруг, и Алариэль зашипела от боли. Она подняла руку, готовая отбросить магией восстававших покойников, прежде чем они нападут, но резкий возглас остановил ее. Знакомая фигура спрыгнула со стены Мидденплаца на поле боя и принялась прокладывать себе путь безжалостным мечом.

— Не падайте духом, милая леди, — крикнул Влад фон Карштайн, проносясь мимо ее воинов.

Вампира сопровождали шатавшиеся свежезарубленные тела.

— Чемпионов у вас легион, будь то люди, гномы или героические пеньки. Умрете вы не здесь и не сегодня. Даю слово Влада фон Карштайна, графа-выборщика Сильвании, — крикнул он, бросаясь в битву черной молнией.

Там, где он проходил, враг падал, чтобы снова подняться — уже подчиняясь воле вампира. С каждым восставшим трупом в сердце Алариэли вонзался зазубренный шип боли. Но эта боль казалась всего лишь булавочным уколом в сравнении с мучениями, которые эльфийка испытывала при каждом вздохе. Мир распадался, проваливался сам в себя, как прогнивший ствол, и Вечная Королева чувствовала острую боль, причиняемую артефактом, который извлек из земли Архаон, чтобы завершить уничтожение мира.

Вампир проскользнул в самую гущу приспешников кровожада, его стремительный меч мелькал, точно молния. Изящество и грубость, ловкость и жестокость идеально сочетались в нем, и двигался Влад с такой грацией, что ему, пожалуй, позавидовал бы даже Тирион. Он пользовался поднятыми мертвецами, как ходячими щитами, с их помощью создавая себе благоприятные возможности, чтобы убивать снова и снова. Алариэль покачала головой, в равной степени благодарная и встревоженная, и переключилась на собственную битву.

Несмотря на помощь мертвецов и гномов, силы Хеллеброн добрались до кольца дриад, что защищали Алариэль, жертвуя жизнями ради ее спасения. Она чувствовала каждую смерть, каждый калечащий удар, нанесенный древесным духам, и ничего не могла поделать, поскольку сама едва держалась на ногах. Полными ужаса глазами королева наблюдала, как дриады взбираются по железным ступеням неуклонно приближавшегося котла-ковчега. Духи атаковали Хеллеброн, а та, визгливо хохоча, рубила их. Алариэль закрыла глаза. Да, она ощущала каждый удар, и, когда дриада гибла, тело королевы содрогалось. Измазанная кровью и копотью Хеллеброн соскочила с ковчега.

— Вижу тебя, королева червей и сорняков, — визгливо проскрипела она, тыча в сторону Алариэли одним из своих кривых клинков. — Вижу тебя и скоро надену твою прекрасную кожу, как плащ.

Она ринулась вперед, и двое охранников Алариэли метнулись перехватить ее. Не задерживаясь, Хеллеброн взмахнула клинками — и снесла несчастным головы.

Алариэль сделала шаг навстречу ведьме. По ее приказу азраи, лесные эльфы, расступились, освобождая дорогу. Ей не хотелось, чтобы еще кто-нибудь из них погиб в тщетной попытке остановить Кровавую королеву. Хеллеброн танцующей походкой двигалась к ней, безумно ухмыляясь, и Алариэль спросила себя, как же до такого дошло. Что толкнуло Кровавую королеву на этот путь? Она появилась в Атель Лорене с Малекитом и прочими, но ее верность своему народу рассеялась, как утренний туман, оставив только вот это… существо, что скакало и визжало, бросая Алариэли вызов. Вызов, который она примет, хотя она и не воин. Да, она обучалась владению клинком у лучших бойцов Ултуана, но ведь Вечная Королева — создание мира, а не войны, и, даже обладая силой Воплощения Жизни, она едва ли могла сравниться с бывшей правительницей Хар Ганета.

— Мы искали тебя, — сказала Алариэль, — после нападения Бе’лакора на Вековечный Дуб. Мы думали, ты погибла.

Она ждала Хеллеброн, не сходя с места, пытаясь сберечь силы для поединка.

— Уверена, это бы вас безмерно обрадовало, — захихикала Хеллеброн и провела клинком по клинку, наполнив воздух их лязгом.

— Если ты так думаешь, то ты действительно помешалась, — ответила Алариэль. — Тебе были рады в Атель Лорене, колдунья. Тебе и твоим последователям, несмотря на ваши грязные привычки. Ты — азур, несмотря на свои пристрастия, и я не хочу твоей смерти.

Хеллеброн скорчила рожу.

— Ты лжешь, — выплюнула она. Гримаса ее превратилась в маниакальную ухмылку. — И сейчас ты умрешь!

Ведьма сделала выпад, и Алариэль вскинула посох. Брусчатка взорвалась, выпустив извивающиеся шипастые побеги, которые стремились оплести скакавшую Хеллеброн. Кровавая королева взвизгнула, но не остановилась. Ее клинки замелькали, рубя зеленые плети, и секунду спустя она была свободна. Зарычав, эльфийка-предательница вонзила один из клинков в живот Алариэли.

Алариэль вскрикнула, когда Хеллеброн выдернула лезвие, и зажала руками рану. Она упала на колени; боль была ошеломляющей. Забытый посох откатился в сторону. Мир, казалось, содрогался вокруг нее, словно сочувствуя, и она наклонила голову, пытаясь сосредоточиться, несмотря на гул в голове. Она ощущала, как сущность Гирана старается затянуть вспоротую плоть, но сама была чересчур слаба. Боль мира, прибавленная к ее собственной боли, оказалась невыносима. И все же она не имела права сдаться. Слишком многое зависело от нее. Алариэль попыталась наложить собственную магию на магию Гирана, укрепить отказывавшее тело.

Краем глаза она заметила второй клинок Хеллеброн, опускавшийся на ее шею, только медленно-медленно, словно само время остановило бег. Черты Кровавой королевы искажали гнев, ликование и что-то еще. «Страх», — поняла Алариэль. Хеллеброн боялась. Чего именно, она не могла сказать, но этот страх подстегивал Кровавую королеву, превращая ее в дикого зверя. Шепот Ветра Жизни раздался в сознании Алариэль, и в этот момент Воплощение Жизни поняла, что от нее требуется.

Алариэль с трудом поднялась на ноги и, вставая, поймала запястье Хеллеброн, остановив кривой клинок в волоске от собственной шеи. Оттолкнув противницу, она отняла руку от раны. Зеленая энергия жизни, потрескивая, задрожала меж окровавленными пальцами, и Вечная Королева нежно коснулась щеки Хеллеброн. Магия хлынула в темную эльфийку, целительный поток Гирана смывал века безумия и исступления. Раздробленная душа Кровавой королевы срослась впервые за тысячу — или больше — лет, и вместе с ясностью рассудка пришло понимание. На мгновение сквозь выпученные глаза Хеллеброн посмотрела совершенно другая женщина и увидела, что сама с собой сделала. Ведьма в ужасе застонала.

Поймав испуганный взгляд Хеллеброн, Алариэль сказала:

— Прости.

Стиснув кисть противницы обеими руками, она направила клинок ведьмы в грудь его же хозяйки. Кривая смертоносная сталь вошла меж ребрами Хеллеброн, острие нашло сердце, и ужас в глазах ведьмы померк, а искаженные черты лица смягчились, приняв выражение, напоминающее покой. Хеллеброн навалилась на Алариэль, и Вечная Королева снова опустилась на брусчатку. Кровь струилась из раны в ее животе. Она легла рядом с павшей противницей.

Ей было холодно, и тьма уже застила края поля зрения. Она слышала крики уцелевших приспешников Хеллеброн и тревожные возгласы своих солдат, ей хотелось плакать от бесполезности всего этого, но сил уже не было ни на что, оставалось только лежать и не шевелиться. «Значит, вот она, смерть?» Она не боялась ее. Перед глазами проплыло лицо Алиатры, и она потянулась к нему, надеясь еще хоть раз коснуться щеки дочери, сказать напоследок все, что нужно было сказать. «Я расскажу тебе о твоем отце, о том, как он вырвал меня из моих шелковых шатров, как убивал всех, кто вставал на его пути, в тот день, когда за мной пришел Малекит. Я расскажу, как мы прятались в лесах Авелорна, и о том, что случилось там. Я наконец расскажу тебе все… Ты так похожа на него, дочь моя. Храбрая, безрассудная, гордая… Я…»

На Алариэль упала тень. Тяжелые шершавые руки подхватили эльфийку, и голос, подобный шороху корней, проникающих в плотно спрессованную почву, тихо заговорил с ней. Дурту. Древолюд прижал ее к себе, укачивая, и последнее, что услышала Вечная Королева, проваливаясь в забвение, был его рев, потрясший Мидденплац до самого основания.

Оцепеневший Влад смотрел, как древолюд, все еще баюкая безвольную фигурку Вечной Королевы, сдернул котел-ковчег с рамы и, раскрутив его на оборванных цепях, метнул в оставшихся кровепоклонников. Затем, издав новый пробирающий до костей рев, древний дух рывком поднял меч и бросился в бой, убивая любого, кто осмеливался встать на его пути, будь то эльф, человек, зверь или демон.

«Слишком мало, слишком поздно, приятель», — подумал Влад, отражая удар нынешнего противника, берсерка с молотом, заявившего, что он — Гаральд Молотоград, как будто Влада хоть сколько-то волновало, как его звали. Если Воплощение Жизни погибла, это сильно сокращало их шансы увидеть, что за апокалипсис готовит Архаон в недрах Мидденхейма. Вампир в расстройстве зарычал. Подойти так близко и потерпеть неудачу — нет, неприемлемо! Он потерял Изабеллу, Сильванию, даже Маннфреда… Он не может потерять заодно и мир.

— Умри, тварь, — проревел Молотоград, раскрутив молот.

Влад легко уклонился от удара. Его меч соскользнул со щита воина Хаоса, и противники закружили друг вокруг друга, ища брешь в обороне соперника. Влад не представлял, отчего этот тип определил своей целью именно его, и бой уже наскучил вампиру. Молотоград оказался упорен и крепок, и причинить ему вред было раздражающе трудно. Вампир усмехнулся, когда воин Хаоса рванулся к нему — наклонив щит, занеся над головой молот. Это стало первой ошибкой, сделанной его противником, и Влад намеревался превратить ее в последнюю. Вместо того чтобы отступить, он скользнул навстречу Молотограду и позволил своему мечу плавно проехаться по щиту врага. Острие клинка вонзилось в забрало шлема Молотограда, но в тот же миг оружие воина обрушилось на ребра вампира, сбив его с ног.

Влад перекатился, шипя от боли и прижимая руку к боку, а Молотоград, пошатываясь, шагнул к нему, занеся молот для следующего удара. Из пробоины в шлеме воина Хаоса хлестала кровь. Он сделал второй шаг, третий — и рухнул ниц. Молот выпал из разжавшихся пальцев. Влад, морщась, поднялся на ноги и отсалютовал павшему врагу.

Ветер переменился, и знакомое, пусть и скверное зловоние защекотало ноздри. Вампир обернулся и выругался, увидев, как чумное войско врезалось в ряды гномов — в тот самый момент, когда погиб последний из обезумевших от крови берсерков. Чумоносцы со ржавыми от гноя клинками бились о разнокалиберную стену щитов жуфбараков, и под их ударами металл покрывался ржой, кожа прогнивала, а плоть чернела и распухала. Золотистый свет магии Гельта боролся со зловредным дуновением разложения, а усталые гномы решительно и бесстрастно встречали врагов. Влад поспешил к ним, но тут его зомби начали гнить и падать, как было в Сильвании много недель назад, и вампир, хотя еще никого не видел, понял, что Изабелла где-то поблизости.

— Привет, женушка, — пробормотал он.

Один из чумоносцев бросился на него. Влад отразил удар ржавого клинка и поймал болтавшуюся кишку твари, которая вылезла из раздутого брюха. Сильно дернув, он вырвал потроха из тощего тела и обезглавил упавшего на колени противника.

— Не прячь от меня свое прекрасное личико, любовь моя… Где ты?

— За твоей спиной, любовь моя, мой темный свет, — выдохнул голос в самое его ухо.

Слова заглушало жужжание мух, и вампир развернулся в тот момент, когда чужой клинок вспорол его плащ и высек искры из кирасы. Рой кусачих назойливых насекомых облепил его, мухи лезли в глаза, в нос, в рот, точно пытаясь пробраться в желанное мясо.

— Ну же, поцелуй меня, Влад. Открой рот и впусти меня, — промурлыкала Изабелла, и голос ее шел отовсюду и из ниоткуда разом.

Влад вслепую рубанул клинком, и рой рассеялся. Все его зомби снова вернулись в объятия смерти и лежали неподвижно; Влад стоял один, лишенный защиты, зажатый между гномами и демонами. Выругавшись, он поспешил убраться с линии боя, перепрыгивая с поваленных статуй на обугленные столбы, пока наконец не оказался на рассыпавшемся крепостном валу стены Мидденплаца. Он был уверен, что Изабелла последует за ним. Они сойдутся в поединке, и тогда, возможно, у Гельта и Молотсона появится шанс одолеть демонов. Без Изабеллы, направлявшей бестий, этих тварей будет несложно загнать обратно в царство Хаоса.

Но когда Влад спрыгнул с парапета, на него упала тень, и он, взглянув вверх, увидел адского жеребца, пронесшегося низко над стеной и приземлившегося на разрушенной башне — вне досягаемости. Вампир с досадой взирал на зверя и его всадника.

— Привет, мальчик. Пришел помочь или помешать? — поинтересовался он.

Маннфред ухмыльнулся.

— Ни то и ни другое, если тебя и вправду это волнует. Мне просто захотелось прийти попрощаться перед твоим неизбежным грязным концом, старик. — Второй вампир откинулся в седле и хлопнул в ладоши. — И он все равно лучше, чем ты заслуживаешь, скажу я тебе.

— Твоими знаниями о том, что кто-либо заслуживает, не наполнить и маленького кувшинчика. — Влад вдруг почувствовал, что очень устал. — Вижу, ты выбрал новую сторону, за которую теперь сражаешься. Выходит, ты у нас за равную моральную ценность всех жизненных форм?

— В бурю любая гавань хороша, — ответил Маннфред и нахмурился. — А единственная сторона, за которую мне интересно сражаться, это я сам, Влад. Я сражаюсь за себя и ни за кого больше.

Влад, улыбнувшись, поднял взгляд к темному небу.

— Я был прав. Ты похож на Нагаша. Похож больше, чем любой из нас, даже старина Архан.

— Я ничуть на него не похож, — рявкнул Маннфред и стукнул кулаком по шее своего скакуна, да так, что животное хрипло взвизгнуло. — Ничуть!

— Что ж, ты прав. У Нагаша хотя бы есть воля под стать его чудовищности. Он, так или иначе, честен с собой. Но ты — тиран, совсем как он. — Влад покачал головой и перевел взгляд на поле боя внизу. — Настоящий правитель верит в нечто большее, чем он сам, мальчик. В народ, в империю, в идеалы. Во что-то…

— Ох, хватит с меня, — прорычал Маннфред, отмахнувшись. — Думаешь, я дурак? Ты никогда ничего не делал из щедрости, старик. — Он постучал кулаком по нагруднику. — Даже я — ты взял меня под крыло только потому, что нуждался во мне.

Влад фыркнул.

— Не совсем. — Он слабо улыбнулся. — Я взял тебя, потому что пожалел. — Вампир наклонил голову. — Откровенно говоря, я всегда предпочитал Конрада. Туп как камень, зато честен.

Маннфред вскочил, глаза его пылали ненавистью. Влад напрягся, готовясь отразить атаку бывшего протеже. Но Маннфред не нападал. Наоборот, он, встряхнувшись, отвел взгляд. Влад нахмурился.

— Если ты здесь не затем, чтобы воткнуть меч мне в спину, мальчик, то зачем ты тратишь мое время?

— Может, я просто хотел еще разок развлечься в кругу семьи, прежде чем отправлюсь ковать собственную судьбу, — ответил Маннфред.

Влад моргнул — и повернулся к сторожевой башне, откуда послышалось жужжание мух. На парапет в рваных развевавшихся юбках ступила Изабелла.

— Приветствую тебя, муженек, — сказала она. На ее напевный голос накладывалось утробное рычание овладевшего ею демона. — Неужели ты не обнимешь меня? — Она протянула руку, как истинная аристократка, принимающая приглашение на танец.

— Да, Влад, сделай одолжение… обними ее, — вставил Маннфред.

Влад оглянулся на него.

— Уходи, мальчик.

— А если я останусь?

— То я убью тебя, после того как убью его, — мягко ответила Изабелла и подняла меч. — Это не для тебя, Маннфред. Тебе здесь не место, и ты не станешь марать момент злобой и ехидством. Беги, маленький принц. Не бойся, я найду тебя прежде, чем все закончится.

Влад, улыбнувшись, пожал плечами.

— Ты слышал ее, мальчик. Это игра для взрослых, а не для тщеславных сопляков. Иди лучше докучай эльфам. Насколько я понимаю, Тирион не отказался бы перемолвиться с тобой парой-тройкой слов. — Он помахал рукой.

Маннфред зарычал от безысходности и рванул поводья жеребца. Скакун, заверещав, взмыл в воздух. Влад смотрел ему вслед, потом вновь повернулся к Изабелле.

— Я не могу позволить тебе убить его, любовь моя. Да, он осквернен, но этот маленький принц все еще связан со мной, и я должен защищать его.

— А что ты должен мне, любовь моя? — Изабелла грациозно шагнула к нему.

— Тебе я должен гораздо больше, — тихо ответил Влад. — Я должен тебе жизнь, и счастье, и вечность. Ведь все это я обещал тебе когда-то.

— Ты лжешь. — Изабелла подошла ближе.

— Нет. Только не тебе. Тебе — никогда. — Влад приготовился.

— Лжешь, — прошипела Изабелла.

И кинулась на него — со скоростью, на которую сам он едва ли был способен, так что парировать ее удар Владу удалось по чистой случайности. Они дрались на бастионе, обмениваясь атаками, которые мигом убили бы любого человека, да и многих вампиров тоже. Влад с трудом поспевал за ней — демон в душе Изабеллы дал ей сверхъестественную силу, а заодно исказил ее рассудок. Изабелла всегда была безумна, но демон сильно ухудшил ситуацию, и Влад, сражаясь, проклинал его и богов, которым он служил.

Мысленным взором он все еще видел ее такой, какой она была в ту первую ночь — склонившейся над смертным одром отца, когда тот испустил последний вздох.

— Помнишь ночь нашей встречи, любовь моя? — спросил он, когда клинки их в очередной раз скрестились. — Ночь, в которую умер твой отец, а твой вероломный дядюшка попытался потеснить тебя, захватив власть? Помнишь, как светили в ту ночь звезды?

— Была буря, и звезд не было, — прорычала Изабелла. — И ты убил моего дядю!

— Только с твоего позволения.

Влад отскочил в сторону. Изабелла, взвизгнув, вновь бросилась на него, вынуждая попятиться.

— Я любил тебя тогда и люблю сейчас…

— Лжешь, — повторила она, и ее меч едва не отсек ему руку у самого запястья.

Клинок выпал из разжавшихся пальцев Влада, и он привалился к парапету, зажимая рану здоровой ладонью. Изабелла жестоко улыбнулась, и на миг он увидел торжествующее лицо демона, проявившееся поверх женских черт. Вампир уже чувствовал, как магия его перстня начала работу, заживляя разрубленные мышцы.

Изабелла вскинула руку и шагнула к нему.

— Я с наслаждением полюбуюсь, как твоя плоть сгниет и сползет с крошащихся костей, муженек. Это все, чего ты заслуживаешь.

— Возможно, — кивнул Влад. — Я покинул тебя, моя бедная Изабелла. Я поклялся, что всегда буду рядом с тобой, и я… солгал. Я умер. А потом ты…

Она остановилась, шевеля губами. Влад снова увидел демона, безмолвно ощерившегося. Женщина тряхнула головой, и вампир понял, что Изабелла все еще была где-то здесь.

— Я… тоже умерла, — сказала она, не глядя на него. — Я умерла. — Она подняла глаза. — Умерла.

— Но сейчас ты жива, и я жив, и я не позволю тебе умереть снова, даже если для этого мне придется погибнуть самому, — хрипло проговорил Влад.

Он думал о своих мечтах, своих надеждах, об Империи, которой рассчитывал править, о старых друзьях, которых хотел бы увидеть снова перед концом. И о молодой женщине по имени Изабелла фон Драк, о том, как она улыбнулась ему в лунном свете, как без страха коснулась его лица, когда зверь в нем пробудился. Теперь Влад фон Карштайн знал, что ему делать.

Он ринулся вперед, пока она мешкала, и выбил клинок из ее ладони. Изабелла бросилась на него, но он схватил ее за руки и скрутил их за спиной женщины. Там, где ее пальцы касались его кожи, его плоть начинала плавиться и разлагаться, но вампир, рыча от боли, сдернул перстень фон Карштайнов со своего пальца и надел на палец Изабеллы. А потом, все еще удерживая ее, собравшись с последними силами, перевалился через край парапета.

Они падали, летели навстречу обугленным кольям внизу, а Влад смеялся. «Какое неприятно знакомое ощущение», — подумал он за миг до того, как они рухнули на один из кольев у подножия стены. Острие пробило сердце Влада через секунду после того, как пронзило грудь Изабеллы. Он почувствовал, как она обмякла под ним. Не было ни боли, ни сожаления, и, хотя тело его разваливалось, он успел поймать ее голову и прижаться губами к ее губам. Потом она исчезла, а то, что осталось от висящего на колу Влада фон Карштайна, провалилось в забвение.

Бальтазар Гельт выкрикнул заклинание и почувствовал, как пронесся сквозь него Ветер Металла. Над чумоносцем, собиравшимся расправиться с одним из телохранителей чародея, сгустился воздух, и демон вдруг оказался заключен в серебряную оправу. Из крохотных отверстий в оболочке из благословенного металла вырвался пар — это завывавший демон отправился назад в пустоту. Гном легонько толкнул статую молотом. Поймав взгляд Гельта, он неразборчиво буркнул что-то, вскинул потрепанный щит и вновь ринулся в бой.

— Всегда пожалуйста, — пробормотал Гельт.

Он не был уверен, кого именно из Стражей Наковальни спас — то ли Стромни, то ли Торги. Так или иначе, это не имело значения. Парочка была не из разговорчивых и, казалось, даже не знала его имени, называя Гельта преимущественно «парень», «маг» или же вездесущим «человечек».

Он взмахнул посохом, выпуская потрескивающую волну магии. Еще несколько демонов исчезли, разорванные в клочья золотыми стрелами и извивающимися железными побегами. Но место каждого павшего чумоносца тут же занимали двое других. Демонам не было числа — и они не ведали страха. Снова и снова бились они о потрепанную, неуклонно сокращавшуюся стену щитов жуфбараков, подобно нескончаемому приливу грязи. Воздух загустел от мух и криков. Даже магия Гельта не способна была удерживать тварей вечно.

Понимание ситуации, конечно, тяготило его, но совсем не так, как могло бы раньше. Он и без того знал, что живет взаймы. Ему пришлось погрузить душу в самые черные глубины, и спасся от проклятия он по чистой случайности. «Если мне суждено погибнуть сегодня, я не отступлюсь, — подумал он и улыбнулся собственной напыщенности. — В любом случае, у меня не так уж и много времени. Мир разваливается, и, чтобы удержать его, моих сил определенно недостаточно». Он перебросил посох во вторую руку и выхватил меч, парируя удар чумного клинка. Когда лезвия, скрежетнув друг о друга, разделились, Гельт ткнул посохом в живот чумоносца, послав короткий магический импульс. Тварь в ужасе дернулась — и разлетелась зловонными лохмотьями под напором тысяч разорвавших ее изнутри тонких золотых игл.

Гельт раскрутил посох, как булаву, и отправил в плотные ряды врагов увеличившийся в полете шипастый шар. Шар разлетелся множеством хлестких лоз, и гномы, услышавшие выкрикнутый магом приказ, воспользовались возможностью отступить, пока противник занят. Поток гномов пронесся мимо, и Гельт воткнул посох в землю и призвал на поверхность скрытые в недрах Фаушлага залежи руд. Расплавленный металл выплеснулся на улицы, застыв огромной баррикадой между жуфбараками и чумным войском.

— Это не задержит их надолго.

Обернувшись, Гельт увидел ковылявшего к нему Молотсона. Кователь рун потерял шлем, его лицо и борода был измазаны кровью и сажей. Гном, однако, мрачно улыбался.

— Впрочем, план хорош. Будет минутка промочить глотку, по крайней мере.

— Думаю, бугманское уже кончилось, — сказал Гельт. — Придется удовольствоваться водой.

— Тогда я умру от жажды, — буркнул Молотсон. — Без бугманского… это точно конец мира. — Он мотнул головой, указывая на оставшихся эльфов. — Та женщина элги, Алариэль… она умирает, парень.

Гельт обернулся, посмотрев на неровное кольцо эльфийских щитов, заслонивших Вечную Королеву. Ее уцелевшие воины окружили ее, сражаясь бок о бок с гномами. Над лежащей нависал древолюд Дурту, убивая каждого подошедшего слишком близко демона. Гельт увидел, как древний дух раскинул руки и взревел так громко, что полуразрушенная стена поблизости рухнула, наполнив воздух пылью.

— Что он делает? — пробормотал маг, когда Дурту обрушил меч на ухмылявшуюся опухшую морду огромного Нечистого и насадил его на клинок, словно кабана на вертел.

Древолюд оттолкнул в сторону защитников Алариэли и опустился возле ее обмякшего бледного тела. Гельт шагнул туда, но Молотсон удержал его.

— Даже не думай, парень. Что бы он ни делал, он помогает ей, а ты только рассердишь его, если вмешаешься, — сказал гном.

Гельт согласился, но продолжал наблюдать, не в силах отвести взгляда. В благоговейном ужасе смотрел он, как кора древолюда усыхает и трескается, как падают увядшие листья с его головы и плеч. Гельт чувствовал энергию, которая потекла от Дурту к Алариэли, и знал — хотя и не представлял откуда, — что древолюд отдает собственную жизнь, вливая ее в Вечную Королеву.

Затвердевшая, искрошившаяся оболочка Дурту рассыпалась, провалилась в саму себя — и в этот миг тело Алариэли наполнилось светом и жизнью. Эльфийка поднялась. С кожи ее исчезли шрамы, и взгляд был ясен. Она нежно коснулась крошева останков Дурту и повернулась. Свет Гирана сверкал в ее глазах, она развела руки, запрокинула голову и запела, выводя единственную безупречную ноту.

Гельт и Молотсон торопливо зажмурились, прикрывая глаза руками, когда белое, увенчанное зеленым пламя, заполнив Мидденплац, с жадным ревом полилось по кварталу Паласт. Оно перекатывалось через головы эльфов и гномов, не причиняя им вреда, но ряды демонов косило безжалостно. Сотни тварей в считаные секунды превратились в золу, но тысячи продолжали напирать, топча закопченные останки предшественников. Гельту казалось, что Темные Боги готовы любой ценой не дать противникам добраться до центра города.

«Да и почему им вести себя иначе? Там Архаон и его дьявольский артефакт, там идет настоящий бой. Не здесь», — подумал Гельт, оглядываясь. Они были отрезаны. Окружены со всех сторон… кроме одной. Огонь Алариэли очистил проезд у северной сторожевой башни. Эльфийка как раз подошла к магу и Молотсону, и Гельт сказал:

— Мы должны добраться до храма Ульрика.

Алариэль нахмурилась, прижав ладонь к виску.

— Да… я это чувствую. Там артефакт. — Она поморщилась, словно сама мысль об этом причиняла ей боль. — Но у нас нет времени. Наши силы не могут…

— Нет, — хмыкнул Молотсон. — Мы не можем. Зато можем удержать проход и выиграть время.

Кователь рун махнул рукой, и один из Стражей Наковальни подвел к Гельту его пегаса, Серебристую Молнию. При виде гордого животного сердце мага подпрыгнуло. В битве на Королевской Поляне пегас был ранен, одно крыло его оказалось серьезно обожжено. Но хотя он и не мог летать, Серебристая Молния все равно оставался самым быстрым скакуном, если не считать жеребцов знаменитых конюшен Тиранока. Или просто самым быстрым — ведь, возможно, конюшен Тиранока уже и не существовало.

— Я не хочу просить тебя об этом, — начал Гельт, посмотрел на Молотсона и, не задумываясь, опустил руку на плечо гнома.

Молотсон дернулся, словно собираясь сбросить ладонь мага, но в итоге просто тряхнул головой.

— Ну и не проси. Нет времени для долгих прощаний, парень, — прогудел гном и положил свою тяжелую руку на руку Гельта. — Мы поклялись и не нарушим клятвы.

Гельт медлил, пытаясь подобрать слова. Молотсон нетерпеливо подтолкнул его, потыкав в живот обухом топора.

— Ну же, парень. Пора двигаться, нам обоим. Есть работенка, которую нужно сделать, и сделать ее лучше хорошо. Не позволяй элги и этой шаткой костяной башне все испортить. — Кователь рун ухмыльнулся. — А мы уж потрудимся здесь, так или иначе.

Гельт, кивнув, отвернулся. Поймав узду Серебристой Молнии, он вскарабкался в седло пегаса. Животное, заржав, поднялось на дыбы, а Гельт протянул руку Алариэли. Эльфийка, не мешкая, присоединилась к магу.

— Нужно скакать быстро, чародей, — прошептала она, обнимая его за талию. — Они будут преследовать нас.

— Пускай попробуют. Серебристой Молнии не впервой обгонять демонов. Да и кое-кого похуже, — уверенно заявил Гельт.

Пришпоренный пегас галопом помчался к северным воротам. Маг не оглянулся, ни почувствовав на ветру магию Молотсона, ни услышав треск ружей. Алариэль прижалась лицом к его спине, не видя, но зная, что ее народ, эльфы и дриады, сражаются и умирают вокруг, расчищая им путь.

Демоны рвались наперерез, но Гельт вскинул посох, взмахнул им над головой Серебристой Молнии и смел тварей потоком сияющей энергии. Миновав северную сторожевую башню, они понеслись по улицам в сторону Ульриксмунда и храма Ульрика.

На скаку Гельт мысленно молился любым богам, которые еще могли его услышать, прося, чтобы другие Воплощения были там и встретили их.

Глядя вслед Гельту, Молотсон грустно улыбнулся.

— Славный он парень, при том что перед ним такой трудный путь.

— Угу, — буркнул Громбриндал.

Молотсон не мог сказать, ни откуда пришел белобородый гном, ни когда он явился, но сейчас он был здесь, и больше ничего не имело значения. Если эта война — последняя война его народа, то вполне уместно, что сам Белый Гном сражается рядом с ними. Громбриндал приподнял топор, провел большим пальцем по лезвию.

— Но ему и этой элги лучше держаться подальше. Тут работа для гномов, — сказал он.

— Угу, все так.

Молотсон больше не чувствовал усталости. Заклинания Гельта уже рассеивались, но его бойцы выглядели свежими, как в тот день, когда они выступили к Аверхейму — давным-давно. Как будто присутствие легендарного предка вдохнуло в них силы.

Он бросил взгляд за стену щитов и убедился, что орды Хаоса, демоны и смертные, готовятся к новой атаке. Если жуфбараки пропустят их, Воплощениям это будет стоить слишком дорого. Молотсон вскинул топор.

— Поставить знамена, парни, — рявкнул он. — Я хочу драться в тенечке.

С громким стуком вонзились в землю древки клановых знамен — словно воздвигся лес из золота и стали. Молотсон посмотрел на штандарты и понял, что видит их в последний раз.

— Некоторые из них я ковал своими руками, — пробормотал он.

— Хорошая рунная работа, — отметил Громбриндал.

— Иначе и делать не стоит, — кивнул Молотсон.

Псы-людоеды выли, кровожады ревели. Кровопускатели верещали, смертные воины орали песни и гимны, добавляя свои голоса к демонической какофонии. Гномы не обращали внимания на шум. Молотсон удовлетворенно кивнул.

— Хотел бы я, чтобы Унгрим был здесь. Ему бы понравилось.

— Он здесь, парень, — пророкотал Громбриндал. — Они все здесь, стоят вместе с нами в этот миг. Все короли и их кланы, таны, простые клановики, Убийцы — все они тут. Разве ты не чувствуешь их? Они взывают о мщении. Сегодня — день расплаты за все обиды, большие и малые.

Пока Белый Гном говорил, Молотсон как будто и вправду увидел их. Призраки предков двигались между рядами живых, заполняя бреши в стене щитов. И не только легендарные мертвые древних веков, но и погибшие совсем недавно. Он увидел Торека Железного Лба и Унгрима Железного Кулака. Увидел Торгрима Злопамятного и многих других. Лица и имена из истории и недалеких дней. Словно весь их народ явился сюда, чтобы стать свидетелем последнего боя.

Он увидел Громбриндала: Белый Гном стоял на широком щите, лежавшем на плечах одноглазого Убийцы и бродяги с кружкой в руке. Встретившись взглядом с Убийцей, Молотсон почувствовал, как нараставшую в нем печаль смыло волной гнева. Гнева на то, что до такого дошло, на то, что весь великий труд его народа оказался напрасен. Судьба мира решится где-то в другом месте, и займутся этим люди и эльфы.

Гномам же осталось лишь драться. Вся их история свелась к одной точке. Молотсон посмотрел на Громбриндала, и Белый Гном медленно кивнул. «Если это должно быть сделано, пусть оно будет сделано хорошо», — подумал Молотсон. Живые или мертвые, гномы не умели иначе.

По ту сторону стены щитов орда Хаоса пришла наконец в движение. Молотсон вскинул оружие.

— Мы будем сражаться! — крикнул он так, чтобы его услышало каждое ухо. — Мы не сдвинемся с места. Никуда не побежим. Будем стоять здесь, за Черные Воды, за каждую крепость, за весь мир. Слышите меня, сыны Жуфбара? Как камни гор… мы будем держаться.

Ульриксмунд, Мидденхейм

Карадриан вскинул клинок Феникса, блокируя смертоносный удар летевшего на него топора. Чемпион Хаоса, известный как Арбаал Непобедимый, взревел от бешенства и снова замахнулся на Воплощение Огня. Рядом неистово визжала Аштари, терзая чешуйчатое тело пса-демона Арбаала. Тот завывал от ярости и бессилия, корчась под снова и снова вонзавшимся в него клювом огненной птицы.

— Я перебил армии эльфов, — рявкнул Арбаал. От его топора разило горячей кровью, за устремившимся к голове Карадриана лезвием тянулся алый пар. — Я ломал хребты драконам и поедал сердца левиафанов.

— Твои кулинарные пристрастия меня не волнуют, — прорычал Карадриан, парируя удар. Руки его гудели, но он вращал алебарду как перышко, тесня чемпиона Хаоса. — Мне неважно, скольких ты убил, гад. Этому пришел конец.

Карадриан делал выпады быстрее мысли, он рубил и колол, осыпая Арбаала шквалом ударов. Он знал: не будь он вместилищем Акши, он мог бы и не надеяться выстоять против подобного соперника, не говоря уже о том, чтобы победить его. Огонь бушевал в нем, и он чувствовал, что нет такого сражения, которое он бы не пережил. Опасное это было чувство. Веками он оттачивал разум и тело, учась контролировать гнев, проклятье каждого эльфа. Но огонь взывал к первобытному естеству, подпитывая его и ссужая ему силы. Не то же ли самое ощущал Тирион, когда ярость Кхаина толкнула его к безумию и отчаянию? Дикая свобода взывала к Карадриану, но он, хоть и жаждал раскрыть ей объятия, нашептывал мантры Азуриана, пытаясь не утратить концентрацию.

Арбаал отбил в сторону клинок Феникса и вырвал оружие из рук Карадриана. Проклиная себя за то, что на миг отвлекся, эльф нырнул, уклоняясь от следующего удара Арбаала, и потянулся к древку алебарды. Он успел подхватить оружие, вскочить на ноги и развернуться как раз вовремя, чтобы блокировать удар, который наверняка рассек бы его пополам. Из-под ног брызнули осколки раздробленного камня: Арбаал вложил в атаку всю свою силу.

Сделав шаг назад, Карадриан крутанул алебарду? пытаясь выбить из рук противника топор, но Арбаал, готовый к подобным приемам, всадил кулак в живот эльфа. Карадриан, отшатнувшись, дернулся в сторону, не дав Арбаалу сбить себя с ног.

Топор рассек эльфу предплечье, и он проглотил крик. Шипящая, пузырящаяся кровь забрызгала кирасу Арбаала, и чемпион Хаоса замешкался, давая Карадриану возможность отступить. Что ж, Карадриан отступил, ругая себя за глупость. Еще бы чуть- чуть, и топор врага отрубил бы ему руку. Он чувствовал, как бьется внутри огонь, требуя, чтобы его выпустили на волю. Но освободить пламя значило бы обречь на верную смерть всех своих воинов. Арбаал, вскинув взвывший топор, бросился на эльфа. «Только один шанс», — подумал Карадриан.

Эльф крутанулся — и сделал обратное сальто. Едва разминувшись с топором, он приземлился за спиной Арбаала. Когда же чемпион Хаоса повернулся, на него уже летел клинок Феникса. Древние доспехи, выкованные в кузнях самого Кхорна, разорвались под ударом свирепого лезвия. Арбаал отшатнулся, зажимая рану. Он поднял топор, но Карадриан отрубил ему руку по самый локоть. Арбаал, яростно взвыв, ринулся к эльфу, протягивая к нему оставшуюся ладонь.

Карадриан отступил туда, где противник не мог его достать, развернулся и вогнал лезвие алебарды в пространство между горловиной доспеха и низом шлема Арбаала. Раскаленный добела клинок вонзился в шею чемпиона, миг — и голова его, подпрыгивая, покатилась по брусчатке. Карадриан, задыхаясь, привалился к стене. Он зажал рану рукой и поморщился: прикосновение прижгло сочившийся кровью порез.

Эльф посмотрел вверх. Гордые князья утонувшего Каледора бесстрашно парили во взбаламученном небе на своих летучих змеях, храбро встречая молнии и колдовской огонь, падавшие из раздутых туч. На его глазах порожденная Хаосом стрела изумрудного света пронзила дракона, и его задымившийся труп рухнул с небес, разрушив ряд обветшалых домов.

А внизу, по улицам и площадям Судгартена и Ульриксмунда, без оглядки шагали уцелевшие рыцари Ултуана, Империи и даже холодного Наггарота — рейксгвардейцы скакали рядом с Серебряными Шлемами и визгливыми, чешуйчатыми холодными. Волна брони и конской плоти налетала на врага и сметала его. А во главе войска ехал сияющий Дракон Котика, чей яркий клинок испепелял тьму и всякого, кто пытался укрыться в ней. Это была самая выдающаяся кавалерийская атака за всю историю мира, и возглавлял ее величайший из рожденных эльфийским народом герой. И был он не один — император тоже скакал среди войска на своем грифоне, Смертельном Когте. Там, где проходил этот зверь, сторонники Хаоса захлебывались в крови и ужасе.

Армия Карадриана тоже сражалась с врагом. Огненные плащи окутывали его бойцов, огненные щиты заслоняли их, огонь срывался с их оружия, пожирая северян и демонов. И тех и других было вполне достаточно, чтобы подкармливать разраставшийся пожар. Эльфы оказались в трудном положении, даже несмотря на поддержку сил Тириона и императора. Чем ближе они подходили к храму Ульрика и месту грандиозных раскопок возле него, тем яростнее дрались слуги Губительных Сил. «Но бьются они тщетно», — подумал Карадриан.

Уже сейчас наименее фанатичные из врагов потихоньку пятились. Особенно те, которые видели поражение Арбаала. Чемпион расправился с несколькими десятками лучших бойцов Ултуана, прежде чем до него добрался Карадриан — а так бы, вполне вероятно, Арбаал мог и единолично выиграть сегодняшнюю битву. С гибелью предводителя его солдаты начали отступать, а демоны, сопровождавшие чемпиона, заколебались в неустойчивом равновесии: их и без того слабая связь с реальным миром ускользала. Вдобавок Карадриан ощущал присутствие других Воплощений, не только Тириона и Карла Франца, но и Нагаша, и остальных — все они приближались. Вскоре они будут здесь, и тогда, если верить Теклису, никакой силе в мире не устоять против них. Победа казалась уже не просто возможной, но неизбежной.

Вой, раскатистее и мощнее самого оглушительного грома, ударил по зарождавшимся надеждам Карадриана и смел их. Вой поднимался с земли и эхом отражался от небес; вой сотрясал кирпичи стен, летел по проулкам и вырывался из тупиков. Звук вибрировал в каждом булыжнике мостовой, и эльф стиснул терзаемую болью голову, шаря по сторонам глазами в поисках того, кто издал этот вопль.

Секундой позже небо извергло огонь. Пылающие метеоры пронзили тучи и западали среди рукопашной, разя без различий бойцов обеих сторон. Вой продолжался, становясь все громче и громче, делаясь немыслимо громким, и все больше и больше метеоров сыпалось вниз, разнося здания и испещряя улицы огромными воронками. Карадриан взмахнул алебардой, создавая огненный щит, чтобы укрыть тех воинов, до которых он мог дотянуться. Увы. Его пламя погасло, эльфы погибли. Карадриан зарычал от ярости и свистнул, призывая Аштари. Феникс, хлопнув алыми крыльями, оторвался от трупа пса Арбаала и, уклоняясь от горящих обломков, полетел к хозяину. Эльф поймал повод и, подпрыгнув, оседлал проносившегося мимо Аштари.

Его воины последовали за ним, точно зная, как знал и сам Карадриан, что остаться на месте или искать укрытия означает смерть. Потому они, вспарывая ряды убегавших врагов, продолжали расчищать себе путь к цели. Храм Ульрика был уже виден, и ничто — ни противник, ни даже гнев самих Темных Богов — не могло теперь остановить сыновей и дочерей Ултуана.

Солнцеклык Тириона прочертил сверкающую дугу. Демонесса, известная Хранителю Знаний под именем Дечала Отвергнутая, парировала удар, визжа и осыпая эльфа бранью на древнем наречии его народа. Кольца ее все теснее сжимали его и Мальхандира. Бой бушевал вокруг, лучшие солдаты трех королевств сражались и погибали в битве с силами Темных Богов, и небеса плакали огнем. Неподалеку взорвалось здание, бывшее когда-то таверной, наполнив воздух горящими обломками — деревянными и каменными.

Многочисленные руки Дечалы молотили его, нанося один свирепый удар за другим, но Тирион блокировал все — со скоростью, удивляющей даже его самого. Он чувствовал, как струится по венам энергия Хиша, даруя ему стремительность тела и мысли. «Что бы ты ни сделал со мной, брат, где бы ты ни был, спасибо тебе», — подумал Тирион. Демонесса набросилась на него внезапно, как гадюка, вынырнув откуда-то из гущи боя. Казалось, она охотилась именно на него, хотя эльф и подозревал, что твари сгодился бы любой из Воплощений. Он мельком заметил парившего низко над битвой Смертельного Когтя и блеск руноклыка императора — Карл Франц на лету снес голову кровопускателю. Несмотря на сложность ситуации, Тирион радовался, что демонесса нашла его, а не человека. Кем бы или чем бы император ни был, ему все же не справиться с таким существом, как Дечала.

В этот момент Отвергнутая бросилась на него, стремительная, как змея, на которую походила. Черты ее прекрасного лица искажала ненависть, демонесса широко разинула пасть, и Тирион вынужден был свободной рукой схватить ее за подбородок. Яд, капавший с острых клыков на кирасу эльфа, шипел и потрескивал. Тирион оттолкнул голову противницы; там, где он касался ее, плоть демона дымилась, ибо аура света прожигала покров тьмы. Дечала визжала и извивалась, молотя хвостом. Кольца ее конвульсивно сжались, и Мальхандир заржал от боли.

Тирион парировал направленный ему в живот удар и нанес ответный с такой быстротой, что даже демонесса не смогла уследить за ним. Солнцеклык, превратившись в размытую сияющую дугу, вошел в грудь Дечалы, не позволив ей и вскрикнуть. Отвергнутая рухнула. Над телом ее вился дым, обмякшие кольца, развернувшись, подрагивали на земле, а копыта Мальхандира топтали их. Тирион подстегнул коня, и тот, поднявшись на дыбы, рванул прочь от распадавшихся останков княжны демонов. Через мгновение огненный метеор, врезавшись точно в то место, где упала Дечала, уничтожил ее труп.

Над головой раздался знакомый клекот, и Тирион увидел мчавшегося к храму Ульрика Карадриана с его отрядом. Пылающие клинки и копья прокладывали дорогу сквозь суетливую толпу сил Хаоса. Тирион усмехнулся. «Да пойдет во главе молчаливый», — подумал он, натянул поводья, и жеребец, заржав, забил копытами в воздухе.

— Скачите, — что было мочи рявкнул Тирион, так чтобы услышали его воины, сражавшиеся вокруг, люди они или эльфы. — Скачите и не бойтесь тьмы. Скачите — ради мира и падения богов!

Копыта его коня едва коснулись земли, и животное понеслось следом за Карадрианом. Все, кто мог, двинулись за ним, хотя огненные обломки продолжали сыпаться сверху на проклятый город. Рыцари Штирланда, Альтдорфа и Остланда, Котика и Каледора, Гронда и Хаг Граэфа скакали за Тирионом. Благородные выжившие бойцы трех государств искали у него приказов и вдохновения.

Тирион остро чувствовал вес этой ответственности, хотя и находил радость в цокоте копыт и перестуке копий. Сердцем он понимал, что идет последняя атака защитников мира. Даже если они победят, даже если удастся отбросить Темных Богов, цвет эльфийского воинства и людского рыцарства падет здесь и никогда не поскачет снова. Победа грядет или поражение, опоры его мира уже надломились. «И мы должны позаботиться о том, чтобы все это не оказалось напрасным». Подавшись вперед, почти прильнув к шее Мальхандира, Тирион на скаку зарубил знаменосца северян.

Эльф мчался по тесным улочкам Ульриксмунда, и перед ним поднимался храм Ульрика. Храм, от которого осталась одна лишь скорлупа былой славы, оскверненный и разгромленный слугами Губительных Сил. Тирион вспомнил, как рассказывал об этом городе Теклис, когда объединился с человеком Магнусом против сил Хаоса. Сам Тирион был тогда занят, сражаясь с друкаями после боя на Финувальской равнине. Теклис говорил, что этот невысокий Магнус ничем не впечатлял с первого взгляда, но наполнявший его внутренний огонь мог сравниться разве что с Пламенем Ульрика. Пламенем, которое пылало сейчас в крови Тириона, ссужая ему силу.

Услышав рычание, он оглянулся и увидел скакавшего совсем рядом с ним императорского телохранителя, Вендела Фолкера. В этот миг рейксгвардеец выглядел почти таким же чудовищем, как и их враги: глаза его горели звериной желтизной, оскаленные зубы оказались слишком длинны. Но миг прошел, и человек снова стал человеком. Тирион отвернулся. Он точно не знал, что за сила таится в парне, но сила эта делала Фолкера таким же свирепым, как любой из гигантских львов Крейса.

Мальхандир заржал, и Тирион, выругавшись, стряхнул с себя задумчивость. Они уже видели грандиозные раскопки, что портили стену храма и отмечали местонахождение артефакта, о котором говорил Бе’лакор. Но стоило им приблизиться, как проход вдруг с ревом загородила стена ожившего варп-пламени. Тирион рванул поводья Мальхандира, резко останавливая коня.

— Можешь что-нибудь сделать? — окликнули его сверху.

Рядом приземлился грифон императора. Человек выглядел очень усталым, но по-прежнему крепко сжимал меч.

— Время на исходе.

— Я… не знаю, — ответил Тирион.

Эльф послал Мальхандира вперед и услышал с севера боевой клич. Громкость клича нарастала.

Теперь, когда огненный дождь иссяк, враг собрался с духом и перегруппировывался. Направив Солнцеклык в сторону трескучего пламени, Тирион почувствовал, как поднимается в нем Хиш. Сквозь разноцветную пелену он различал фигуры облаченных в мантии колдунов Хаоса и скакавших демонов.

Свет, брызнувший из каждой поры эльфа, разогнал сгустившуюся вокруг тьму и ударил по языкам огня. Они завибрировали, отступили на миг, но тут же выпрямились снова, создав стену крепче прежней. Тирион соскочил с седла и зашагал вперед, все так же держа клинок в вытянутой руке. Пламя расступилось, но тут же взревело снова, словно собираясь проглотить эльфа.

Вдруг рядом с Солнцеклыком возникла сияющая алебарда. Тирион скосил глаза и увидел присоединившегося к нему Карадриана. Воплощение Огня слабо улыбнулся.

— Встретим огонь вместе, наследник Аэнариона, — хрипло выдохнул он.

Тирион коротко кивнул и вновь повернулся к полыхающему заслону. Два Воплощения направили силы против варп-огня, пытаясь уничтожить его. Чтобы сжечь неестественное пламя, Тирион призывал свет и с яростью посылал его вперед, по лицу эльфа катились капли пота. Огонь Карадриана горел жарче и ярче многоцветного барьера. И все же заслон держался.

За спиной Тириона выкрикивал приказы император, перестраивая ряды объединенных армий так, чтобы встретить неминуемую атаку. Этот человек был непревзойденным командующим. Но Тирион знал, что теперь шла битва уже не для смертных… Шла Рана Дандра, и лишь боги могли надеяться выстоять в ее кровавом потоке. Эльф едва не повернул назад, чтобы помочь императору, но Карадриан ухватил его за плечо. Оглянувшись на бывшего капитана Гвардии Феникса, Тирион кивнул. «Ты прав, друг мой… Если это пламя не потушить, мы все погибнем сегодня».

Завывания становились все громче и громче, вгрызаясь в уши. Тирион рискнул обернуться и увидел кошмарную беспорядочную орду, рвавшуюся по улицам навстречу объединенной армии людей и эльфов. Псы Севера, тощие, томимые жаждой крови, неслись впереди свирепых дикарей, бывших когда-то людьми — пока некая порочная сила не лишила их вместе с разумом всего человеческого, низведя до уровня лютых монстров. Волна берсерков накатилась на шеренги союзников. Атакующие гибли десятками, сотнями — но не все. Некоторые ухитрялись стащить с лошади рыцаря или, врезавшись в копейщика, увлечь его на землю и впиться зубами в горло.

Тирион инстинктивно повернулся, вскинув клинок. Ударил луч света и мгновенно сжег целую группу вопивших варваров. Однако не успел эльф снова переключить внимание на огненный барьер, как Карадриан оттолкнул его в сторону. Тирион ударился о мостовую и, перекатившись, вскочил на ноги, а на то место, где он только что стоял, рухнуло какое-то чудище. Кровожад, выпрямившись в полный рост, повернулся к вскинувшему меч Тириону и потряс молотом.

— Ка’Бандха пришел, эльф, — взревела тварь. — Думали сбежать от меня, смертные, но от Псаря Кхорна еще никто не уходил!

— Уверяю тебя, я убегать не собирался, — прорычал Тирион.

Он ринулся вперед, поднырнув под первый удар демона. Когда молот врезался в мостовую, эльф был уже на ногах. Солнцеклык прочертил огненную полосу на спине кровожада. Ка’Бандха, взревев, встал на дыбы, развернулся, и Тирион отпрыгнул от падавшего на него топора, который демон сжимал в другой руке. На брусчатке возникла новая глубокая выбоина. Перейти в нападение эльф не успел: демон уже выдернул оружие из земли и огромным копытом лягнул Тириона в грудь. Эльф отлетел назад, скрученный болью, без толики воздуха в легких.

Однако и Ка’Бандха не смог воспользоваться его затруднительным положением: руноклык подоспевшего императора, коротко пропев, пропорол крыло кровожада. Демон испустил яростный визг. Визг, однако, быстро превратился в триумфальный рык, поскольку Ка’Бандха, крутанувшись, обухом топора сбил Смертельного Когтя.

— Ты… Твой череп мой, человек, — взревел монстр, приближаясь к упавшему животному и его всаднику.

— А твой — мой, пес резни, — прохрипел Карадриан со спины проносившегося над головой кровожада Аштари.

Клинок Феникса вспыхнул, и вокруг ошеломленного демона взревело пламя, опалив гнусную плоть и медные доспехи. Благодаря Карадриану в шкуре твари открылось множество ран, но чудовище не упало.

Ка’Бандха, взвыв, взмахнул молотом, целя в пикировавшего феникса. Огромная птица рухнула с криком, и кровожад тут же прыгнул на нее — с плачевным итогом. Молот демона поднялся и опустился со смертоносной точностью, и последнего феникса Огненных Шпилей не стало. Карадриан, вылетевший из седла, яростно рубанул демона алебардой, оплетенной белым пламенем, и та опустилась на череп твари с такой силой, что разбила медную корону и пропорола скальп до самой кости.

Ка’Бандха ослепленный собственным ихором, принялся дико молотить оружием во все стороны, пытаясь отогнать Воплощение. Поднявшийся Тирион увидел, как неистовый молот подсек ноги Карадриана, и услышал хруст сломавшихся костей эльфа. Карадриан тяжело упал, ударившись о твердую брусчатку Ульриксмунда, и алебарда вылетела из руки эльфа от толчка обрушившегося на него кровожада.

Тирион, прижимая ладонь к боку и пошатываясь, двинулся к ним, но слишком медленно. Ка’Бандха высоко занес копыто над Карадрианом, который все пытался дотянуться до древка алебарды, лежавшей вне досягаемости. Потом демон наступил на грудь Воплощения, раздался кошмарный хруст, и Карадриан, капитан Гвардии Феникса, слуга Азуриана, умер. Тирион в ужасе смотрел, как искры пламени вырвались из раздавленного тела и впились в плоть кровожада, укореняясь там, жадно побежали по его рукам и ногам, и вскоре каждый член чудовища полыхал. Ка’Бандха, ощутивший ярость Акши, выл и бился в агонии. Но не падал.

Тирион увидел вновь мчавшегося на демона Смертельного Когтя: император, цепляясь за седло, замахнулся клинком. Но удара он нанести не успел: Ка’Бандха взбрыкнул, как в прошлый раз, и стукнул грифона молотом, сбив его на брусчатку перед храмом. Императора вышвырнуло из седла, и он пролетел через остатки витражного окна внутрь здания. Сердце Тириона упало — кровожад повернулся к нему, ухмыляясь сквозь пламя, пожиравшее звериные черты. Огонь, сжигавший демона, не ослабил в нем жажды боя.

— Беги, кровинка, я приберегу твой череп на другой раз, — пробулькал Ка’Бандха, глядя на Тириона сверху вниз. — Беги, маленький эльф, и не вставай больше между Псарем и его добычей.

Тирион распрямился, чувствуя, как поет в его венах огонь. Вокруг него засиял свет, и Ка’Бандха, поморщившись, прикрыл глаза рукой. Тирион поднял Солнцеклык.

— Я не торгуюсь с демонами, — сказал он. — Я их истребляю.

И с громким криком бросился на убийцу Карадриана.

Храм Ульрика

Император очнулся в темноте, с лицом, липким от крови, и телом, превратившимся в тугой ком боли. «Уже и забыл, каково это», — горько подумал он, с трудом поднимаясь на ноги. Воздух тут был тяжелым и спертым, в ноздри било зловоние скотобойни.

Настороженно оглядевшись, он пошарил вокруг руками. Руноклык он потерял еще в полете после удара Ка’Бандхи, и сейчас искал что-нибудь клинку на замену. Во мраке он различил валявшееся неподалеку тело воина Хаоса. Что ж, сгодится и вражеский меч. Касаться его, конечно, противно, но нищим разборчивость непозволительна. Двинувшись вперед, он заметил трупы, свисавшие с потолка на толстых цепях и крючьях.

С самого начала он осознавал, что находится под огромным куполом храма. Сердце споткнулось от мгновенного гнева при виде того, как осквернена эта святая святых, но император быстро взял себя в руки.

— Сначала работа, скорбь потом, — пробормотал он.

— Все тот же старина Зигмар.

Голос скользнул к нему из сумрака. Император застыл, затем повернулся — под раскаты чьего-то смеха. Он увидел трон из черепов и содранной кожи, возвышающийся на помосте из костей, и у его подножия — знакомый отблеск бронзы.

— Ха, — выдохнул он.

Никакое очищающее пламя, никакое залитое солнцем утро никогда не казались ему столь прекрасными, как вид своего молота, поблескивавшего во тьме. Он шагнул к нему, протянув руку, но остановился: смех зазвучал снова.

— Да-с-с-с-с, это ты. Я знал с самого начала. Я почуял твой запах на ветру в тот момент, когда глупый эльф освободил тебя из Вихря, унбероген. Две тысячи лет мир отдыхал от тебя, но вот ты здесь, прячешься в шкуре мертвеца.

Зигмар посмотрел на существо с алебастровой кожей, взобравшееся на спинку трона и раскинувшее гигантские черные крылья. Глаза, подобные отполированным опалам, сияли, рогатая голова покачивалась.

— Много воды утекло, мой старый друг, — промурлыкал князь демонов. — Когда мы беседовали в последний раз, сколько веков назад, а, Зигмар?

— Герреон, — произнес Зигмар.

Старая ненависть вновь забурлила в нем, будто открылась так и не зажившая рана. Женское лицо мелькнуло перед глазами и отступило в глубины воспоминаний. Это существо действительно было когда-то его другом. Теперь же оно стало всего лишь игрушкой Хаоса.

— Азазель, — мягко поправил князь демонов. — Впрочем, боюсь, времени наверстывать упущенное нет. Нет времени поболтать о лучших днях, о потерянных и обретенных любимых. Время ускоряется, мир распадается на куски. Я думаю… ладно. Еще один момент, под конец. — Азазель указал на лежавший среди отбросов Гхал-Мараз. — Ты же хочешь эту мерзкую вещицу, кузен? Так пойди и возьми ее, если осмелишься.

Зигмар метнулся к молоту. Азазель, разразившись визгливым хохотом, кинулся на жертву, выхватив испещренный губительными символами клинок. Лезвие просвистело в дюйме от головы Зигмара. Император откатился в сторону. Демон, приглашающе раскинув крылья и руки, застыл между противником и его оружием.

— Попытка хороша, но не слишком. Так не пойдет. — Азазель сделал шаг к Зигмару. — Жаль, что у нас так мало времени, друг мой. Я очень долго ждал, когда снова увижу тебя.

— Боюсь, не могу сказать то же самое, — ответил Зигмар.

Азазель засмеялся.

— Ох, как же я скучал по тебе, — заявил он и, хлопнув крыльями, ринулся вперед.

Клинок с шипением устремился к шее Зигмара. Император, увернувшись, бросился к своему молоту, стиснул оружие — и услышал гудение крыльев противника. Перекатившись на спину, Зигмар принял клинок князя демонов на рукоять Гхал-Мараза. Азазель навис над соперником. Клинок его, как живой, извивался в когтистых пальцах.

— Ты когда-нибудь думаешь о ней, браг моего сердца? — промурлыкал демон, налегая на меч. — Вспоминаешь ее запах в часы одиночества, видишь, как свет играет в ее волосах? Сдавливают ли воспоминания твое сердце, когда ты думаешь о Равенне? А о милом Пендраге ты вспоминал? — Азазель хихикнул. — Я, например, нет.

— Я всегда думаю о них, Герреон. Как всегда думал и об этом моменте, — процедил Зигмар сквозь стиснутые зубы.

Он чувствовал себя сильнее, чем прежде, словно некая утраченная его часть наконец вернулась. И дело заключалось не только в обретении Гхал-Мараза, нет, тут было что-то еще — он словно сбросил какое-то бремя. В голове звучало лязганье стали и пение далеких звезд. Одним движением он «отжал» противника. Глаза князя демонов расширились.

— Что ты… — начал Азазель.

Зигмар толкнул древко молота вверх, и Азазель взвизгнул, когда острый край его собственного клинка полоснул его по груди и горлу. Колотя крыльями, он завалился назад. Шипящая кровь демона прожигала каменные плиты пола. Зигмар взмахнул молотом и, дробя нечеловеческие кости, вышиб меч из рук князя демонов. Клинок, взвыв раненой кошкой, улетел во тьму.

Азазель пытался подняться, но Зигмар пнул его по голове и наступил вопившему противнику на крылья, пригвоздив его к полу. Затем император занес над врагом Гхал-Мараз.

— Ты сам сказал, Герреон. Времени нет. Так что я отправлю тебя в кузницу душ куда быстрее, чем ты заслуживаешь.

— Нет! — взвизгнул Азазель.

Глаза его выпучились от страха, он пытался вырваться, но тщетно. Молот с глухим стуком опустился. Огромные крылья разок дернулись — и распластались неподвижно. Зигмар Унбероген смотрел, как быстро распадаются останки того, кого он когда-то называл другом, потом встряхнулся и зашагал прочь, на звук боя.

Оставалась еще война, в которой надо победить, и мир, который надо спасти.

Ульриксмунд, Мидденхейм

Вендел Фолкер крякнул — его меч заклинило в черепе рычавшего северянина. Когда тело упало, он выпустил оружие из рук, подхватил топор погибшего Белого Льва и для пробы повертел его. Отчего-то топор, несмотря на то что ковался не для человеческих рук, в его ладонь лег куда естественнее любого меча.

«Топор — оружие воина», — тихо прорычал Ульрик. Не обращая внимания на бога. Фолкер развернулся, разрубил на лету прыгнувшего на него пса Хаоса и отшвырнул умирающую тварь в сторону. Вторым ударом он расколол обитый медью щит врага, а третьим — грудину его владельца. Выдернув топор, он огляделся в поисках новых противников. Лошадь он потерял еще в первой атаке, но с животными юноша никогда особо не ладил. Фолкер считал, что в седле ты превращаешься в мишень. Ульрик, кажется, придерживался того же мнения.

Куда бы ни кинул взгляд Фолкер, повсюду царила анархия. Воинственные завывания и лязг стали эхом метались по городу. Людей и эльфов вокруг него теснили свирепые северяне, которые, казалось, не знали усталости. Ими, утратившими всякое здравомыслие и представление о порядке, двигала лишь кровавая ярость, что исчезала только со смертью. Они все шли и шли, бросались на убывавшие ряды имперцев и эльфов, погибали толпами, но, умирая, увлекали за собой немало славных воинов. Хуже того, северяне были не одиноки. Грохот битвы притягивал врагов со всего города: к нападающим присоединились даже зверолюды и скавены.

Рядом что-то полыхнуло, и Фолкер, обернувшись, увидел Тириона, схлестнувшегося в схватке с кровожадом. Эльф еще держался, но еле-еле. Демон уже прикончил одного из Воплощений и, даже объятый пламенем, истекавший кровью, что струилась из дюжины ран, не терял ни скорости, ни проворства. А Тирион начал уставать.

На Фолкера налетел пошатывавшийся рыцарь с быком, эмблемой Остланда, на оплечье. Фолкер схватил его за руку. Рыцарь дернулся, пытаясь освободиться. Латы его были опалены и помяты, шлем вообще отсутствовал.

— Проклятье, отпусти меня!

— Возвращайся в строй, — рявкнул Фолкер.

Рыцарь, побледнев, отшатнулся.

— Император мертв! — выкрикнул он. — Нам не победить!

Фолкер напрягся, Ульрик внутри него зарычал. Не успев остановиться, он взмахнул топором и обезглавил рыцаря. «Трусость — как болезнь, — проворчал Ульрик, — и распространяется она быстрее любой умы». Фолкер видел, как другие бойцы, рыцари и алебардщики, егеря и стрелки смотрят на него, потрясенные и напуганные. Его товарищи рейксгвардейцы, среди которых он бился все это время, попятились от него. Фолкера замутило, но он вскинул окровавленный топор и оскалился.

— Сражайтесь или умрите, люди Империи, — прорычал он. Фолкер чувствовал: бог вложил свою силу в его голос, чтобы слова наверняка донеслись до каждого человеческого уха на поле боя. — То ли, другое, мне все равно, но сделайте это храбро и достойно. Сражайтесь — именем Зигмара, выковавшего нашу Империю. Сражайтесь — именем Ульрика, выковавшего наш народ! Сражайтесь и рвите врага, как волки, породившие вас!

Какой-то северянин прорвался к нему сквозь толпу, бессвязно вопя что-то. Фолкер крутанул топор, перехватил его двумя руками и расколол голову варвара от макушки до подбородка. Потом вырвал оружие и ткнул им в сторону врага.

— Сражайтесь, унберогены! Сражайтесь, тевтогены, ютоны и бригунды, сражайтесь, все сыны Ульрика! Сражайтесь, пока не задрожит Фаушлаг и Темные Боги не попрячутся в страхе! — проревел он.

И люди вторили ему. Он чувствовал, как паника и смятение уступают место гневу и решимости идти на врага; чувствовал свой народ за спиной и довольное рычание Ульрика внутри. Что бы еще ни случилось сегодня, люди Империи колебаться не станут.

Фолкер повел своих воинов в бой, и тут в гомон битвы ввинтился новый звук. Звук летел с юга, пронзая дымный воздух, и от него шевелились волосы на затылке. Среди буйства сражения Фолкер заметил хлынувшие на площадь зеленые фигуры.

— Орки, — выдохнул он, ударив плечом в брюхо кровопускателя и перебросив демона через себя. — Как будто тут и без того мало безумия.

«Не только орки, — проревел Ульрик, — еще и эльфы. Воплощения приближаются. Союзники, Вендел Фолкер. Или если и не союзники, то те, кто пришел, чтобы драться против наших врагов». Юноша вздрогнул, когда божья искра внутри него взвыла, на этот раз радостно. «Драться, человек, драться так, чтобы пошатнулись опоры небес! Посмотри на них, Вендел Фолкер, посмотри, как они идут, чуя кровь нашей жертвы!»

Фолкер тряхнул головой, пытаясь не обращать внимания на вопли Ульрика и сосредоточиться только на схватке. Он услышал, как кто-то выкрикнул его имя, и отпрянул от несшегося на него воина Хаоса, а тот вдруг застыл золотой статуей. Обернувшись, Фолкер увидел скакавшего к нему Бальтазара Гельта, позади мага на спине пегаса сидела Вечная Королева.

— Фолкер, где император? — крикнул чародей.

Фолкер знаком приказал рейксгвардейцам выстроиться вокруг Гельта и Алариэли, и уцелевшие рыцари повиновались, не мешкая.

— Эта… тварь сбила его. Не знаю, где он, и возможности выяснить нет, по крайней мере пока кругом враги. — Фолкер махнул рукой в ту сторону, где все еще дрались Ка’Бандха и Тирион.

Гельт помог Алариэли слезть с пегаса.

— Если у тебя есть заклинание, способное отыскать его, то самое время его применить, — закончил Фолкер.

Прежде чем Гельт успел ответить, раздался душераздирающий визг.

Два Воплощения и Фолкер повернулись и увидели, как отпрянул от Тириона кровожад — с изогнутым, покореженным топором. Отбросив дымившееся оружие, демон вышиб из руки Тириона меч, сбил эльфа с ног и навис над ним, вскинув молот для завершающего удара.

— Нет, — прошипела Алариэль.

Вечная Королева рванулась вперед, но Фолкер остановил ее — под предостерегающий вой Ульрика в мозгу.

— Погоди — смотри! — сказал он.

По Ульриксмунду прокатился внезапный порыв ветра. Он принес густое, тяжелое зловоние мертвецкой. Миг спустя из проема между двумя зданиями вырвалось вихрящееся черное облако, которое бурлило и пульсировало темной энергией. Улица дрогнула под поступью чего-то чудовищного, скрытого двигавшимся вперед облаком. Там, где оно проходило, сражавшиеся падали замертво, с иссушенной, растрескавшейся кожей, с рассыпавшимися в пыль оружием и доспехами. Облако смерти не делало различий меж орками и эльфами, скавенами и северянами. Оно забирало всех.

Облако приблизилось к Ка’Бандхе, который уставился на черную массу в растерянности и гневе. Когда же демон оказался на расстоянии руки, облако раскололось открыв гигантский скелет, стоявший среди рассеивающегося пара. Нагаш наконец пришел. И смерть пришла вместе с ним.

Фолкер невольно съежился, когда Нагаш, вытащив огромный зазубренный клинок, нанес удар кровожаду. В последний миг демон вскинул молот, и два губительных оружия скрестились, обдав землю дождем искр. Разочарованно захрипев, Нагаш ударил снова. Ка’Бандха с ревом парировал выпад. Два существа сходились и расходились, рассеивая других дравшихся и сотрясая землю. Уцелевшие доселе храмовые окна разбились, когда меч и молот встретились снова, и даже стена варп-пламени попятилась от дуэлянтов.

Сквозь дым и поднятую пыль Фолкер увидел скакавшую к ним лошадь со сгорбленным Тирионом на спине. Возле Алариэли он свалился с седла, и Фолкер с эльфийкой подхватили его.

— Он жив? — спросила Вечная Королева.

— Я жив, — прохрипел Тирион.

Он приподнял руку, чтобы погладить лицо эльфийки, но она поймала его ладонь и удержала ее.

Фолкер отвернулся, чувствуя неловкость. «Сражение — не место для таких штучек», — недовольно прорычал Ульрик.

— Цыц, — буркнул Фолкер.

Он что-то услышал. Точно бряцанье копий и рокот барабанов или треск далекого пожара. Он обернулся, чтобы спросить Гельта, слышит ли и он что-нибудь, но увидел, что три Воплощения глядят в небо. Гельт дрожал в седле, эльфы казались озадаченными.

Ударила молния — но не ставший уже привычным кроваво-красный зигзаг проклятых Хаосом небес, нет, молния была ярка и чиста. Она вонзилась в купол храма, встряхнув Фаушлаг до самого основания. Ка’Бандха и Нагаш — оба съежились, прикрываясь от света, забыв о бое перед лицом этой всепоглощающей стихийной ярости.

Тирион рассмеялся.

— С возвращением, друг мой, — произнес он.

Зигмар шагнул сквозь пыль и дым. Молнии плясали по его телу, в руке он держал Гхал-Мараз. Остатки плаща и шлем он сбросил. Впервые за долгое время он чувствовал свою целостность. Завершенность.

Он возродился в изломанном теле Карла Франца, когда Глотты разоряли Альтдорф, притянутый к человеку своей крови ветрами магии и судьбой, а может быть, и необходимостью. Империи, даже умирающей, нужен император. «Я был первым и вот стану последним, — грустно подумал он. Потом, оглядев плотные ряды друзей и врагов, улыбнулся. — Или, возможно, вновь окажусь первым — будь что будет».

Но возродился он не полностью. Его сила расщепилась, как это было и с Ульриком, разделилась между ним и человеком по имени Вальтен. Но то, что ушло в Вальтена, после гибели юноши затаилось, свернувшись в молоте — ожидая руки истинного владельца. И теперь воссоединенная энергия небес вновь принадлежала ему. Зигмар Унбероген стал целым.

Он вскинул молот, и тот засиял лазурным светом. Когда Зигмар проходил мимо изломанного тела Смертельного Когтя, грифон заворочался и приподнялся со слабым клекотом.

— Вставай, лентяй, — прошептал Зигмар, погладив оперенную шею. — Вставай. Нам еще надо выиграть войну.

Зверь двинулся за ним, но Зигмар взмахом руки отослал его — и повернул к Нагашу и Ка’Бандхе. Лич встретился с ним взглядом и после секундного колебания наклонил голову.

— УНБЕРОГЕН, — произнес Нагаш.

— Монстр, — непринужденно ответил ему Зигмар.

Он взмахнул Гхал-Маразом, и Нагаш отпрянул.

— Отойди, Нагаш из Кхемри. Этот — мой. — Зигмар смотрел на Ка’Бандху.

Кровожад все еще с опаской следил за Нагашем, хотя некромант и подался назад.

— Повернись, адский пес.

Ка’Бандха повернулся — с улыбкой, блуждающей на искаженном лице. Нос демона сморщился.

—Ах-х-х-х. Чую запашок сломанной души. Ты победил Князя Проклятия. — Кровожад ухмыльнулся еще шире под огненной маской. — Хорошо. Это облегчит мне задачу.

— Я сделал это не для тебя. — Зигмар перешагнул груду булыжников. — Он был помехой. Препятствием, выставленным на пути судьбы твоими хозяевами. Они боятся меня. — Он приподнял Гхал-Мараз. — Они боятся его.

— Я тебя не боюсь, — прорычал Ка’Бандха.

— Нет. Но ты и неважен. Всего лишь очередная преграда. — Зигмар положил молот на плечо. — Ты сыграл свою роль, зверь. И теперь история продолжится — без тебя.

— Я получу твой череп. — Ка’Бандха вскинул свой молот.

— Нет. А вот я твой — да, — ответил Зигмар.

Ка’Бандха, взревев, опустил молот. Зигмар нырнул под удар — молот вхолостую просвистел там, где только что была его голова, — и вспрыгнул на статую забытого героя. Когда же Ка’Бандха с рычанием развернулся, Зигмар уже взвился в воздух, занеся молот двумя руками. За миг до удара Гхал-Мараз как будто засиял — а потом с громоподобным треском встретился с целью. Рев Ка’Бандхи резко оборвался: рунное оружие смяло сотворенную Хаосом кость и вошло в дымившуюся плоть. Зигмар приземлился на четвереньки; тело Ка’Бандхи рухнуло рядом с ним и стало стремительно распадаться, поскольку темный дух Псаря Кхорна уже провалился в ту пыточную душ, из которой был выдернут.

Зигмар медленно выпрямился. И тут же, будто по сигналу, над ордой взмыл оглушительный крик, и воины Хаоса все как один наконец дрогнули. Кто-то бросился бежать, завывая, другие, скорчившись, упали на землю. Некоторые еще продолжали драться, но буйная масса орков захлестнула их. Когда Зигмар присоединился к Воплощениям, остатки орды Хаоса рассыпались и кинулись в город, преследуемые зеленокожими и ограми. Всеми, кроме крупного одноглазого орка и его телохранителя.

Зигмар смотрел на шагавшего к ним громилу, которого переполнял — ошибки тут быть не могло — Ветер Зверей. «Что ж, это многое объясняет», — подумал Зигмар и с трудом сдержал улыбку, когда дикарь коротким жестом поманил Малекита. Вечный Король был измотан битвой, как и любой из них, но его взгляд из-под маски оставался тверд.

— Гримгор, Босс Востока, требует, чтобы ему позволили бросить вызов Всеизбранному, — произнес он, и тон его ясно говорил о том, что никаких шуток в отношении себя он не потерпит. — А если нет, он тогда хочет, чтобы вы знали: он — э — будет бить вас.

Кивнув, Гримгор подозрительно огляделся.

— ЕСЛИ ЭТОТ ЗВЕРЬ ЖЕЛАЕТ ПОПЫТАТЬ УДАЧИ, ПУСКАЙ, — произнес Нагаш.

Грохот битвы затих, лишь зловеще потрескивал барьер из варп-пламени. Зигмар смотрел на огненную стену, поглаживая шею Смертельного Когтя.

— Он не будет пытаться в одиночку. — Тирион убрал меч в ножны. — Чтобы победить в этом бою, потребуемся мы все. — Нахмурившись, он покосился на Нагаша. — Даже те, с кем мы бы предпочли не сражаться бок о бок.

— ТВОИ ПРЕДПОЧТЕНИЯ МЕНЯ НЕ СЛИШКОМ ЗАБОТЯТ, ЭЛЬФИЙСКИЙ КНЯЗЬ. Я ЗАЙМУСЬ ДЕЛОМ, — сказал Нагаш и шагнул к барьеру.

По его костям поползла аметистовая магическая энергия — лич направил все силы на демоническое пламя.

— Мы должны помочь ему, — заявил Зигмар. — Все вы — обрушьте свою мощь на барьер. Мы должны действовать как один, если хотим добиться успеха.

Произнеся это, он вскинул руку, и молния, сорвавшись с его ладони, вонзилась в барьер. Остальные Воплощения один за другим проделали то же самое, и вскоре стена варп-пламени подверглась бешеной совместной бомбардировке светом и тенью, жизнью и смертью, молниями и золотой шрапнелью. Огонь то увядал, то вздымался, удваивая мощь, хотя Воплощения мучали его нещадно.

Один Гримгор не выпустил силу, сделавшую его своим вместилищем. Орк лишь вскинул топор, провыл не выразимый словами вызов пульсирующему барьеру — и ринулся вперед, чтобы нанести пламени дикий удар. Зигмар улыбнулся: препятствие наконец рухнуло, и орк провалился сквозь него. Бешено вскочив, Гримгор обезглавил одного из колдунов, воздвигших преграду, хотя обратный поток разрушенного заклятья уже поглощал других чародеев и превращал их в пепел.

Теперь Зигмар четко разглядел обширные раскопки и дым, поднимавшийся из глубин. Недра земли притягивали его; пальцы невольно сжались на древке Гхал-Мараза. Фаушлаг содрогнулся, и Зигмар покачнулся, чувствуя в животе странную пустоту. Потом он оглянулся.

— Надо торопиться. Артефакт пробуждается.

— Как ты можешь это знать? — спросил Тирион.

— Как ты можешь этого не знать? — парировала Алариэль, обходя его. Лицо ее кривилось от боли. — Это словно открытая, незаживающая рана — мир кричит в агонии.

Она пошатнулась, и Малекит услужливо поддержал Королеву.

— МИР УМИРАЕТ, — сказал Нагаш.

— Вот почему нам надо спешить, — повторил Зигмар. — Судьба мира в наших руках, друзья мои. Провала мы себе позволить не можем.

Недра Фаушлага

Когда пещера затряслась, Теклис открыл глаза. Огромные клыки камня падали с потолка, разбиваясь о землю и засоряя воздух пылью. Что бы ни происходило в городе, эхо тех событий вибрировало в толще горы, на которой был воздвигнут Мидденхейм. Хотя, возможно, не сражение наверху, а скверна внизу заставляла Фаушлаг содрогаться.

В центре грубо вырубленного помещения зловеще сиял варп-артефакт, рябя множеством ненавистных оттенков. Теклис, прищурившись, вгляделся в холодное свечение, пытаясь различить фигуры, плавающие и ныряющие внутри, но через секунду сдался. Вокруг артефакта столпились колдуны, они глухо бормотали заклинания, уговаривая вещь ожить.

Теклис обладал глубокими познаниями, но сейчас угадал лишь несколько магических формул — да и те были архаичными, старше, пожалуй, самих эльфов, их, наверное, не произносили вслух со времен Древних. На его глазах одна из чародеек рухнула навзничь; изо рта и глаз ее повалил дым. Тело колдуньи присоединилось к прочим трупам тех, кого одолела сила, которой они стремились управлять.

Теклис подергал цепи, что приковывали его к стене пещеры. Несмотря на широкие трещины, вдоль и поперек изрезавшие камни стен и пола, оковы держались крепко. Он уже ободрал запястья до сырого мяса, с пальцев стекала кровь. Однако, несмотря на боль, эльф попыток не прекращал. Ему просто ничего другого не оставалось. Бездействовать означало сдаться, но сейчас, здесь, дойдя до этой точки, Теклис открыл в себе источник чего-то, что можно было бы назвать отвагой, хотя он и подозревал, что просто чувствовал злость.

Злость ребенка, всегда находившегося в тени более сильного брата. Злость мужчины, которому никогда не доверяли те, кого он звал друзьями и союзниками, — из-за его дара. Злость того, кто был вынужден пожертвовать всем ради шанса на победу — и вскоре обнаружить, что опять потерпел поражение, хотя приложил максимум усилий. Злость игрока, у которого не осталось ни ходов, ни чего-либо иного, которого превзошли и перехитрили. И потому Теклис тянул свои цепи, подстегиваемый желчью, гневом и разочарованием; в сердце его жила ненависть, и он не хотел, не мог сдаться. Он не знал, что будет делать, если освободится, но что-нибудь да сделает обязательно. Что угодно.

То, что он чувствовал неистощимый источник магии, наполнявшей пещеру, расстраивало его еще больше. Эту магию вытащили из камня и воздуха тысячами кровавых жертвоприношений, проведенных по приказу Архаона. Тела несчастных устилали пещеру ковром истерзанной плоти, густой смрад их мучительных смертей висел в воздухе. Магия, притянутая варп-артефактом, ревела вокруг, как ветер, но Теклис не мог ухватить даже тончайшей нити — из-за гибельных рун, начертанных на его кандалах.

«Где ты, брат? — думал он. — Жив ли ты еще? Живы ли остальные? Или все было напрасно?

Он сунул тонкие пальцы в кольца звеньев цепи и снова, в который раз, попытался выдернуть оковы из скалы, поглядывая вокруг, на безмолвные ряды Мечей Хаоса и их хозяина на адском скакуне. Архаон, точно зачарованный, не отрывал взгляда от маслянистой поверхности артефакта. С момента своего прибытия он не прекращал этого занятия — только мельком проверял, что Теклис по-прежнему надежно прикован.

«Тебе следовало убить меня, — подумал Теклис, упираясь ногой в стену. Плечи и руки скрутило болью, но он не обращал на нее внимания. — Но тебе нужны зрители. Точно вздорному ребенку, который выплескивает плохое настроение, только когда родители рядом. Я нужен тебе — чтобы смотреть, что ты делаешь». Все мышцы его дрожали от усталости, все кости ломило, но он продолжал тянуть. По краям наручников выступила кровь, и эльф не сдержал болезненного оханья.

Еще один спазм встряхнул пещеру. И опять вниз посыпались сталактиты, разбиваясь на множество осколков. В трещинах над головой сверкнуло золото, и — не в первый раз — Теклис задался вопросом об истинной природе Фаушлага. «Не то чтобы это имело значение», — подумал он. И все же часть его, остававшаяся Хранителем Знаний, не утратила любопытства. Сталактиты продолжали падать; несколько распевавших колдунов превратились в кровавое месиво. Те, кто стоял к ним поближе, дернулись было, собираясь бежать, но резкий жест Архаона остановил их, вернув к трудам. Всеизбранного чародеи боялись больше смерти от падающих камней, и Теклис не мог их за это винить.

Слабый звук вполз в его уши. Тихий, но становившийся громче. Он мгновенно понял, чей он, — и расплылся в свирепой улыбке.

«Брат. Я знал, что ты не бросишь меня. Я знал!»

Теклис облизал потрескавшиеся, кровоточившие губы и откашлялся, прочищая горло.

— Ты слышишь, Всеизбранный? — выкрикнул он, позволив цепям упасть.

Архаон не обернулся.

Теклис улыбнулся.

— Ты слышишь барабанный бой, Архаон? Лязг стали, топот ног? Это звуки битвы, Трехглазый король. Ты недавно спрашивал меня, что я видел. Что ж, я видел будущее — твое будущее, и было оно не слишком светлым.

Он метал в Архаона колкие слова, дразня его. Слова — все, что у него оставалось, и он собирался пустить в ход весь колчан.

— Тихо, — произнес Архаон.

Он развернулся в седле, глаза его устрашающе сверкали из-под шлема.

— Помнишь, что я сказал там, на крепостном валу? — продолжал Теклис. — Зигмар идет, Архаон. Нет… он здесь. Ты слышишь его? Ты его чувствуешь?

— Зигмар — миф. Сказка для детишек, безумцев и слепцов, — пророкотал Архаон. — Кто из них ты, эльф?

— Не знаю. А кто ты, человек? — выплюнул Теклис.

«Ребенок, — подумал он. — Я — ребенок. Или безумец. Но я слишком многое видел, чтобы быть слепцом».

Архаон развернул своего жеребца; рука его зависла над эфесом меча. На миг Теклису показалось, что Всеизбранный вот-вот зарубит его. Но пещера вновь содрогнулась, и Архаон, негромко рассмеявшись, взглянул через плечо на мерцающий варп-артефакт. Теклис в ужасе наблюдал, как блестящая поверхность того резко разбухла, увеличившись вдвое. Стоявших ближе всех к шару чародеев буквально всосало внутрь, и эхо их воплей заметалось по пещере. Огромные, искаженные болью лица вспучили маслянистую кожу артефакта, прижавшись к ней изнутри; разноцветные спирали сжимались и распадались, вызывая головокружение. Кошмарный свет пробился сквозь трещины в полу пещеры, тошнотворно-сладкий смрад проник в ноздри, и сам воздух заколебался, внезапно заполнившись фигурами, не вполне принадлежащими этому миру. Они двигались слишком быстро или слишком медленно, и Теклис то и дело шарахался от ухмыляющихся лиц и иллюзорных, но цепких когтей.

Демонический шепот хлынул в сознание, терзая душу. Шар вырос еще больше, и шепот стал громче. Теклис бился в цепях, пока демоны рвали его волю и рассудок. Он осознавал, что до конца — считаные минуты. Шар увеличивался стремительно, но ведь бесконечно он расти не мог — в итоге он просто схлопнется. И когда это произойдет, Фаушлаг и все, что в нем, провалится в Царство Хаоса, а остальной мир будет медленно, но верно распадаться.

— Прекрасно, не так ли? — спросил Архаон, окруженный, словно эпицентр бури, хороводом призрачных демонов. — Вот она наконец — гибель всего человечества.

Он вскинул руку, и бесплотные фигуры, подобно змеям, принялись виться меж пальцев Всеизбранного.

— Убегают последние секунды. Упивайся ими, Теклис из Котика, ибо затем тебя ждет лишь ужас. — Архаон раскинул руки. — Великий и прекрасный ужас ждет всех нас!

Вендел Фолкер с благоговением смотрел, как император, Тирион и орк Гримгор прокладывают путь сквозь орду визгливых скавенов. Конечно, сражение этими тремя не ограничивалось, но основная тяжесть кровавой работы в туннелях легла на них. Скавены гибли сотнями, их тела ковром устилали холодный каменный пол известковых катакомб, в которых они угнездились, но меньше крыс не становилось.

Фолкер, не выпуская топор из рук, помог подняться раненой лучнице и подтолкнул эльфийку к ее сородичам, когда из бокового туннеля вылетел грызун-штурмовик в доспехах, ринулся на маленький отряд людей и эльфов. Окликнуть рейксгвардейцев Фолкер не успел: Гельт, шагнув вперед, резко взмахнул рукой, осыпав крысолюда градом золотых осколков. С отвращением юноша наблюдал, как свежие покойники-скавены подергиваются и встают, подчиняясь воле Нагаша. Переведя взгляд на клубившееся вокруг Бессмертного Царя черное облако, Фолкер услышал, как зарычал внутри него Ульрик.

Он знал, что чувствует бог. Одно дело — союз с эльфами или даже орками, но лич — это ведь совершенно другое. Он по-своему столь же извращен, как и сам Хаос, и ему нет никакого дела до жизней союзников. Нагаш шагал сейчас впереди всех и двигался быстро, убивая врага магией, мечом и удушающим паром. Ни один монстр-скавен, ни одна боевая машина не могли устоять против него. И те и другие в изобилии встречались после входа в Фаушлаг. Чем глубже спускался отряд, тем яростнее становилось сопротивление неприятеля.

Воплощения были вынуждены объединить усилия, сражаясь вместе впервые с тех пор, как все они собрались в Атель Лорене. Теневые создания Малекита гнали визжавшего врага, подставляя его под шрапнель Гельта или шипы Алариэли. Тирион и император защищали фланги Гримгора, пока орк со своими бессмертами, действуя без всякой стратегии, на голом энтузиазме, прорывались вперед и принимали на себя все худшее, что могли противопоставить им скавены.

За спиной Фолкера раздался скрежещущий вдох — это драконица Малекита готовилась вдуть свой ядовитый дым в очередное хитросплетение туннелей. Огромному зверю, как и Смертельному Когтю, поначалу пришлось туго: ни тот, ни другой не пожелали расстаться с хозяевами и были вынуждены с трудом продираться сквозь верхние туннели. Но едва рукотворные проходы сменились естественными катакомбами, драконица расправила крылья и принялась помогать продвижению своей мощью.

«Упорный зверь», — восхищенно пробормотал Ульрик.

— Хорошо, что она на нашей стороне, — откликнулся Фолкер, взмахнул топором и перерубил копье, метившее ему в живот.

Вторым ударом он прикончил сжимавшего копье скавена, а третьим — того, кто за этим скавеном шел. У Ульрика еще остались силенки, и он добровольно делился ими. Воплощениям Фолкер был, конечно, не ровня, но все же он значительно превосходил себя прежнего.

Фаушлаг продолжал трястись и содрогаться вокруг них, и не раз до Фолкера доносился крик человека или эльфа, исчезнувшего в очередной расселине или раздавленного упавшими сверху камнями. Всю дорогу их преследовали стоны раненых. Тех, кто застрял или не мог больше ходить, просто бросали, предоставляя бедолагам выживать, как получится. Человеческая половина Фолкера корчилась от ужаса при одной лишь мысли о несчастных, но волк в нем — его ледяная часть — понимал, что это необходимо. Самым важным сейчас было время, и тратить его на тех, кто не мог двигаться дальше, они не имели права.

На лезвии топора Фолкера, которым он сносил с плеч голову скавена, заиграл странный свет. Когда тело упало, он увидел, что крысолюды бегут, удирают в свои норы. «Ты чуешь, Вендел Фолкер? Мы пришли, — рявкнул в его голове Ульрик и издал ликующий вой. — Мы пришли, наша добыча наконец-то у нас под носом! Запах крови витает в воздухе, гул битвы наполняет наши уши. Рви и руби, бей и круши! Мщение!»

Божья искра, извиваясь, возбужденно заплясала у него внутри, и Фолкер вздрогнул. На его коже проступила кровь, из всех пор полезла белая шерсть, кости трещали и смещались. Он зажмурился, борясь с болью. Внезапно прохладная рука легла сзади на его чумазую шею, и очищающий ветерок продул холодные стоки его души. Обернувшись, Фолкер увидел Алариэль. Вечная Королева печально улыбнулась и отступила, когда мужчина, дернувшись, отпрянул от нее.

— Я… спасибо, — выдавил Фолкер.

Во рту ощущался привкус крови. Он не знал, что она сделала, но боль стихла.

— Не благодари, — ответила эльфийка. — Сражайся, сын Империи. Сражайся отважно и умри достойно, если до этого дойдет.

— А дойдет наверняка, — заметил Малекит, зыркнув на Фолкера. — Что бы ни скрывалось в тебе, человек, позаботься о том, чтобы оно не мешало нам. Мы подошли к обрыву, и я не хочу, чтобы меня по ошибке столкнули туда.

Вечный Король указал мечом, и Фолкер повернулся в сторону странного свечения, втянул в себя едкий запах, а Ульрик прорычал: «След демона». Они вышли к просторной, высокой пещере, заполненной визгом демонов и скрежетом смещавшихся камней. И светом, обжигающим и морозным одновременно — таким, по слухам, бывает солнце на дальнем севере.

Перед ними выстроились все силы Владыки Конца Времен. Демоны самых разных размеров и форм преграждали путь к артефакту, окружая черную железную «сердцевину» войска — Архаона и его Мечей Хаоса.

— Их тысячи, — пробормотал кто-то.

Шепот подхватили другие голоса, и руки людей и эльфов, столкнувшихся лицом к лицу с армией Конца Времен, крепче стиснули оружие.

— Много больше, — проговорил Фолкер.

Он подумал: «Если бы я все еще был игроком, я бы на наш успех и гроша не поставил». Он чувствовал странное спокойствие и размышлял, чья это работа — Ульрика или Алариэли.

— Неудивительно, что крысы бежали, — глухо произнес Гельт. — Лично я не хотел бы оказаться в эпицентре подобного.

Голос Воплощения Металла звучал устало, и Фолкер понимал, как этот человек себя чувствует. Куда ни кинь взгляд, он падал на окровавленные бинты, перевязанные конечности, изможденные лица.

Фолкер посмотрел на императора, застывшего в седле на спине Смертельного Когтя с молотом на коленях. Его лицо было бесстрастным, как у того, кто глубоко погружен в собственные мысли.

«Вечная его проблема, — проворчал Ульрик. — Слишком много думает. О чем тут думать? Враг здесь, мы здесь, чего выбирать-то? Нет времени умничать. Пробил час крови, стали и воли!»

Словно в ответ на бормотание бога-волка Гримгор закинул голову и издал дикий вой, заглушивший даже хриплые вопли собравшихся орд демонов. Орк развел руки, и его бессмерты тоже завопили свои боевые кличи. А затем зеленокожие, громыхая железом, ринулись в атаку.

— Ну, теперь всем крышка, — сказал Фолкер.

Демоны среагировали мгновенно, хлынув волной инфернальной ярости навстречу Воплощению Зверей и его воинам. Вскинулись кровожады, шипя хвалы и молитвы Кхорну; кошмары всех форм и оттенков буйно загоготали и принялись расплескивать извивающиеся потоки магии, не разбирая врагов и друзей; шаркая, потащились в бой чумоносцы с ядовитыми клинками наготове; и заплясали, прищелкивая когтями, служанки Слаанеш. За всеми ними шли демоны посерьезнее, подстегивая своих меньших сородичей ударами и приказами.

Император вскинул Гхал-Мараз, и Воплощения, все как один, вместе с оставшимися солдатами двинулись вперед. В их наступлении не было ни великой стратегии, ни боевого порядка — лишь грубый напор, сила против силы, мускулы и воля людей против выходок демонов. Когда рыцари, окружавшие Фолкера, пустили коней галопом, юноша побежал. К атаке, испуская боевые кличи павших Ултуана и Каледора, присоединились Серебряные Шлемы и Драконьи Князья. Взмыли над головами стрелы, и с гневным ревом предвкушения поднялась в воздух драконица Малекита. Мертвые тела скавенов, эльфов и людей тоже влились в схватку, размахивая сломанными клинками или попросту кулаками.

Увернувшись от черного меча кровожада, Фолкер ударил топором в живот демона. Существо согнулось пополам, брызжа горячим, прожигавшим латы ихором. Фолкер выдернул топор и развернулся.

«Там, — прорычал Ульрик. — Вон он там — вор!»

Фолкер увидел одетого в лохмотья Теклиса, прикованного к противоположной стене пещеры, и из горла его вырвалось глухое рычание. Вскинув топор, Фолкер прыжками ринулся к пленнику. Ледяная сила переполняла его тело, заставляя двигаться все быстрее и быстрее. Из гущи боя на него бросались демоны, но он рубил их, почти не глядя. Перескочив через горевший труп эльфа, сраженного вместе с еще несколькими воинами Малекита колдовским залпом, он отсек потянувшуюся к нему длинную кривую лапу какого-то розового кошмара.

На бегу он видел, как орки врезались в кучку кружившихся в диком танце демонесс. Визгливый смех тварей быстро сменился криками, поскольку черных орков не интересовало ничего, кроме резни. Фолкер был вынужден отскочить: рядом опустилось отливающее перламутром копыто хранителя тайн. Демон нацелился на Гримгора. Орк с ревом бросился на создание Хаоса, топор его вонзился в перекошенный бычий череп, взметнув в воздух фонтан ихора. Ликующий рык орка преследовал продолжавшего бежать к своей жертве Фолкера.

Дорогу ему заступил чумоносец, и одержимый юноша ударил топором в раздутый бок; из глубокой раны хлынула гниль. Демон осел неровной кучей, чумной клинок выпал из обмякших резиновых пальцев, и Фолкер перепрыгнул через него. Воздух вокруг него стал ледяным. Глядя на Теклиса сверху вниз, он произнес:

— Привет, вор.

Но голос был не его. Утробное, грубое рычание издавала сидевшая в нем божья искра.

— Пора вернуть долг.

— Что ж, бог-волк, если это действительно ты, — прошептал Теклис окровавленными губами. — Я наконец беспомощен. Твоя жертва висит перед тобой с обнаженным горлом. Что ты сделаешь?

Фолкер смотрел на эльфа. Все вокруг него: шум битвы, пронзительный стон мерцающего черного шара в центре пещеры — все ушло далеко на задний план, потерявшись в волчьем вое.

Он был холоден внутри и снаружи, и, несмотря на то что в пещере стояла жара, дыхание человека застывало в воздухе. Он поднял топор. Теклис прикрыл глаза.

Но Фолкер медлил. Теклис с трудом разлепил веки на одном глазу и улыбнулся.

— Что ж, возможно, я все-таки не твоя добыча, несмотря на твои завывания. — Он поморщился, скрученный очередным болезненным спазмом. — Кто я, твой враг, Вендел Фолкер? Или мы наконец союзники в этой последней охоте?

Фолкер тряхнул головой — и опустил оружие. Фаушлаг содрогнулся, и Фолкер на миг зажмурился от ставшего невыносимо громким воя. В голове его зазвучал голос Грегора Мартака: «Ты не умрешь, Вендел Фолкер. Не умрешь, пока не сделаешь то, что я велел».

— Нет, — тихо сказал юноша Теклису. — Ты не моя добыча.

Он развернулся, заметил скакавшего среди битвы Архаона, и Ульрик внутри него заревел: «Да, да!»

И последний слуга бога-волка с топором в руке отправился на охоту.

Зигмар Унбероген смотрел на битву словно сквозь призму — короткие сцены борьбы и героизма мелькали перед его глазами. Он видел Малекита: вновь оседлавший дракона Вечный Король вел бой сразу с двумя злобными властелинами перемен. Видел Алариэль: бледная и слабая Вечная Королева, чье тело и разум терзала боль мира, поймала прыгучую тварь Нургла в тернистые сети, которые разорвали бестию на скользкие лоскуты. Видел Гельта: чародей выпускал заклятья, связывающие демоническое оружие, и рои острых осколков, что укладывали чудовищ десятками. Видел Нагаша: с кипящим в глазницах аметистовым огнем он шагал вперед, тесня неприятеля магией и легионом ходячих трупов.

«Чудные времена», — думал он, наблюдая, как лич дерется с врагами мира. Было в этом некое странное благородство, погребенное под мраком и безумием. Воля сродни его собственной. Стремление к победе, не имеющее себе равных. Нагаш будет сражаться до конца — потому что не способен смириться с поражением. На глазах Зигмара лич, взмахнув клинком, вспорол брюхо кровожаду, залив все вокруг жгучим ихором.

Клекот Смертельного Когтя вырвал его из задумчивости, и взлетевший Гхал-Мараз раздробил и без того бесформенный череп чумоносца. Рядом с Зигмаром сражались остатки Рейксгвардии — конные и пешие, они медленно прокладывали путь к варп-артефакту. Зигмар смотрел, как люди — его люди — дерутся, думая: «Когда-то я бы знал ваши имена. Я бы знал, кто вы, мы бы делили вино и кровь. А сейчас — простите, я не знаю вас, и мне очень жаль».

Он резко вскинул молот, отправив лазурную молнию в стаю несшихся к Гримгору псов-людоедов. Орк, слишком занятый попытками пропихнуть топор в глотку нечистого гиганта, и не заметил опасности. Зверье разбросало по сторонам, их чешуйчатые тела почернели. «Спасаю орка, — подумал Зигмар. — Что бы сказал Аларик? — Он улыбнулся. — Он наверняка был бы раздосадован тем, что все его руноклыки пропали».

Воздух колебался в такт пульсации артефакта в сердце пещеры, и Зигмар, повернувшись к шару, увидел, что тот вырос почти вчетверо по сравнению с первоначальным размером. На его внешней оболочке появились какие-то зазубренные ссадины, расползавшиеся по стеклу, точно усталостные переломы. Трещины расширялись, и из них бил ослепительный свет, головокружительный и тошнотворный в своей интенсивности. Фаушлаг резко дернулся, и Зигмар понял, что время их на исходе.

Сверху рухнули огромные каменные глыбы, превратив в лепешки зомби, демонов, а также несколько незадачливых эльфов. Зигмар подстегнул Смертельного Когтя, увидев, как среди града обломков ковыляет лошадь Тириона со сломанной ногой. Грифон, с пронзительным криком ускорившись, выхватил из сумятицы коня вместе со всадником, в последний миг убрав их с пути падавшего сталактита. Когда грифон опустил свою ношу неподалеку, Тирион благодарно кивнул Зигмару, решившему не тратить слов, осведомляясь о здоровье эльфа. Раненый или нет, Тирион продолжит сражаться. Зигмар снова направил Смертельного Когтя к центру пещеры, надеясь на сей раз добраться до артефакта. «Хотя что я собираюсь делать, попав туда, — это совершенно другой вопрос», — подумал он, ударяя молотом по и так сплющенному черепу кровопускателя.

Заметив несшегося под каменным ливнем Малекита, Зигмар махнул рукой в сторону прикованного к стене Теклиса, рассчитывая, что Вечный Король поймет, в чем дело. Все равно никакой голос бы не пробился сквозь какофонию рушившейся пещеры. К счастью, Воплощение Тени, похоже, действительно понял, что он него требуется, и, коротко кивнув, развернул драконицу и направил ее к пленнику. На камни, которые отскакивали от его чешуйчатой шкуры, дракон внимания не обращал. Зигмар огляделся, разыскивая другие Воплощения.

Он увидел, как на того нечистого, которого пытался притормозить Гримгор, рухнула огромная глыба; от удара существо просто лопнуло, забрызгав зловонной жижей, выплеснувшейся из поврежденной темницы мерзкой плоти, всех, кто сражался вокруг. Орк в последний момент увернулся и теперь стоял один почти что в центре пещеры, окруженный своими бессмертами, которые дрались со служителями павших демонов.

Когда Гримгор повернулся к светящейся сфере, Зигмар увидел, как Архаон, все еще восседавший верхом на коне перед артефактом, поднял сжатый кулак. Мечи Хаоса разом опустили копья и ринулись в атаку, набирая скорость. Они галопом летели на орков — с Архаоном во главе.

— Быстрее, старый друг, — крикнул Зигмар, понукая Смертельного Когтя.

Взмывший грифон повернул к центру пещеры, но Зигмар уже понял, что опаздывает. Гримгор, заметив Архаона, радостно взревел и метнулся навстречу приближавшимся рыцарям. Рядом с ним мчались его телохранители. Зеленокожие врезались в воинов Архаона и началась бойня. Один из всадников попробовал проскакать мимо Гримгора, но тот, страшным ударом обезглавив лошадь, стащил рыцаря с седла.

Взмахнув невезучим воином Хаоса, как дубинкой, Воплощение Зверей принялся колотить им его же соратников — не слишком прицельно, зато увлеченно. Затем, отбросив обмякшее тело, развернулся навстречу атаке Владыки Конца Времен. Архаон налетел на орка, намереваясь подмять его, но Гримгор оказался слишком проворен. Он ускользнул от брыкливых копыт адского скакуна и бросился на его всадника. Топор орка впился в плечо Архаона — и Трехглазый король, перекосившись, вылетел из седла.

Орк шагнул к упавшему Всеизбранному, и Зигмара охватил трепет надежды. Он считал этого дикаря последним из всех них, кто мог нанести решающий удар. Но у судьбы, похоже, имелись иные планы.

— Чтобы меня победил зверь?! — прорычал Архаон, перекрывая шум боя.

Когда Гримгор добрался до него, он уже вскочил на ноги.

— Я Архаон, я воплощение конца. — Он сделал выпад, едва не вспоров орку брюхо. — Что скажешь на это, животное?

— Гримгор скажет: заткнись и умри, — прорычал в ответ орк.

Топор столкнулся с мечом, и грубый дикарь остервенело бросился на Архаона. Шаг назад, шаг вперед — они кружили среди схватки, обмениваясь ударами, которые могли бы укладывать менее серьезных противников дюжинами. Топор орка чертил красные полосы на броне Архаона, клинок Архаона снова и снова пускал кровь орку.

Наконец топор и меч, скрестившись, не смогли расцепиться, и их владельцы застыли в напряжении друг напротив друга, вкладывая каждую унцию силы в то, чтобы не уступить противнику. На долгий миг они замерли голова к голове, Владыка Конца Времен и Баламут Прошлого и Будущего, Трехглазый король и Босс Востока. А потом череп Гримгора с грохотом врезался в шлем Архаона. Зигмар увидел, как мерцающий драгоценный камень на шлеме разбился, и понял, что Архаон больше не Трехглазый король. Теперь Всеизбранному придется довольствоваться двумя глазами, с которыми он был рожден, — то, что осталось от Ока Шириана, испещряло блестящими осколками широкий лоб Гримгора.

Удар покончил с патовой ситуацией, и два воина отпрянули друг от друга. Архаон поднял руку, ощупал искореженный шлем и взвыл от гнева. Странная энергия внезапно осветила его клинок, побежала вверх по руке, и он скользнул вперед — плавно, как течет вода. Гримгор шагнул навстречу врагу, и теперь, когда они обменивались ударами, из-под клинков вылетали черные молнии — только в конце концов топор орка не выдержал и развалился прямо у него в руках. Гримгор отшатнулся, выпучив глаза.

Впрочем, он быстро восстановил потерянное равновесие, отшвырнул остатки ставшего бесполезным оружия и прыгнул на Архаона, растопырив руки, чтобы вцепиться в горло Всеизбранного. Архаон сделал шаг навстречу, и острие его меча вышло между лопаток Гримгора вместе с потоком крови. Орк покачнулся — и осел с утробным вздохом. Его толстые пальцы слабо царапнули кирасу Архаона. Клубящаяся янтарная дымка поднялась над его телом, на секунду сгустилась, а потом, распавшись клочьями света, унеслась и исчезла, притянутая мерцающей пустотой, что росла внутри варп-артефакта.

Воины Гримгора хором завопили от ярости, когда их босс пал, и с удвоенной свирепостью продолжили избивать Мечей Хаоса. Архаон обезглавил одного из вцепившихся в него орков, обернулся — и встретился взглядом с Зигмаром, пригнувшимся к шее грифона. Смертельный Коготь несся поперек пещеры, следом за ним скакали рейксгвардейцы. Позади Зигмар услышал крик дракона в агонии, но оглянуться, отвести взгляд от врага, он позволить себе не мог.

— Архаон! — прокричал Зигмар. — Сразись со мной, Разрушитель!

Рыцари Хаоса торопливо перестраивались — и погибали под когтями Смертельного Когтя. Зигмар колотил Гхал-Маразом по вскинутым щитам, разбивал жаждавшие его крови клинки. Топоры и мечи впивались в ноги и бока грифона, и он всхрапывал от боли и злости. Крики зверя терзали уши Зигмара, но отступить он не имел нрава — ни сейчас и никогда больше. Повсюду вокруг эльфы и зомби дрались с демонами, пытавшимися помешать его отчаянному броску. Он слышал потрескивание магии и видел, как, хрипя, испаряются устремившиеся к нему враги.

Смертельный Коготь, сильно вздрогнув, спикировал с душераздирающим криком и врезался во вставшего на дыбы коня. Зигмар вылетел из седла, как и тот, кто сидел на жеребце, а поднявшись, Молотодержец обнаружил, что оказался лицом к лицу с Архаоном.

Гхал-Мараз и Убийца Королей встретились, осыпав владельцев искрами. Молнии заплясали на покрытой рунами головке молота, соперничая с темным огнем, извивающимся вокруг демонического клинка Всеизбранного. Рядом сцепились в лютой схватке Смертельный Коготь и скакун Архаона, они царапали и кусали друг друга, заливая каменный пол кровью и ихором.

— Однажды я уже побил тебя, приверженец лжи, — рявкнул Архаон, вскинув руку. — Вырвал из тебя твои молнии, разбил твой последний редут и сделаю это снова…

Зигмар яростно ухмыльнулся, поскольку ничего не произошло. Кровь измазала его лицо и бороду, но слабости он не чувствовал. Только не сейчас. Он отбросил руку Архаона и сбил Гхал-Маразом наплечник Всеизбранного.

— Ну? Чего же ты ждешь? — Зигмар сделал выпад молотом, точно копьем, ткнув Архаона в грудь. — Бери мою молнию, Всеизбранный.

Архаон отшатнулся.

— Я… что?

Зигмар постучал себя по лбу.

— Мы сейчас на равных, мальчик. Только ты да я.

Он снова взмахнул молотом, и Архаон едва успел парировать атаку.

Один жестокий удар следовал за другим. Зигмар теснил Архаона, пока тот не полоснул наотмашь, разрубив доспех противника и плоть под ним. За спиной Зигмара варп-артефакт ослепительно мигнул в очередной раз, и трещины на его поверхности расширились. Воин услышал пронзительный крик Смертельного Когтя, увидел, как упал грифон, сплетясь в последнем объятии с конем Архаона. Скакун еще успел заржать, прежде чем когти грифона разодрали ему глотку, и оба зверя застыли, недвижимы. Печаль объяла Зигмара, он отбил меч Архаона и обрушил молот на кирасу Всеизбранного, превратив в пыль один из черепов-амулетов.

Грифон чувствовал, что Зигмар — не его хозяин, пускай он и влез в кожу императора. И все-таки зверь служил ему, и служил хорошо. Зигмар не был знаком с Карлом Францем — и жалел об этом. Грифон продолжал любить хозяина, продолжал драться за него, что многое говорило об императоре. Рассеянные воспоминания, принадлежащие не ему, но телу, которым он завладел, наполнили разум. Зигмар увидел смотрителя имперского зоопарка: тот протягивал яйцо юноше, стоящему на пороге зрелости. Увидел первые неверные шаги детеныша, увидел, как Карл Франц кормит маленького грифончика с рук. Увидел их боевое крещение; почувствовал свирепую радость, когда питомец защитил раненого хозяина.

«Прости, — подумал он. — Прости за все».

— Ты умрешь здесь, — сказал Зигмар, переводя дыхание. Сила его убывала. — Что бы еще ни случилось, ты умрешь здесь.

Земля под ногами дрожала, и он увидел, что варп-артефакта больше нет — его полностью поглотила вихрящаяся пустота, которую шар породил. Бурлящая поверхность сферы разъела и стены пещеры, оставив вместо закопченного камня потрескивающие белые полости. Сердце Зигмара упало.

— Это не важно, — проговорил Архаон. — Ничто не важно. Я победил. Этот мир сгорит, и из пепла восстанет нечто лучшее.

Шквал ударов обрушился на едва успевавшего отражать их Зигмара. Он теперь двигался медленнее, вся правая сторона доспеха стала скользкой от его собственной крови. Архаон как будто и не устал вовсе, а Зигмару при всей его силе приходилось тяжело. Сердце колотилось в ушах Молотодержца, легкие его горели, но, несмотря ни на что, несмотря на опасность, он сейчас не хотел бы быть больше нигде.

«Здесь мое место, — думал он, разгоряченный боем, но спокойный. — Здесь смысл моей жизни, именно для этого я был рожден. Этот миг — мой». Краем глаза он заметил скачками мчавшуюся к нему фигуру, покрытую белой шерстью, и улыбнулся. «Привет, старый волк. Когда-то ты сказал мне, что я плохо кончу, — и вот мы здесь».

Меч Архаона, найдя брешь в ослабевшей защите, врезался в кирасу Зигмара. Лишившись равновесия, тот упал, сильно ударившись о землю, — и выпустил Гхал-Мараз. Архаон двумя руками занес меч над головой противника.

— Подумать только, они верили, что ты можешь спасти их, — протянул Архаон.

— Подумать только, когда-то я считал, что это можешь сделать ты, — откликнулся Зигмар.

Архаон застыл.

Зигмар грустно улыбнулся.

— Дидерик Кастнер, сын дочери Империи. Ты мог бы стать мечом, который навсегда очистит мою землю от Хаоса. В лучшем мире, возможно, так и будет. Но здесь и сейчас ты всего-навсего очередной жалкий полководишка.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — проговорил Архаон, не опуская меча.

— Я знаю тебя. Я видел, как ты рождаешься, видел, как ты умираешь, снова и снова. Видел, как выворачивают твою душу медоточивые речи демонов, видел, как ты отвернулся от меня. Я видел и плакал. Оплакивал тебя и то, что ты — как я знал — совершишь.

Руки Архаона упали.

— Но…

— Ты сделал себя пешкой, заложником пророчества, — продолжал Зигмар. — Ты сам ступил на этот путь. Демоны помогли, но ты сам зашагал во тьму. Ты бежал от света, Дидерик.

— Ты не Зигмар. Все боги мертвы, а он был ложью, — прохрипел Архаон.

— Они мертвы или они — ложь? Ты уж определись.

Зигмар видел рукоять Гхал-Мараза — самым краем глаза. Он медленно потянулся к молоту.

— Ты лжешь, — взревел Архаон.

Он вновь вскинул меч, но ударить не успел. На Всеизбранного налетел белый меховой вихрь. Вендел Фолкер пришел на помощь. Топор и меч со скрежетом столкнулись, и топор взорвался в руках хозяина. Фолкер пошатнулся, и клинок Архаона, разрубив человеку плечо, вошел в грудь. Архаон выдернул оружие, и рейксгвардеец упал. Зигмар, перекатившись, почти дотянулся до Гхал-Мараза, но Архаон пинком отбросил молот в сторону.

— Нет! Больше ты меня не отвлечешь! Больше никакой лжи! — провыл Всеизбранный. — Ты сейчас умрешь, и твоя Империя умрет вместе с тобой.

Он шагнул к Зигмару, но что-то остановило его. Опустив глаза, Зигмар увидел Фолкера, цеплявшегося за ноги Архаона.

— Я уже говорил тебе как-то, Всеизбранный. Когда волк кусает, он не отпускает, — выдавил Фолкер. — И говорил, что ты сдохнешь здесь, так или иначе.

Архаон, явно потрясенный, смотрел на ухмылявшегося ему в лицо рейксгвардейца.

— Это мой город, человек, и тебе его не взять! — произнес Фолкер.

По ножным латам Архаона пополз вверх лед, мороз вгрызся в тело Всеизбранного, и тот взревел от боли и гнева. Потом сверкнул Убийца Королей, и Вендела Фолкера, носителя божьей искры Ульрика, не стало.

Зигмар видел, как обмяк Фолкер, и слышал — в глубине сознания — предсмертный вой бога, которого почитал в юности. Но времени скорбеть не было — Архаон, выдернув завывавший демонический клинок из тела последнего рейксгвардейца, развернулся, готовый нанести решающий удар. Однако Фолкер и Ульрик, пожертвовав собой, дали Зигмару время оправиться, и он вызвал снова покорную ему молнию.

Он вскинул руки и почувствовал на ладонях чужой клинок. Между плотью и голодной сталью затрещал разряд, и Зигмар медленно сомкнул пальцы на мече Архаона. Потом он рывком поднялся и двинулся вперед, тесня Всеизбранного. Архаон пытался сопротивляться, но император оказался слишком силен.

А затем с криком то ли боли, то ли радости Убийца Королей раскололся в руках Зигмара. Задымившиеся обломки демонического клинка впились в доспехи Архаона, и он покачнулся. Ослепленный, оглушенный, он попятился, а Зигмар подался вперед, обрушил кулак на лишенный черт шлем Архаона, сминая металл и отбрасывая противника назад, в пропасть, в круговорот теней.

Архаон, Владыка Конца Времен, исчез во тьме.

Недра Фаушлага

Зигмар поднялся и попятился — с Гхал-Маразом в руке. Шар содрогнулся, как больной зверь. А мигом позже он раскололся, провалился сам в себя, оставив лишь брешь кружащейся энергии. Белизна почернела, от взгляда на нее болели глаза. Поднялись воющие ветры, они сбивали с ног всех, кто еще остался в пещере, и тянули их к извивающейся пустоте. Зигмар увидел, что он и другие Воплощения, да Теклис — единственные живые существа здесь; все до единого эльфы и люди, спустившиеся в эти глубины вместе с ними погибли. Скорбь боролась в нем с облегчением. Лучше такая участь, чем то, что поджидает их в этой пропасти. Силы Воплощений защищали их от заполнивших пещеру энергий, но смертных в считаные секунды после взрыва унесло бы в пролом.

Повсюду вокруг уцелевшие доселе демоны затряслись и начали разваливаться. Плоть стекала с них, как расплавленный воск, и, капля за каплей, они исчезали в пасти пустоты. Судорожная пульсация шара сменилась зловещим рокотом, с каждой секундой становившимся все громче. Зигмар отвернулся от разлома и принялся прокладывать путь к другим Воплощениям, отвоевывая шаг за шагом у свирепого ветра.

Скала под его ногами бежала, точно вода в омуте, каждый миг меняя цвет и форму. Ухмыляющиеся лица проступали в корежившемся камне и исчезали, едва он успевал заметить их. В этой пещере никакие законы природы уже не действовали, поскольку само вещество Хаоса просачивалось в мир сквозь открывшуюся брешь.

— Мы опоздали, — прорычал Малекит, когда Зигмар добрался до него.

Вечному Королю пришлось кричать, чтобы его услышали за воем ветра. Он поддерживал Теклиса; рука мага была перекинута через плечо Малекита.

— Нет, — выкрикнул Гельт. — Нет, мы не проиграли, пока нет.

— Что мы можем сделать? Сейчас это всего лишь струйка, но она набирает мощь с каждым мигом. Нам не удержать ее!

Алариэль привалилась к Тириону, и, глядя на нее, Зигмар понимал, что она ощущает на себе всякую мучительную перемену, происходившую в пещере.

— МЫ ДОЛЖНЫ. МЫ ЭТО СДЕЛАЕМ, — пророкотал Нагаш, взиравший на пустоту. — ЭТОТ МИР МОЙ. НАГАШ НЕ ПРОИГРАЕТ. НАГАШ НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ. ТОЛЬКО НЕ СНОВА

— Он прав. — Зигмар посмотрел на Теклиса. — Если мы объединим наши магии, как сделали у барьера варп-пламени, будет ли этого достаточно?

— Я… я не знаю. — Теклис покачал головой. Он попытался встать самостоятельно, не опираясь на Малекита, и навалился на посох. — Ветра Акши и Гхура потеряны…

— Они не потеряны, — сказал Тирион. — Я — мы — все еще чувствуем их. Они здесь, с нами. — Он взглянул на близнеца. — Мы должны попытаться, брат. Иначе ради чего все было?

Теклис в молчании долго смотрел на близнеца; полы его мантии трепал визгливый ветер. Потом эльф кивнул.

— Ты прав, брат. Ты всегда прав.

— Кроме тех случаев, когда ошибаюсь? — улыбнулся Тирион.

— Даже тогда, — усмехнулся Теклис и покачал головой. — Ты знаешь, что делать. Ветрам известна их задача, и они поведут тебя. Я попытаюсь присоединить Гхура и Акши. Даже без хозяев они могут принести пользу…

Зигмар обвел взглядом других — и они, осознав задачу, рассыпались по краю пропасти-пустоты. Каждый из Воплощений, приблизившись к ревевшей круговерти, собрал последние остатки сил и метнул их вперед в попытке оградить то, что ограждению не поддавалось. Зигмар застонал, когда трескучая молния, сорвавшись с его рук, ухнула в вихрящуюся брешь. Пустота тянула из него силы, как Архаон в Аверхейме, и вся энергия уходила на то, чтобы не допустить этого. Он сжал Гхал-Мараз обеими руками и сконцентрировался на древнем молоте, проводнике его воли и молний.

Он увидел, как стоявший по центру шеренги Теклис, вонзив посох в плавившийся камень, начал призывать к себе Ветра Огня и Зверей. Эльф не годился в хозяева ни одному из них, тем более сразу двум, и ветра сопротивлялись. Зигмар беспомощно наблюдал, как запузырилась, отслаиваясь, кожа мага. Попытка Теклиса означала для него смертный приговор, но выбора не было. «Наши жизни — за жизнь мира. Честная сделка», — подумал Зигмар и стиснул зубы от резкого приступа боли. Свет в пещере стал ярче — все до единого ветра, соединившись, сражались с внимающей пустотой. А потом, вопреки всему, брешь начала затягиваться.

«У нас получается, — мысленно возопил Зигмар. — Боги моих отцов, где бы вы ни были, помогите нам продержаться еще чуть-чуть. Дайте нам силы».

Тело его содрогнулось, казалось, что само мясо вот-вот отделится от костей. Головка Гхал-Мараза задымилась, но небесные молнии одна за другой продолжали бить в зияющую пропасть.

В стороне что-то промелькнуло. Зигмар повернул голову, и глаза его расширились при виде знакомой фигуры, отделившейся от тьмы у стен пещеры и молча рванувшейся к ним. Зигмар вскинул руку:

— Нет!

Бальтазар Гельт обернулся на крик Зигмара, но ответ его оборвал меч Маннфреда фон Карштайна, вонзившийся в спину и вышедший из груди мага. Удар вампира приподнял чародея над землей; из обмякшего тела вырвался золотой луч и беззвучно исчез в провале.

— Моя, — рявкнул Маннфред. — Сила будет моя. И мир — мой.

Теклис, почувствовав потерю Хамона, протянул руку, словно пытаясь ухватить Ветер Металла и вытащить его из пропасти, но напряжение оказалось слишком велико для него. Зигмар в ужасе увидел, как Теклиса из Котика, Верховного Хранителя Знаний Ултуана, разорвала в клочья тройка магических ветров — лишь прах закружился в воздухе. Едва Теклис погиб, брешь душераздирающе завизжала и, полыхнув угольно-черным светом, вырвалась из-под контроля Воплощений. Зигмара отбросило на другую сторону пещеры, сильно ударив оземь. Прочие Воплощения постигла такая же участь — по крайней мере тех, кто не отступил при первой конвульсии разлома.

Поднявшись, Зигмар увидел, что возле провала остались стоять лишь Маннфред и Нагаш; вампир, размахивая руками, что-то втолковывал личу. Его свирепые черты победоносно кривились.

— Влад советовал мне выбрать сторону, и я выбрал, хозяин. Лучше быть правой рукой анархии, чем рабом Нагаша. Валах, этот пропитанный кровью дурень, был прав. Да, и Кеммлер тоже. Ты лишь болезнь, Нагаш… чума всего мира, и с этой силой я отправлю твою полночную душу в пропасть — навсегда. А миром буду править я, оседлаю его труп и помчу его в вечность. Мир получит нового Бессмертного Царя, а о тебе забудут!

Вампир повернулся к обрыву и, как Теклис, раскинул руки, словно призывая ветра. Однако на зов откликнулась пустота провала. Она омыла его, и смех Маннфреда обернулся воплем. Вампир отпрянул, плоть его дымилась.

Брешь полыхнула, и Зигмар закричал в унисон с Маннфредом — как и остальные уцелевшие Воплощения. Пустота вырывала ветра из их живых вместилищ и втягивала в себя. Зигмар забился, второй раз лишаясь небесной магии Азира, которую всасывала кошмарная бездна, и рухнул, дрожа всем телом, полностью обессиленный. Остальные Воплощения тоже упали, один за другим.

Нагаш был последним. Долгие секунды Бессмертный Царь стоял, не сгибаясь, не сдаваясь воющей пустоте и собственному распаду, меж тем как магия, придававшая ему форму, медленно рассеивалась. Лич боролся с пропастью, словно намереваясь вернуть себе Ветер Смерти одним лишь усилием воли. Но в конце концов и Великий Некромант, запрокинув голову, безысходно закричал в последний раз, прежде чем разделить судьбу Теклиса — вихрящиеся энергии разорвали и его.

Когда пепел бывшего хозяина унесся в пропасть, Маннфред слепо побрел прочь от расселины, ощупывая опаленное тело. Он пел и ругался на незнакомом Зигмару языке, он звал людей, которых здесь не было. Зигмар попытался встать, но ему не хватило силы. Услышав скрежет стали о камень, он повернул голову и увидел, как поднимается с мечом в руке Тирион.

Маннфред до последнего не замечал приближения эльфа, когда же, почуяв, обернулся и оскалил клыки, Тирион вонзил меч снизу вверх в живот вампира, дотянувшись острием до его черного сердца. Маннфред, взвизгнув, вцепился в руки оторвавшего его от пола эльфа. Солнцеклык вспыхнул, освобождая вложенную в клинок магию, и вампир забился, рассыпаясь золой. Тирион выдернул меч, и то, что осталось от Маннфреда фон Карштайна, присоединилось к улетевшему в пустоту пеплу Теклиса и Нагаша.

Тирион отступил, а пещера вдруг оглушительно затрещала. Стены сместились, изо всех щелей заструилась ядовито-желтая кровь. Огромные куски пола один за другим проваливались в ничто. Каменные глыбы и сталактиты сыпались градом. Зигмар заметил, как дрогнула скала над Вечной Королевой, крикнул Тириону, тот обернулся, но было слишком поздно. Алариэль непременно погибла бы, если бы Малекит, метнувшись вперед, не толкнул ее в протянутые руки Тириона. А секунду спустя Вечный Король исчез под грудой острых неподъемных обломков.

Зигмар, все-таки поднявшись, сделал неверный шаг к упавшим камням. Если оставался хоть шанс на спасение Малекита, он собирался попробовать. Но, когда он приблизился к краю расширявшейся пропасти, из пустоты вынырнула темная фигура — и врезалась в него.

Зигмар развернулся к бросившемуся на него Архаону. Пальцы Всеизбранного нашаривали его горло. Владыка Конца Времен бессвязно ревел что-то, колотя Зигмара, но слова его терялись в завывании разраставшейся бреши. Зигмар ударил противника Гхал-Маразом, но Архаон, удержавшись на ногах, успел ухватить рукоять молота. Долгий миг двое мужчин боролись, балансируя на краю пустоты.

А потом они исчезли, пропали, провалились в клубящийся мрак.

Осень 2528-го

Неферата брела по развалинам Мидденхейма, пока мир умирал вокруг нее, и размышляла, зачем она сюда пришла. Она покинула сомнительную безопасность Сильвании, оставив королевство в руках своей главной соперницы и единственной подруги Халиды, отправившись в несомненно обреченный Мидденхейм. Неслась в истерзанных небесах, то и дело понукая адского жеребца, заставляя его лететь все быстрее и быстрее, а почему — она и сама не могла объяснить. Ее латы были обожжены и изрублены, ее тело — изранено, но она не чувствовала боли. Для боли уже не осталось времени, как и для страха — и для всего прочего кроме печали. Она посмотрела вверх и увидела горящее небо. Ее скакун, который ждал у северных ворот, возбужденно заржал.

«Ты была права, Халида, — подумала Неферата. — Это конец, и ничто из того, что мы сделали, больше не имеет значения. Любые наши мелкие обиды и злобные интриги — пыль перед судьбой, которая постигнет всех нас».

Ее внимание привлекло негромкое поскуливание, и она повернулась, разыскивая источник звука. Неподалеку, среди обломков, трупов эльфов, гномов и северян, скорчилась женщина в доспехах. Принюхавшись, Неферата учуяла на ней кровь Влада. Сжимая меч, Неферата шагнула к женщине, которая была когда-то красива. И, возможно, еще будет — если останется время.

— Но времени нет, — тихо проговорила Неферата. — Времени нет.

Конец пришел и ушел, и все, что сохранилось, теперь принадлежало стервятникам. Она чувствовала это в воздухе и под ногами. Неферата задумчиво глядела сверху вниз на женщину, потом нерешительно протянула руку.

— Ее зовут Изабелла.

С колотившимся в груди сердцем Неферата обернулась. Сквозь дым и огонь к ней, опираясь на посох, шагал Архан Черный в изорванной развевавшейся мантии. Подойдя к ним, лич тоже посмотрел на Изабеллу.

— Влад, верно, каким-то образом спас ее. Он всегда был упрямым дураком.

— Не дураком, — мягко проговорила Неферата.

Она присела и обняла Изабеллу, точно ребенка.

— Просто мужчиной. — Она подняла глаза. — Ты выжил.

— Да. Благодаря Сеттре.

— Сеттра. — Неферата не поверила своим ушам. Она покачала головой, отгоняя лишние мысли, и спросила: — Нагаш?

Архан вытянул руку. Глаза Нефераты расширились: она увидела, как костяные пальцы Архана медленно растворяются.

— Бессмертный Царь ушел, и его магия вместе с ним. Вскоре я присоединюсь к нему. Воплощения проиграли, и мир разваливается под нашими ногами.

Неферата смотрела на него.

— Мы все присоединимся к нему. Миру конец. — Изабелла захныкала, и Неферата зашептала ей какую-то успокаивающую нелепицу. — Все наши старания, вся наша боль… ради чего?

Архан долго молчал, глядя на нее сверху вниз, потом вдруг положил руку на плечо Нефераты:

— Ради шанса на нечто лучшее, — сказал он, взял ее ладонь и прижал к своей груди. — Ты чувствуешь это, Неферата?

Она отдернула руку.

— Чувствую что?

— Последний кувырок костей.

— Говоришь, как игрок.

Неферата крепче обняла Изабеллу, погладила всхлипывавшую вампиршу по спутанным волосам. Алые слезы катились по ее щекам и падали в пыль. Архан, протянув руку, вытер их, потом повернулся к рокочущей тьме, которая ползла по улицам к ним.

— Конец здесь, моя царица. Всепоглощающий черный огонь пустых пространств меж мирами. Я вижу его, как видел, должно быть, и Нагаш. Он пожрет мир, кусок за куском, и ничего не останется. Наш мир, наша история превратятся лишь в пыль на космическом ветру. А когда Губительные Силы закончат играть с остатками, они повернут в другую сторону. Займутся иными мирами, иными временами, и все будет так, точно нас и не существовало вовсе.

Не глядя на Неферату, Архан протянул руку. Она стиснула костяные пальцы, и лич поднял ее вместе с Изабеллой, которую она все еще прижимала к себе. Город вокруг них дрожал, из трещин в брусчатке разливался странный свет.

— Но в этой пустоте я вижу еще кое-что… Вижу фигуру, излучающую энергию света и небес, разгоняющую мрак. Она намерена разворошить угли нашей гибели и освободить семена нового мира, новой жизни. — Скрипучий голос Архана переполняло чувство, которое можно было счесть благоговением. Он коснулся груди, и Неферата увидела свет, мерцающий сквозь прорехи мантии. — Есть еще надежда, как бы странно ни звучало это слово. — Опустив взгляд, он дотронулся до черной отметины в форме ладони своем одеянии. — Я думал, она прокляла меня, только, похоже, она в конце поняла, что все придет к этому. Я вижу фигуру, такую маленькую в темноте, но она становится сильнее, и я помогу, пускай даже из забвения.

Неферата смотрела на него. В ее голове толкались вопросы, но заговорить она не могла. Ей хотелось сказать, чтобы он отбросил безумные фантазии. Хотелось сказать, что ее силы способны поддержать его, что вместе они сумеют остановить конец. Но слова, не успев слететь с языка, обращались пеплом. Архан повернулся к ней, поймал за подбородок крошившимися пальцами.

— Беги, Неферата. Беги, и, возможно, ты еще сможешь перегнать конец. Возможно, ты выживешь, чтобы расцвести вместе с теми семенами жизни, которые я помогу посадить в грядущем мире. Беги в Сильванию, лети к нашему народу, веди их в эти последние часы. Веди в смерть — и в новую жизнь, обещанную нам когда-то старыми богами песков.

— Архан, — пробормотала Неферата. Поймав его руку, она поцеловала трухлявые кости — и отступила. — Я поведу их.

— Я постараюсь выиграть тебе немного времени. Да, немного, но это все, что я могу дать. Иди, быстрее. — Архан шагнул навстречу разрушению.

А Неферата, не сказав больше ни слова, повернулась и побежала, прижимая к груди Изабеллу. За ее спиной Архан раскинул руки, точно собираясь преградить путь гибели мира одной лишь решимостью. Аметистовая энергия заплясала на его костях, просачиваясь и сквозь трещины в них. Мантия захлопала на ветру; скелет высоко поднял посох и принялся выплевывать слова всех известных ему заклинаний и магических формул, которые сумели бы притормозить волну погибели.

Неферата почти могла представить, как он улыбается — в те последние мгновения, когда она уносилась прочь из Мидденхейма на своем адском жеребце. Багряная вспышка и треск расколовшегося воздуха рассказали ей о его судьбе, и она прикрыла глаза, оплакивая единственного мужчину, которого когда-либо любила.

Она бежала, а мир вокруг нее умирал. Мидденхейм пал первым, поглощенный разбуженными в его недрах кошмарными силами. Голодная тьма выползла из пустоты, на которой когда-то стоял Фаушлаг, и потекла по Мидденланду, пожирая Срединные горы и Драквальд. В этой тьме не было никого, и одновременно она изобиловала омерзительными корчившимися фигурами, подобными громадным змеям или извивающимся щупальцам невиданного кракена-великана. Ее наполняло буйство красок и звуков, появлявшихся, чтобы сразу исчезнуть. Опережая тьму, над растерзанной землей метались завывания многих сотен демонов.

Объятые паникой зверолюды бежали из Драквальда тысячами, пытаясь удрать от взывавшей к ним погибели, которая сводила их с ума страхом. Неферата видела их внизу — орды потерявших головы зверей, Детей Хаоса; вскоре к ним присоединились и другие: люди, орки и даже огры. Все бежали от судьбы, которой не понимали и от которой не было надежды спастись.

Минули дни, потом недели. Тьма росла и ширилась, проглатывая провинцию за провинцией. Съеденные воющей пустотой, что родилась в сердце Мидденхейма, исчезли Талабекланд, потом Рейкланд. Следующим пал Аверланд, за ним и другие. Оставшиеся в своих горных крепостях кланы гномов приближения конца не видели, но они бы все равно никуда не побежали.

Серые горы рассыпались, и даже самые стойкие защитники не смогли помешать опустошительной волне смыть остатки королевства Бретонния. Великий лес Атель Лорен исчез, словно его и не было вовсе. Затем пришел черед новорожденной сверхимперии скавенов, и никакие, даже самые глубокие норы не спасли суетливые орды перепуганных крысолюдов от истребления.

Пожираемый мир содрогался до самого основания. В Сильвании уцелевшие крестьяне, а также беженцы из Аверланда и Мута искали спасения в развалинах замка Штерниесте, где мертвецы готовы были защищать их — по мере сил. Когда Неферата добралась до своих земель, небеса уже почернели от горизонта до горизонта.

Ее скакун, окутанный дымом, неуклюже приземлился на парапетную стену Штерниесте. Дрожащий зверь застонал, когда Неферата стащила с него безвольное тело вампирши и подняла его. Вассалы с расширенными от страха глазами уже спешили к ней.

— Госпожа, что… — начал один.

— Конец, — рявкнула Неферата. — Где Халида? Где жрецы-личи? Где некроманты? Зовите всех! Соберите их здесь, чтобы мы могли…

— Что могли, кузина? Сбежать от судьбы — в последний раз?

Неферата обернулась и увидела Халиду, некогда — Верховную царицу Ливары, некогда — ее сестру. Халида стояла рядом, вглядываясь в подкрадывавшуюся тьму. Даже теперь, с тонкими конечностями, обмотанными рассыпавшимися бинтами, в изодранном веками и сражениями церемониальном облачении, она выглядела настоящей царицей. Неферата недовольно фыркнула.

— А ты, значит, встретишь ее с радостью? — Она тряхнула головой. — Я не пойду покорной овцой на бойню. Не сейчас и никогда.

— Ты говоришь так, будто у нас есть выбор, кузина, — откликнулась Халида.

— Выбор есть всегда, — начала Неферата.

Слова застыли у нее в горле, когда она увидела, как далекая костяная стена, воздвигнутая Маннфредом незадолго до воскрешения Нагаша, рассыпалась, точно песок. Тьма поглотила ее, и Сильвания задрожала умирающим зверем. Внизу, во дворе, кричали и плакали от страха еще живые люди. Неферата покачала головой.

— Слишком поздно, — пробормотала она. Посмотрев на Изабеллу, она поцеловала вторую вампиршу в лоб. — Прости, малышка. Я не успела.

— Да. — Халида повернулась к Неферате. — Время наконец настигло нас, кузина. Великая Земля мертва, и вскоре мы присоединимся к ней.

Неферата горько рассмеялась.

— Возможно, раньше так бы и было. Но я не стану прятаться в норе. — Она посмотрела на Халиду и улыбнулась. — Мы — царицы, кузина. Мы — дочери Великой Земли, которая была стара, когда мир был еще молод. Так умрем же так, как нам подобает. — Она протянула руку. — Ты присоединишься ко мне, Халида?

Халида посмотрела на ладонь сестры и после секундного колебания сжала ее. Внизу воины Ливары, Кхемри, Сильвании подняли щиты, словно бронза и сталь могли устоять перед катившимся на них разрушением. Перепуганные люди укрылись за бойцами-скелетами и вооруженными вампирами, ища защиты у тех, кого недавно боялись и ненавидели.

А потом абсолютная тьма поглотила последний клочок старого мира.

Мир развалился, и голодный мрак, не насытившись, потянулся к звездам. Материя Хаоса, устроив себе оргию разрушения, пожирала небеса. Звезды гасли одна за другой, пока не осталась лишь тьма. Прошли, быть может, секунды, а может, и тысячелетия, но ведь Темные Боги не привязаны к течению времени и не следят за его бегом.

Но когда пепел распавшегося мира осел в пустоте, силы и начала Хаоса двинулись прочь, уже скучающие, уже утомленные своей победой. Четыре мощнейшие стихии, как всегда, обратились друг против друга, собирая силы для следующей войны. Великая Игра начиналась заново, в новых мирах, и Темные Боги оторвались наконец от вихрящейся пустоты. Если бы они не ушли, они, быть может, заметили бы во тьме искорку света.

Крохотный огонек кувыркался во мраке. Когда-то он был человеком, хотя и не помнил своего имени. Он падал, падал неведомо сколько, возможно, не один век, пока не налетел на осколок прежнего мира. В отчаянии он потянулся к этой малости и вцепился нее — хваткой, что сумела бы сокрушить горы, — спасаясь от бури небытия.

Он упал. К нему, изможденному, вернулась способность мыслить. И память. И сила. А с силой пришло имя. А с именем — цель. Собрав по крупицам все, что у него было, он протянул руку.

И тогда в пустоте случилось чудо…