Он бежит, а под ногами горит земля. Бежит так быстро, что словно летит, едва касаясь обугленных плит, прорываясь сквозь хлещущие из трещин синие языки. Над головой сверкает небо, разрываемое сиянием истончающейся пелены.

Он видит свою добычу, возвышающуюся над бурлящей массой тел, и этого достаточно. Вздымаются топоры, сверкая в огне, и обрушиваются на лица вопящих проклятых, но его с ними нет.

Весь Род сражается на бескрайних равнинах Велбайна, встретив яростью безумие орды. Спущенные с цепи Волки бросаются в гущу боя, где им и хочется быть. Стаи воюют, прикрывая друг друга, образуют стены щитов и клинья секир. Вопящие порождения ночи обрушиваются на них, но крики замирают в их нечестивых пастях, когда твари видят гнев Русса. Примарх продолжает сражаться, хотя даже его, исполина, не видно – на поле боя достаточно кошмаров, чтобы занять Волчьего Короля.

Но нет стаи, что защитит ему спину, нет стаи, что прикроет его яростную атаку. Он был один так долго, что успел свыкнуться с этим. Топор кружит вокруг как боло, свистит, ускоряется, готовится к удару.

Над ним нависает добыча – огромная, покрытая панцирем и окутанная пагубным огнём. Её крылья, рваные и кожистые, раскрываются в измученной ночи. Под ударами копыт трещит земля, клинок рассекает сам воздух, а от рёва содрогается мир.

Это воплощение кошмаров смертных, собранных воедино и раздувшихся в сотворённого безумием исполина. Он идёт по полю смерти, разя направо и налево дымящимся топором. Огонь взмывает навстречу, омывая кроваво-красные мускулы и чёрные маслянистые шипы. Придавленное короной рогов длинное бычье лицо скалится в свирепой презрительной усмешке.

Он бежит всё быстрее. Он уже видел эту тварь. Он узнаёт складки демонической кожи, топор в руках, выбитые в железе руны разрушения. Он помнит, что тварь сделала в прошлый раз, когда пересеклись их судьбы.

И как он мог бы забыть, если не помнит почти ничего другого?

Тварь видит его и рычит вызов, от которого содрогается поле боя. Передняя нога опускается, и трещины идут по тлеющим плитам. Оружие движется тяжело, с лезвия брызжет кипящая кровь.

Но он уже зашёл слишком далеко. Он прыгает, пролетает над головами низших чудовищ, разбрасывает их, прорывается сквозь бессильную преграду.

Он бросает вызов в первый раз за многие годы. Он даёт волю языку, молчавшему с тех пор, как последние братья из его стаи сгорели на погребальном костре. Он произносит имена умерших, павших в бою братьях, как и обещал их духам, когда угли ещё мерцали как умирающие звёзды.

– Алви! – кричит он, обрушивая на тварь первый удар. Густая как магма кровь хлещет на клинок топора. Алви, так и не заслуживший подвигом имя, Алви, чистейший из них. Алви, который умер, когда его нагрудник сокрушили копыта твари, и продолжал рубить нечестивую плоть даже захлёбываясь кровью.

Демон воет, обрушивая собственный топор, но он слишком быстр. Он движется словно буря, словно молния, кружит и приближается – неуловимо, неудержимо.

– Бирньольф! – Сказитель. Скальд, тяжёлый на руку, но лёгкий на язык, несущий сагу стаи и память об её жертвах. Бирньольф умер в когтях твари и был брошен обратно в сумерки испарений вечных чумных равнин Грита. Со смертью Сказителя умолкли и саги.

Теперь демон пытается сделать так же, но он слишком хитёр. Он старше и закалён в пламени, что жарче огня, терзающего этот мир. Он отскакивает в сторону, уже готовясь к новому рывку.

– Эйрик! – Злотоволосый, живучий. Эйрик глубоко ранил тварь перед смертью, забравшись на неё для удара.

И теперь он поступает так же – использует массивность демона против него, противопоставляя скорость силе. Мимо словно маятник пролетает тяжёлый топор твари, проходя на расстоянии волоска. Он вонзает клинок в грудь демона и хватается за железные цепи, чтобы не упасть и взобраться выше.

– Гуннальд Щитоносец! – Как мог умереть Гуннальд? Какая сила могла пробить его несокрушимую защиту? Гуннальд сражался до самого конца, размахивая громовым молотом и изрыгая проклятия даже тогда, когда его душили.

Он не пытается сделать так же. Он не так силён, как Гуннальд, и потому пользуется скоростью, карабкаясь по железным пластинам шкуры твари. Она пытается стряхнуть его, но не может. Воин чувствует растущий страх. Теперь демон знает, кто он.

– Хьорвальд, Храни, – близнецы, всегда сражавшиеся вместе, вскидывающие болтеры и наполняющие воздух очередями разрывных снарядов. Они пали лишь тогда, когда тварь остановила атаку и разбросала последних охотников с клинками. Он помнит, как они отбросили болтеры, обнажили мечи и бросились в бой. Хьорвальд и Храни умерли так же, как и жили: плечом к плечу.

Не осталось имён. Он сражается, словно обезумев, цепляется за плечо демона когтями искусственной руки, а другой рубит топором. Тварь пытается скинуть его, отбросить, как было прежде, но теперь его когти острей.

Всё тяжелей, глубже, старше, мудрей, сильней. Убив его стаю, тварь ввергла его в бойню, достойную Конца Света. Теперь он подобен старому охотнику легенд, отнимающего у павших силу.

Тварь вырывает у него топор и торжествующе ревёт. Она смотрит, как мелькает и вспыхивает красным клинок, падая на горящую землю. Она замирает, чтобы взглянуть на это – и здесь ошибается.

Он ждал этого. Его волчьи когти тянутся к шее твари. Адамантиевые клинки, потрескивающие от вспышек молний, сжимаются на демонической шкуре, сдавливают толстые мускулы.

Тварь бьётся. Вцепляется в него. Раздирает когтями бронированную спину. Но теперь ему достаточно держаться. Он давит всё сильнее, когти впиваются всё глубже, выдавливая реальный воздух из нереальных лёгких. Он скрипит клыками, чувствуя, как из ран течёт кровь.

Кожа лопается, вздуваются и рвутся сосуды, сила покидает зверя. Он душит демона, падающего на колени. Вокруг бушует битва, вихрь неудержимого гнева, но её больше не видит даже демон.

Красные глаза твари вспыхивают в последний раз, и он не отводит взгляд. Демон задыхается, хрипит, но хватка не ослабевает.

Лишь когда тварь погибает, лишь когда её смертная оболочка превращается в неподвижную грязь и пепел, он поднимает свой кровавый коготь. Он срывает шлем с головы и запрокидывает лохматую голову, глядя в небо. Вдохнув неотфильтрованный воздух, он торжествующе воет.

Его живые братья воют вместе с ним. Они знают, что теперь он вернётся. Они знают, что он на самом деле убил. Он стоит на дымящемся трупе демона, опустив сапоги на его опавшие плечи. Осталось произнести лишь одно имя, имя последнего воина стаи, того, кто ради мести охотился среди моря звёзд, того, кого слишком долго звали Одиноким Волком.

– Бьорн.

Олвар шёл настороже, борясь со страхом и вспоминая всё, что ему рассказывал Эольф об этом месте и его опасностях. Море кипело и бурлило, пламя танцевало на его поверхности. Земля содрогалась, словно расколовшаяся льдина. Он прищурился, пытаясь разглядеть дорогу через клубящиеся облака снега. По коже тёк пот, и Олвар дрожал, проваливаясь в талый, грязный снег по колено. Впереди вздымалась гора, невероятно, непредставимо огромная, хмурая, словно сердитый великан, и коронованная кольцом молний.

Мышцы сводило от усталости, но Олвар не опускал зажатый в правой руке топор. Оббитый ухват в дрожащих пальцах казался тяжёлым, словно свинцовый брусок, но он знал, что пора идти дальше. Вот уже две зимы как Олвар готовился к испытанию кузней и не собирался сдаваться теперь. Если он опозорится, то не сможет взглянуть в глаза своей матери, уже оплакивающей сына, которого вряд ли увидит раньше загробного мира.

И затем Олвар вновь услышал это. Звук становился всё ближе. Он резко обернулся и вгляделся во мрак, сжимая рукоять. На берег нахлынула волна, посеревшая от остывающего шлака.

Сначала Олвар не видел ничего, кроме низких очертаний порожних камней, покрытых тающим снегом и тянущихся к сотрясаемому раскатами грома небу.

Но он слышал нечто: урчание, рык, шелест шерсти, скрежет натянутой шкуры. Зверь преследовал его уже два дня, подкрадываясь всё ближе, таясь в тенях. Он не мог ни видеть его, ни чуять, лишь слышать. Словно выходящей по ночам из кипящих морей упырь, зверь таился где-то с подветренной стороны, шёл среди обсидиановых и гранитных столбов.

Олвар замер. Время идти дальше. Нужно добраться до вышнеземья, земли, что не дрожит и не трескается, земли, которая не сбросит его в бездну вод.

Но он ждал, дрожа и наблюдая. Во мраке под уступом, вонзающимся в небо словно серп, он впервые видел их.

Во мраке мерцали глаза, отливающие чернотой и похожие на золотые шары.

Шел ожесточенный бой. Отовсюду слышался вой цепных клинков, изредка прерываемый болтерным огнем; по всему помещению сражались и умирали закованные в броню космодесантники.

Его враг носил чешуйчатое сине-зеленое одеяние предателей. Это был массивный монстр, тяжело ступавший в тактической дредноутской броне, вооруженный спаренными цепными клинками, которые располагались под кулаками, снаряженными комбиболтерами. Уже три Волка Фенриса лежали у его ног, сраженные и истекающие кровью.

Бьорн пригнулся, прижимаясь к стене коридора. Бой на корабле был ограниченным и вызывал клаустрофобию – свою роль играли широкие тени и узкие пространства. Лишь четыре воина осталось от стаи, что он взял с собой на фрегат Альфа-Легиона «Йота Малефелос».

Раздался злорадный смех, искаженный вокс-решеткой шлема.

Было некуда отступать, негде укрыться. Ещё трое легионеров-предателей приближались в тени терминатора-чемпиона, шагая по телам павших.

Бьорн напрягся, готовясь к ответной атаке. Он чувствовал, что охотничий дух его оставшихся в живых братьев подготовил их к тому же.

И лишь тогда, когда его мышцы затопил поток гиперадреналина и его сердца забились в жажде убийства, он вспомнил, как это было раньше. Он вспомнил, как пришел к Слейеку за нужным ему инструментом войны и какой ответ он получил.

«Что бы сказал Творец Клинков теперь, – размышлял Бьорн, – "когда волна убийств усилилась вновь? Какие проклятия слетели бы с его обожженных и затупившихся клыков, если бы он осознал, что произошло?»"

Мои ноздри скривились от вони – вони, заметной даже в этом пристанище отчаяния и горя, похожей на прилипший сгусток кровавого пота, который никак не соскоблить.

– Имя, – вновь спросила я, гадая, сможет ли он ответить.

Прислонившись к стене камеры № 7897 и распластав руки ладонями вверх, он смотрел куда-то мимо меня.

Я смотрела на него, заставляя себя следовать протоколу. Котеас захотел бы узнать все детали, а я, как и любая вменяемая женщина, не хотела его разочаровывать.

Заключённый был ужасно истощён. Его щёки запали как у трупа, униформа обвисла. Я видела, как из-под рваного бронежилета выпирают рёбра. На груди висела наспех пришитая эмблема полка «Клинок Крида».

Такая же эмблема была на униформе каждого из заключённых. Нелепое название, впрочем, всё в этих людях было нелепым. Храбрые, но глупые…

А есть ли разница?

– Назови мне своё имя.

Камера была такой же, как и остальные: ржавые металлические стены, освещённые грязным светильником-люменом. Жаркая, душная каморка пропиталась человеческим отчаяньем.

Сколько же веков её использовали? Сколько мужчин и женщин оказались в заточении в лунной крепости Котеаса без надежды на спасение и избавление? Я заметила, что никто не пытался выцарапать на стене имена или хоть как-то показать, что они там были. Возможно, так бы поступили заключённые в другом месте, где у них бы осталась какая-то надежда вновь увидеть солнечный свет. Но это были владения Котеаса, и узникам даже не нужно было говорить, что их дни сочтены. В мрачные залы лорда-инквизитора приводили немногих: тех, кто был проклят или узрел проклятие, тех, кто знал слишком много или знал слишком мало.

– Ты ещё можешь служить. Даже теперь. Назови мне своё имя. Это послужит началом.

Я знала имя заключённого. Его звали Маттиас Морбах. Также я знала, что он был сержантом 345-го Кадийского Бронетанкового, и что его жена и семья находились на Ульторе перед его уничтожением. Как знала и то, что вскоре после этого он вступил в Клинок Крида. Вероятно, туда его привело горе, ведь в Морбахе, в отличие от многих, не было видно наивного идеализма.

Я знала всё, о чём спрашивала, но пока информация была и не важна. Я хотела, чтобы он начал с простых ответов, а уже потом можно было перейти к более сложным вопросам. Столь многие из приведённых сюда несчастных вообще не могли говорить. Мог ли Морбах?

Я присела перед ним. По мягким кожаным сапогам пошли складки, отороченная мехом накидка осела на плечи, а в бронированный бок упёрлась рукоять болт-пистолета. Было жарко, и я начала потеть. Я задумалась, а не снять ли накидку, но без неё я бы выглядела не так внушительно, а отказываться от знаков положения не хотелось.

Я – Алисия Дамьетта, инквизитор святого Ордо Маллеус, и должна держать планку.

– Я знаю, что ты страдал. Скажи мне своё имя. Ты ещё можешь служить. Мы не волки, мы хотим помочь.

И тогда он посмотрел на меня. Что же из сказанного привлекло его внимание? Глаза сфокусировались с явным трудом, и, похоже, Маттиас впервые заметил, где он.

– Морбах, – прошептал кадиец. – Сержант.

– Хорошо. Это хорошее начало. Продолжай.

И он заговорил, что приятно меня удивило, ведь все остальные только называли имена. Я слушала. Он рассказал мне, как вступил в Клинок Крида, на что они надеялись, как они планировали атаку. Я была в меру заинтересована и позаботилась, чтобы его слова были зафиксированы для дальнейшего анализа. Возможно, так мне удалось бы узнать, кто в штабе разрушенной Кадии ответственен за это фиаско. Людям всегда проще, когда им есть кого винить.

– Хорошо, – кивнула я. У меня грубоватый голос, но я старалась говорить ободряюще. – А теперь скажи мне, что произошло, когда вы прибыли.

Сначала он не ответил. Вновь запахло страхом. Инстинктивная, звериная реакция.

– Там…?

– Да, – спокойно сказала я. – Скажи мне, что произошло в Душе Пустоты.

От названия мира он вздрогнул. Морбах не мог согреться даже в удушливой жаре.

Но он начал говорить и продолжал. Возможно, ему было нужно выговориться. Я внимательно слушала и фиксировала каждое слово.

– Мы видели это ещё из космоса. Красный мир, похожий на язву в пустоте. Видели, как движется нечто. Думали, это просто облака. Штормовые облака. Помню, думал, что спуск будет трудным. Единственная мысль, что не высадимся и пропустим драку.

На лице Морбаха появилась странная кривая ухмылка. Я заметила, что дышать он стал тяжелее. Зрачки начали расширяться, на лбу проступили капельки пота.

– Но мы высадились. Не знаю как, но высадились. Сначала мы вылетели из транспортов. А затем шаттлы начали сбивать – быстро, слишком быстро. Все были на грани. Все знали, что что-то не так – воздух в пассажирском отсеке стал удушливым. Всё тряслось, разваливалось на части. Я услышал крики. Снаружи. Оружие проверяю, а руки дрожат. Двадцать лет служу. Столько повидал, никогда руки не дрожали.

Я внимательно за ним наблюдала и видела, как вокруг глаз появились красные круги, как задёргались сухие пальцы. Как в уголках рта собралась слюна. Как заметался взгляд.

Морбах был там. Он вновь был в Душе Пустоты со своими глупыми братьями.

– Высадились. Люки открылись. Святой Трон, я не… у меня нет слов.

Он думал, вспоминал. Хмурился.

– Небо. Похожее на… кипящую кровь. Всюду вонь. Сера и раскалённый металл. Я не слышал ни криков, ни команд по каналу связи. От воплей хотелось просто зажать уши и съёжиться. Вопил воздух. Понимаешь? Вопил сам воздух.

Я начала готовиться, поскольку уже видела, как люди теряются на таких допросах. Мне не хотелось убивать его без лишней нужды, поэтому я должна была быть осторожной. В конце концов, мне было даже жаль Морбаха. Ни один человек не должен видеть такое.

– Некоторые остались сидеть – они просто рыдали в страховочных креслах и тряслись как дети. Но я встал. Начал отстёгиваться. Мы бежали по рампам, пытались кричать боевые кличи, пытались увидеть, где подняты знамёна. Видели, как взрывались садящиеся шаттлы, как они горели сотнями. Видели, как небо набухает, как… как нарыв. Как набухает нарыв.

Он дрожал. Потел.

– Затем они пришли, – сказал Морбах с диким ужасом на лице. – Орды. Тысячи мчались по красной земле и выли. Я видел, как они разрывали целые батальоны. Рвали их на части словно куски мяса, упивались кровью, с жадностью глотали и давились. Шли, оставляя следы из дыма и крови, ухмылялись и терзали. Красные рога, зубы как чёрные иглы, и глаза… глаза…

Я чувствовала, что время истекает: он впадал в ступор. Я должна была остановиться, но хотела знать больше.

Буду честной: я хотела хоть на мгновение увидеть то, что видел он. Я всю жизнь изучала нерождённых, но никогда не была в их мире. Да и как? Они бы пожрали меня за один удар сердца. Но та запретная часть, что обрекает нас на проклятье, хотела увидеть, в каких ужасных владениях рождаются твари из наших кошмаров. Однажды за это желание меня накажут, но оно есть.

И потому я позволила ему говорить.

– Мы пытались забраться на хребет, рядом с которым сел наш шаттл. Командное отделение уже было на вершине. Они подняли знамя. Помню, как мы бежим, спотыкаясь об острые как кинжалы камни, как сзади рубят моим товарищей. Секунды, прошли считанные секунды, но столь многие уже погибли. Я знал, что я следующий, и, прокляни меня Император, хотел умереть! Я дрожал так, что не мог удержать оружие. Хотел блевать, но не мог. Они гнались за нами. Так быстро!

Он дрожал всё сильнее. Я отстранилась, готовясь вколоть успокоительное. Допрос оказался интересным, и я намеревалась попросить Котеаса дать мне больше времени.

Не знаю, как я этого не заметила. Казалось, он был так близок к смерти – единственной его эмоцией стал обессиленный ступор – но внезапно он вскочил. Расширенные от ужаса и отчаяния глаза метались. Морбах видел не меня, а тварей Души Пустоты. На миг он застал меня врасплох.

Его скрюченные пальцы метнулись к лицу. Я отшатнулась, чувствуя, как его костлявое тело ударилось в позолоченный нагрудник. Морбах кричал, а его вязкая слюна брызгала мне на щёки.

Я крутанулась и, сжав кулак, ударила Маттиаса в плечо. Он мгновенно сложился пополам, и внутри него что-то треснуло. Одним плавным движением я выхватила пистолет и ударила его рукоятью по виску.

Он рухнул без чувств, раскорячив костлявые руки по металлу. Кровь забрызгала его потную униформу и капала на решётчатый пол. Мне хотелось ударить его вновь, чтобы избавиться от стыда, но я сдержалась.

И тогда я что-то увидела на его шее. Что-то, чего не видела раньше.

Я снова склонилась над ним, отметив неровное дыхание и дрожащие пальцы. Что-то застряло в его теле прямо под лопаткой. Рваная ткань мундира смялась, открыв серую, натянувшуюся на кости кожу. Её рассекал красный рубец, тугой и воспалённый.

Я осторожно сжала скрытые перчаткой пальцы по бокам ранки. Кожа лопнула, запахло мерзким гноем. Показался тонкий предмет – гладкий, как иголка, треугольный, немного изогнутый и суженный у конца. Размером примерно с мой палец от кончика до костяшки.

Я осторожно его достала. Коготь. Я знала, откуда он взялся, и сперва хотела уничтожить, но что-то меня сдержало. Обычно у меня хороший нюх на порчу, но тогда я её не ощутила.

Поэтому я взяла коготь, положила в капсулу и отстранилась от скорченного тела Маттиаса Морбаха. Жаль, что допрос вышел из-под контроля. Морбах приговорён к смерти, а я могла бы узнать больше, будь у меня время.

Я выпрямилась и отряхнулась. На одежде осталась грязь, но при таком деле этого и следовала ожидать. Я отвернулась, нажимая на подкладке перчатки руну, которая откроет двери и позволит мне выйти из камеры.

Я была спокойна. Эта короткая схватка меня не заботила – при одиночных допросах были и более запоминающиеся эпизоды.

Но когда я вышла из коридора, мой пояс словно стал тяжелее. И это меня тревожило. Но почему?

Многое я помню смутно. Иногда воспоминания возвращаются ко мне. Иногда, в худшие дни, я не помню собственного имени.

Но сейчас я помню его: я Тарольф. Я был Тарольфом с тех пор, как родился и солнце светило надо мной. Не знаю, где это было. Подозреваю, что с тех пор прошло долгое время. Дольше, чем живут некоторые люди.

Когда я подумал об этом, то вспомнил про лед. Я любил лед. Любил то, как он трескался и крошился, когда я бежал по нему. Я все еще могу вспомнить запах шкуры, которую носил на плечах. Я и сейчас ношу шкуру, но теперь она пахнет пеплом. Мои плечи тоже изменились: они увеличились вдвое. Меня бы приняли за монстра, вернись я на лёд. Я испугаю Хеля Две Кости и Ульфара, если они увидят меня вновь.

Кто они, Две Кости и Ульфар? Я не совсем уверен. Они должны быть мертвы. А может быть, они были просто снами. Я создал сон про лед — про то, как он блестел, когда солнце ярко пылало — так что, должно быть, все это было сном.

Сейчас я смотрю на то, что делаю. Об этом я знаю все. Я хорошо делаю свою работу. Во время работы я не сплю и не забываюсь, я просто делаю. Чистота. Осторожность. Об этом мне напоминают жрецы, и это помогает.

Я придаю чашевидную форму священной детали незавершенной брони в моей ладони. Она тяжелая, как кусок камня, хотя в моих огромных руках и не кажется такой. Не помню, из чего она сделана. У этого вещества есть название, которое я бы сказал, но сейчас не могу вспомнить его. Это не сталь, не горная порода и не каменное сердце. Я просто называю это деталью. Другие знают, что я имею в виду.

Итак, это то, что я делаю. Использую наковальню. Беру деталь и зажимаю ее в тисках. Туго затягиваю тиски, и иногда их железные края могут оставить на детали вмятины, однако голыми руками ей нельзя нанести повреждения — деталь тверже гранита. Затем покрываю поверхность воском, толстым слоем, надев перчатки для защиты от химических ожогов. На это требуется долгое время: однажды прошло два дня, прежде чем удалось достичь безупречного результата. Когда поверхность становится ровной, я любуюсь ей в свете костра. Она гладкая, как кожа — не моя, но как кожа девушки, по крайней мере, той, которую я помню.

Затем я беру штифт и работаю. Работаю осторожно. Это занимает недели, иногда месяцы. Я никогда не знаю этого наверняка, поскольку погружен в работу, и не могу увидеть здесь смену дня и ночи — только огонь, жар и людей, которые приходят и уходят. Они никогда не смотрят на меня, даже когда приносят новую деталь или забирают уже завершенную. Я тоже не уделяю им особого внимания, просто получая удовольствие от своей работы.

Я беру долото, острое, как рыболовный крючок. Если оно соскользнет, то сдерет кожу, даже мою. Я наклоняюсь ниже, опустив глаза так низко, как только могу, постукивая по воску. Стук, стук, стук. Этот звук приятен. Он напоминает о том, что я делаю, и я никогда не вспоминаю про лед или про солнце, когда работаю.

Пройдут месяцы, прежде чем все будет сделано. Если я совершаю ошибку, то начинаю все заново. Готовая деталь не должна содержать ошибок: всего одна, даже самая маленькая, сделает магию бессильной. Однажды мне пришлось начинать все сначала, вернув деталь обратно в сердце кузни, жрецам в глубине горы. Они избили меня за это, но я чувствовал, что поступил верно, даже когда кровь стекала по моей спине.

Если бы я не потерпел неудачу и стал тем, кем мечтал стать, то не захотел бы носить броню, которая содержала ошибку. Я думаю о тех, кто добился успеха, и мне хочется, чтобы эта броня была лучшей, пусть даже я сам не смогу носить ее, как хотел долгое время.

Так что я работаю с воском, создавая священные рисунки, я вычерчиваю древние линии, кривые и узлы. Рисую змеев, головы волков и крылья драконов. Но я не изображаю руны — только жрецы могут делать их, связывая могущественной магией. Мне бы хотелось увидеть, как они создают руны, как их контуры горят на броне, хотя я и знаю, что это является секретом.

Когда фигуры воплощены в воске, я беру кислоту. Я приношу ее в тигле и поливаю ей деталь в тисках. При обжиге она шипит подобно змее. Я должен быть осторожен: слишком много — и деталь будет испорчена; слишком мало — и некоторые места будут пропущены. Я должен спешить, стерев кислоту прежде, чем она въестся в наковальню и сделает железо непрочным.

Однажды я пролил кислоту на руку. Она жгла сквозь перчатку. На моей левой руке осталось только три пальца, к счастью, я вырезаю фигуры правой, и потому смог служить дальше. Теперь я стал осторожнее, чем раньше. Это был хороший урок.

Когда кислота заканчивается, я разжимаю тиски и обламываю воск с поверхности детали. Я полирую поверхность стальной щеткой и промываю водой, лью на нее масло, наблюдая, как оно стекает по сделанным мною узорам.

Иногда я просто поднимаю деталь, поворачивая ее в отблесках огня, глядя на то, что я сделал. Я знаю, что в этот момент вижу свою работу в последний раз, и иногда эта мысль вызывает боль в желудке.

Я беру ткань и тщательно заворачиваю деталь. Затем иду к жрецу и встаю на колени, склонив голову и предлагая свою работу. Он осматривает ее, иногда делая это в течение часа. Иногда отправляет меня обратно, хотя в большинстве случаев забирает деталь. Это наполняет меня гордостью. Если я трудился долгое время, он обычно принимает мою работу. Я продолжаю приносить пользу, и от осознания этого тошнота проходит.

Когда я ожидал в последний раз, то увидел, как они крепят сделанную мной деталь. Единственный раз я стал свидетелем того, как это происходит. Детали крепились на теле Небесного Воина с огненно-рыжими волосами и гладкой кожей. Тот носил остальные части доспеха, они были новыми и не имели отметин. Только часть, сделанная мной, осталась неустановленной. Жрец взял ее, и рабы-техники прикрепили ее — установили на колене, между большими пластинами на левой ноге. Теперь доспех стал завершенным.

Я должен был уйти. Я знал что должен, но оставался там еще некоторое время. Я видел Небесного Воина, стоящего там, и мои мысли вновь вернулись к тому, как я проходил испытания, и как близок был к успеху. Я вспомнил, как они сделали мое тело сильнее. Вспомнил, как больно было, когда я потерпел неудачу, и как я думал что умру. Это вновь вызвало боль в желудке. Вспомнил, как хотел умереть и как желал, чтобы они позволили мне это.

Но затем Небесный Воин посмотрел на меня, и увидел, что это я сделал деталь. Он кивнул, всего один раз, а затем отвернулся от меня, и они продолжили снаряжать доспех. Жрец заметил, что я стою там, и я ушел. Они вернули меня в кузницу, вернули меня к наковальне и дали мне новую деталь для работы, еще одну деталь без отметок на ней.

И сейчас я смотрю на то, что делаю. Об этом я знаю все. Я хорошо делаю свою работу. Во время работы я не сплю и не забываюсь, я просто делаю. Чистота. Осторожность. Об этом мне напоминают жрецы, и это помогает.

Я все еще ощущаю боль, время от времени. Иногда я не сплю или вспоминаю о вещах, которые не хочу помнить.

Но есть один сон, который я люблю. Я вижу Небесных Воинов в море звезд. Вижу, как они сражаются, одетые в свою броню. На некоторых деталях имеются знаки, оставленные мной. Как и все, что они носят, знаки безупречны. Тысячи подобных мне работают в кузнях, вырезая и мастеря. Небесные Воины не знают об этом, но они и не должны знать. Достаточно того, что они служат.

Когда я просыпаюсь ото сна, я доволен. Я все еще помню, что однажды потерпел неудачу, но помню и о том, что все еще могу служить дальше. Это награда: я все еще служу.

Я не помню, как долго я нахожусь здесь, среди мрака и отблесков пламени. И не знаю, сколько еще буду оставаться. Возможно, всегда. Возможно, до тех пор, пока не настанет конец света.

Многое я помню смутно. Я Тарольф, и когда-то я любил лед.

Я хотел бы, чтобы я мог сражаться. Это мой сон.

Но это — долг Небесных Воинов, а мой долг — помогать им. Иногда мне достаточно просто чувствовать это.

Финнвид, прихрамывая, подошел к костру, чувствуя, что кровь на коже засыхает. Как и все братья, он был измотан, но ощущение было приятным. Битва доставила ему удовольствие, а ее итог добавил славы Ордену.

Светло-серые доспехи Финнвида и его братьев покрывала соляная пыль Великой равнины Мореаля, затвердевшая в искрящуюся изморозь, которая отражала затухающий свет красного гиганта. В ходе битвы кристаллики постепенно превращались в кровавые рубины, которые разлетались и втаптывались в грязь сапогами космодесантников.

Сейчас воины пели, празднуя победу усталыми, хриплыми голосами. Поднятое над равниной знамя Русса развевалось на слабом ветру. С орбиты спускались грузовые корабли в цветах Великих Рот, чтобы отвести павших на Фенрис и пополнить припасы тех, кто все еще находился на поверхности. Посреди пустоши сияли сотни огней, возле каждого ютились тесные группы таких же уставших, как и Финнвид, воинов.

Он сел на землю, чувствуя сопротивление сочленений доспеха. Воину сильно досталось, как и всем его братьям. Среди перебитых орд были демоны, как всегда омерзительные и трудные противники. Гримнар направил четверть Ордена, чтобы искоренить порчу с Мореаля, и даже такой численности едва хватило.

В конце концов, исход битвы решил один воин. Всего один среди столь многих.

– Скальд, – поздоровался Гутхорм.

Финнвид кивнул, снял шлем и провел рукой в перчатке по лоснящимся от пота волосам.

– Хель, – отозвался он. – Нелегкая работа.

Гутхорм оскалился, обнажив окровавленные клыки. Удар врага разрубил надвое его шлем и сильно рассек лоб. Он сам заштопал его и вернулся в битву, без шлема и постоянно раздражаясь из-за черной проволоки, что свисала с рваных краев раны.

– Что ж, расскажи нам, – сказал Гутхорм.

– Сейчас?

Остальные воины вокруг костра кивнули. Все они были ранены. Стаи понесли потери, и пустые места вокруг пламени напоминали щербатый рот.

– Ты был там, – сказал Гутхорм.

– Был, – подтвердил Финнвид.

– Тогда расскажи нам.

Финнвид вгляделся в лица. Они были осунувшимися, изнуренными, опьяненными быстро стихающей радостью от победы. Демоны были непростым испытанием даже для Небесных Воинов. Они заслужили сагу, историю, от которой снова закипит их кровь.

– Его бросили в самое сердце битвы, – начал Финнвид, тщательно подбирая слова. – Его капсула была такой большой, что, казалось, проломит кору мира.

Прокатилась волна хриплых смешков. Все Волки видели спуск капсулы, брошенной подобно пылающему копью в пекло битвы. В тот момент воины возликовали, зная, что конец наступит быстро.

– Я был на передовой, готовый ворваться в пекло вместе с воинами Тордрика. Мы выкрикнули наши клятвы и приготовились к смерти. Сердца учащенно бились. Вы и сами видели, каким огромным был зверь. Мне хотелось только одного – вонзить свой топор ему в грудь, прежде чем он покончит со мной. Я напрягся, ожидая приказа. Это была бы отличная смерть.

Финнвид на миг задумался. Она и в самом деле была бы славной. Громадный демон был трофеем, равным сотне убитых врагов.

– Кроваво-красная кожа, – продолжил он, припоминая, как выглядела тварь, – рога, топор из пылающего железа, подобные савану Моркаи крылья.

Он тяжело вздохнул.

– Хорошо, что Разящая Рука прибыл в нужный момент. Никто не мог выстоять против исчадия варпа.

В этот раз не было ни несогласных ухмылок, ни одного заверения, что они бы одолели демона быстрее.

– Как он сражался? – сорвался с губ нескольких воинов вопрос.

Финнвид не доставило удовольствие наблюдать за боем. Дредноут был странным воином – медленным, грубым, скрежещущим, окутанным дымом и копотью. Насмешкой над сверхчеловеческим величием.

– Как Клык, – сказал он задумчиво. – Как Гора. Он вынес все. Такие…повреждения.

Воспоминания растрогали его, и космодесантник выдавил из себя улыбку.

– Несокрушимый. В конце концов, он просто разорвал исчадие.

Волкам нравилось слышать, что Бьорн господствовал на поле битвы, как всегда и было. Во вселенной существовало несколько несомненных фактов, заслуживающих доверия – этот был одним из них.

– Расскажи больше, – потребовали они.

Финнвид покачал головой.

– Больше не о чем говорить.

– Расскажи.

– Я не помню.

Гутхорм мрачно взглянул на него.

– Ты скальд. Расскажи нам.

Было сложно не подчиниться его приказу. В любом случае, зачем скрывать от них? Возможно, лучше рассказать.

– В тот момент я оказался поблизости, – наконец произнес Финнвид. – Когда тварь была убита. И слышал их разговор.

– Они… разговаривали? – удивился Гутхорм.

– Они знали друг друга.

От этих слов все Волки замолчали. Финнвид покачал головой. Для него это звучало невероятно, но такова была правда. А он всегда говорил правду.

– Умирая, демон смеялся, – продолжил он. – Разящая Рука разрывал его на части, а он просто смеялся. Демон сказал: «Я знаю тебя. Я сражался с тобой, когда ты был самым быстрым в своем племени. Я бился с тобой, когда твоя смертная рука могла дотянуться до моего горла. Ты помнишь? И что теперь осталось от той руки?»

Воины молчали, восхищенно вслушиваясь в слова Финнвида.

– Разящая Рука не ответил. Тварь продолжала говорить. «Мы вечны. Теперь ты знаешь об этом? Усвоил этот урок? Мы возвращаемся. Мы неизменны. Твои победы преходящи. Небольшая боль, одно мгновение, и мы возвращаемся. Посмотри на себя!»

Финнвид без проблем вспоминал эти слова. Они были словно выжжены в его разуме.

«В прошлый раз ты выкрикивал имена. Ты помнишь их? Я – да. Назови их мне еще раз. Назови имена тех, кого я убил».

Гутхорм пристально смотрел на Финнвида через языки пламени, рана командира выглядела черной и воспалившейся.

– Он назвал?

Финнвид кивнул.

– Разящая Рука заговорил. Продолжая сражаться, он говорил. Что это за голос, клянусь Руссом. Словно звучащий из самих саг. Я едва мог понять произношение. Оно напоминало сон наяву. Разящая Рука с каждым ударом произносил имя. Алви. Бирнйольф. Эйрик. Гуннальд Щитоносец. Хиорвард.

– Кто они такие?

– Я не знаю. Но затем произошло нечто странное, – Финнвид запнулся. – Он не смог вспомнить последнее имя. Оставалось еще одно, но он забыл его. Демон засмеялся. «Я помню, – сказала тварь. – Всегда буду помнить. И когда ты умрешь, я буду единственным помнящим его. Подумай об этом». Если Разящая Рука прежде был разъярен, то после этих слов он бился словно барсарк, сея вокруг боль. Хьолда, я никогда не видел ничего подобного. Умирая, тварь продолжала смеяться. Но Бьорн не остановился, пока не испепелил тело демона. И когда битва стихла, а мы получили приказ оставить поле боя, он продолжал жечь исчадие варпа. Кому пришло бы в голову остановить его?

Финнвид попытался улыбнуться братьям, приободрить их, но рассказ вселил в них тревогу, чего он и опасался.

– Чем все закончилось? – спросил Гутхорм.

– Я видел его отбытие, – сказал Финнвид. – Приземлился грузовой транспорт с эскортом. На них ждали шестеро жрецов, готовых сопроводить его. Покрытый кровью, он прошел справа от меня, так же близко, как и вы сейчас. Все расступились перед ним.

Финнвид сжал ладони перед собой и, наклонившись вперед, оперся на локти. Костер не грел его.

– Я слышал, как он снова и снова пытался вспомнить имя. Но у него не выходило. Не обращая внимания на сопровождавших его жрецов, он поднялся в трюм.

Огонь трещал, выбрасывая искры в надвигающуюся ночь.

– Он ушел, – сказал Финнвид. – Обратно в Гору. Возможно, он вспомнит имя там.

В этот момент космодесантник подумал о Клыке – его склепах в глубинах Фенриса, безмолвных и холодных, с гробницами Почтенных Павших. Ему было неприятно думать о том, как древнего воина спускают во тьму, и тот безостановочно бормочет старые воспоминания, которые угасали подобно свету посреди зимы. Финнвид снова выдавил улыбку, обнажив клыки.

– Но он победил! Это главное. Стая взяла вверх. Хейдур Рус!

Все Волки повторили клич, но не стали просить продолжения. Гутхорм задумался.

Финнвид снова уставился на огонь. Пламя начал затухать, так как никто не добавлял топлива. Он размышлял над тем, поступил ли правильно. Волкам нравилось верить, что Разящая Рука вечен. Возможно, им была необходима эта вера.

«На что это должно быть похоже? – подумал Финнвид. – Он видел, как стареют звезды. Он шагал вместе со Всеотцом. Его можно простить за ошибку после десяти тысяч лет».

На равнине стенал холодный ветер, завывая над сгрудившимися группами воинов. Кровь космодесантников остывала, а победные песни звучали все тише.

«Но он вспомнит. Память вернется».

Далеко на севере шипел и рассыпался поглощаемый костром труп демона, превращаясь в пепел.

«Он вспомнит».

И вот погас последний язык пламени, оставив только кольца дыма над углями.