Когда-то на ночных службах в церкви Молниевого Камня было многолюдно. Страх темноты заставлял людей искать убежище, и ночью в церковь стремилось гораздо больше народу, чем днем. Сколько себя помнил человек, именно ночью проливалась кровь, именно ночью случались налеты, чудовищные машины спускались на огненных крыльях, и воинственные громовые гиганты свирепствовали сильнее всего.
Память Урии Олатэра хранила образ этих гигантов, идущих в бой, еще с тех пор, как он был лишь ребенком. И хотя с того времени прошло семьдесят лет, Урия видел их так ясно, как будто это было вчера: высокие и не знающие жалости, они несли мечи, в которых были заключены молнии, и были облачены в шлемы с плюмажем и блестящие доспехи цвета зимнего заката.
Но ярче всего ему запомнилось ужасающее величие их фантастической, необоримой силы.
Жестокие войны, развязанные этими гигантами, сметали целые нации и их правителей, и целые армии захлебывались в крови и гибли в битвах, которых история не знала с начала времен.
Теперь война закончилась, и из сонма свергнутых деспотов, этнархов и тиранов выступил тот, кто спланировал всю эту последнюю мировую войну, – великий победитель, которому ныне принадлежала эта выжженная планета.
Казалось бы, что может быть лучше, чем окончание войны, но Урия, с трудом двигавшийся по нефу пустой церкви, покоя не чувствовал. В руке он нес свечу, и пламя ее мерцало и трепетало на холодном сквозняке, вздохами отзывавшемся в трещинах в камне и старом дереве дверей, ведущих в притвор.
Да, раньше ночные службы собирали много прихожан, но немногие теперь решались прийти в церковь: людей отпугивала насмешка и презрение, с которым теперь относились к верующим. Времена изменились – не то что в начале войны, когда напуганная паства искала утешения в словах священника, обещавших им покровительство милостивого бога.
Урия шел к алтарю, прикрывая шишковатой рукой слабый огонек свечи: он боялся, что даже этот последний источник света погаснет, если он отвлечется хоть на мгновение. Снаружи сверкнула молния, и церковные витражи вспыхнули в электрическом зареве. Священник сомневался, что кто-то из его прихожан решится бросить вызов грозе, чтобы присоединиться к нему в молитвах и пении гимнов.
Холод непрошенным гостем проникал до самых костей; Урии казалось, что эта ночь особенная, наполненная неким неповторимым смыслом, но в чем тот заключался, он не мог определить. Он отогнал это необъяснимое чувство и преодолел пять ступеней, ведущих к престолу.
В центре престола стояли часы из бронзы, их металл потускнел, а стекло циферблата треснуло; рядом лежала толстая книга в кожаном переплете, окруженная шестью незажженными свечами. Урия осторожно приблизил свою тонкую свечу к каждой из них по очереди, и постепенно церковь наполнилась долгожданным светом.
За исключением потолка, внутреннее убранство церкви не отличалась ни роскошью, ни необычными деталями: традиционный длинный неф, по обе стороны от него – простые деревянные скамьи, пересекающий его трансепт, а за ним – отгороженная занавесом алтарная часть. К верхним хорам вели лестницы в северном и южном трансептах, и широкий притвор создавал галерею, предшествовавшую внутреннему пространству самого храма.
В церкви становилось светлее, и Урия грустно улыбнулся, заметив, как блики света отражаются от черного циферблата часов. Хотя стекло покрылось трещинами, золотые, инкрустированные перламутром стрелки сохранили свое изящество. Сквозь окошко у основания корпуса был виден часовой механизм, но зубчатые колеса в нем никогда не поворачивались, и медные маятники замерли неподвижно.
Еще нерадивым юнцом Урия объездил весь свет и в одном из путешествий украл эти часы у чудаковатого мастера, жившего в серебряном дворце в горах Европы. Весь дворец был уставлен тысячами необычных часов, но теперь он исчез, сгинул в одном из бесчисленных сражений, что разгорелись на континенте и в которых огромные армии шли на бой, не думая о том, какие замечательные вещи гибнут в безжалостной буре войны.
Урия подозревал, что эти часы – единственные в своем роде, так же, как и его церковь.
Тогда он бежал из дворца, а часовщик в высоком окне посылал вслед ему проклятия, кричал, что часы отсчитывают время до судного дня и пробьют, когда начнется конец света. Урия лишь посмеялся над безумными речами мастера и преподнес часы в подарок удивленному отцу. Но после огненной бойни при Гадуаре он забрал часы из разрушенного дома, ранее принадлежавшего его семье, и принес их в церковь.
С того дня часовой механизм не издал ни звука, но Урия все равно боялся услышать однажды его перезвон.
Он задул принесенную свечу, положил ее в неглубокую чашу перед алтарем и, вздохнув, опустил ладонь на мягкую кожу книжного переплета. Как и всегда, от книги исходило умиротворение, и Урия задумался, что же помешало прийти сегодня в церковь тем немногим горожанам, кто еще сохранил веру. Церковь стояла на срезанной вершине высокой горы и добраться сюда было нелегко, это правда, но обычно это не останавливало его уменьшающуюся паству.
В далекие времена эта гора была высочайшим пиком на исхлестанном штормами острове; вечно окутанный туманами, он был связан с материком сверкающим серебряным мостом, но в ходе древних гибельных войн часть океанов испарилась, и остров превратился в скалистый мыс, выступающий в сторону моря от земли, что когда-то, как говорили, правила миром. На самом деле именно уединение, в котором оказалась церковь, и позволило ей выстоять под напором «разума», пропаганда которого ураганом пронеслась по планете в соответствии с приказом ее нового повелителя.
Урия провел рукой по лысому черепу, чувствуя, как высохла покрытая старческими пятнами кожа, на которой выступал длинный шрам, протянувшийся от уха к затылку. Снаружи послышался шум – звук тяжелых шагов, голоса, – и он повернулся к дверям свой церкви.
– Как раз вовремя, – заметил он, взглянув еще раз на неподвижные стрелки часов. Они показывали без двух минут полночь.
Высокие двери притвора широко распахнулись, и внутрь ворвался холодный ветер; он вихрем пронесся над ровными рядами скамей, всколыхнул пыльный шелк и бархат хоругвей, свисавших с верхних галерей. Сквозь дверной проем была видна сплошная пелена бесконечного дождя, ночное небо прорезала молния, вслед за которой прогрохотал гром.
Урия прищурил глаза и плотнее запахнулся в шелковую ризу, стараясь защитить от холода измученные артритом кости. В дверях притвора возник высокий силуэт, голова человека была покрыта капюшоном, с плеч ниспадал длинный багряный плащ. За спиной пришедшего Урия видел оранжевое зарево факелов в руках целого войска темных фигур, оставшихся под дождем. Как он ни вглядывался, старые глаза не могли рассмотреть в этих фигурах ничего, кроме отблесков огня на металле.
Наемники, забредшие сюда в поисках добычи?
Или… вовсе не наемники.
Человек в плаще вошел в церковь и прикрыл за собой двери. В его движениях, полных почтения, не было суеты, и двери затворились мягко и осторожно.
– Добро пожаловать в церковь Молниевого Камня, – сказал Урия, когда незнакомец повернулся к нему. – Я как раз собирался начать полунощницу. Может быть, ты с друзьями присоединишься?
– Нет, – ответил мужчина и отбросил с головы капюшон, под которым открылось строгое, но незлое лицо – лицо, примечательное своей непримечательностью и совершенно не соответствовавшее его военной выправке. – Мои друзья не захотят.
Кожа мужчины загрубела и загорела от жизни под открытым небом, темные волосы были стянуты в короткий хвост.
– Как жаль, – сказал Урия. – Моя ночная служба довольно известна в этих местах. Ты уверен, что они не согласятся войти?
– Уверен, – подтвердил мужчина. – Им и без этого хорошо.
– Без чего? – съязвил Урия, и незнакомец улыбнулся.
– Среди тебе подобных редко встретишь человека с чувством юмора. Насколько я могу судить, люди твоего сорта обычно угрюмы и мрачны.
– Моего сорта?
– Священники, – пояснил гость с такой злостью, будто само слово казалось ему пропитанным ядом.
– Боюсь, ты встречал неправильных священников, – ответил Урия.
– А разве есть правильные?
– Конечно. Хотя, учитывая нынешние времена, слуге божьему нелегко сохранять бодрость духа.
– Воистину так, – согласился незнакомец и медленно пошел вдоль нефа, прикасаясь рукой к деревянным скамьям. С бьющимся сердцем Урия заковылял от алтаря навстречу гостю: он чувствовал, что под внешним спокойствием в этом человеке скрывается явственная угроза, что он опасен, как бешеная собака, которую удерживает только истершаяся веревка. Этот человек любил насилие, и хотя Урии он ничем не угрожал, священник чувствовал в нем что-то зловещее.
Натянуто улыбнувшись, он протянул руку:
– Меня зовут Урия Олатэр, я последний священник церкви Молниевого Камня. Могу я узнать твое имя?
Улыбнувшись в ответ, незнакомец пожал протянутую руку. На миг Урии показалось, что вот-вот память его в великом озарении поможет ему узнать гостя, но воспоминание исчезло, так и не став четким.
– Неважно, как меня зовут, – сказал гость. – Но если тебе нужно как-то ко мне обращаться, можешь звать меня Откровение.
– Необычное имя для того, кто заявляет, что не любит священников.
– Возможно, но на данный момент оно лучше всего соответствует моей цели.
– И что же это за цель? – поинтересовался Урия.
– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Откровение. – Я хочу узнать, почему ты все еще здесь, в то время как весь мир благодаря развитию науки и разума отказывается от веры в богов и высшие силы.
Мужчина посмотрел вверх, где за хоругвями виднелся чудесный свод церкви, и Урия несколько успокоился, заметив, что лицо его смягчилось при виде картин, там изображенных.
– Великая фреска Изандулы, – сказал священник. – Божественная работа, не правда ли?
– Она великолепна, – согласился гость, – но божественна? Не думаю.
– Тогда тебе следует рассмотреть ее получше, – ответил Урия и сам посмотрел вверх, вновь, как и всегда, чувствуя, как быстрее бьется сердце при взгляде на сказочную фреску, созданную более тысячи лет назад легендарной Изандулой Вероной. – Позволь ее красоте проникнуть в душу, и ты ощутишь в себе дух божий.
Весь свод покрывала роспись, и каждый ее фрагмент изображал отдельную сцену: обнаженные фигуры, забавляющиеся в волшебном саду; вспыхивающие звезды; битва между золотым рыцарем и серебряным драконом, и бессчетное количество других, столь же фантастических сюжетов.
Ни время, ни скудное освещение не могли испортить фреску: насыщенность оттенков, выразительность композиции, анатомическая точность мускулистых тел, сплетающихся в движении, яркие цвета и запоминающиеся лица героев каждой сцены – все это и поныне вызывало такой же трепет, как и в тот день, когда Изандула отложила кисть и приняла смерть.
– «И тогда весь мир поспешил увидеть явленную фреску», – процитировал Откровение, задержав взгляд на фрагменте, изображающем рыцаря и дракона. – «И все, кто увидел ее, в изумлении лишились дара речи».
– Ты читал Вазтари [1], – заметил Урия.
– Читал, – согласился Откровение, с неохотой отворачиваясь от фрески. – Он часто злоупотребляет гиперболами, но в этом случае он, скорее, преуменьшает впечатление.
– Ты изучаешь искусство? – спросил Урия.
– Я много чего изучал в жизни, – сказал Откровение. – В том числе и искусство.
Урия указал на центральную сцену фрески, где было изображено чудесное существо, состоящее из света, вокруг которого расположились механизмы из золота.
– Тогда ты не можешь отрицать, что эту работу пронизывает вдохновение, дарованное свыше.
– Конечно же, могу, – возразил Откровение. – Фреска грандиозна вне зависимости от того, существуют высшие силы или нет. Она не доказывает существование чего бы то ни было. Боги никогда не создавали произведений искусства.
– Раньше некоторые сочли бы такие слова богохульством.
– Богохульство, – ответствовал Откровение с ироничной улыбкой, – это преступление без жертвы.
Урия невольно рассмеялся.
– Точно подмечено, но ведь только рука, которую направляла божественная сила, могла создать подобную красоту?
– Я не согласен с этим, – сказал Откровение. – Скажи, Урия, доводилось ли тебе видеть скальные скульптуры Марианского каньона?
– Нет, – ответил Урия, – но я слышал, что они невероятно красивы.
– Так и есть. Скульптуры в тысячу метров высотой изображают королей той земли, и вырезаны они в скале, на которой не может оставить отметину никакое оружие и никакой бур. Они нисколько не уступают в грандиозности этой фреске, материалом им послужила скала, тысячелетия не видевшая света, и создал эти скульптуры в незапамятные времена народ, никогда не знавший бога. Истинному искусству не нужна божественная причина, оно существует само по себе.
– У тебя свое мнение, – вежливо согласился Урия, – а у меня свое.
– Изандула – художник, прекрасный в своей гениальности, в этом сомнений нет, – продолжал Откровение, – но ей также надо было как-то зарабатывать на жизнь, и даже лучшие художники вынуждены браться за заказную работу, когда таковая подворачивается. Эта работа принесла ей хороший доход, я уверен, ибо в те времена церкви были до неприличия богатыми организациями; но была бы ее работа менее чудесной, если бы по заказу она расписывала потолок во дворце какого-нибудь светского правителя?
– Наверное, нет, но этого мы никогда не узнаем.
– Да, не узнаем, – согласился Откровение и прошел мимо Урии по направлению к алтарю. – И я склонен полагать, что людьми, которые ссылаются на божественную силу в качестве объяснения такой гениальной работы, отчасти движет зависть.
– Зависть?
– Вот именно, – сказал Откровение. – Они не в силах поверить, что кто-то из рода человеческого способен создавать подобные шедевры, а они – нет. Отсюда и объяснение: разум художника наполнила вдохновением некая божественная сущность.
– Какое циничное представление о человечестве, – заметил Урия.
– Отчасти, да, – ответил Откровение.
Урия пожал плечами и сказал:
– Эта беседа очень занимательна, но, друг Откровение, прошу меня извинить: мне надо готовиться к службе для моей паствы.
– Никто не придет, – сказал Откровение. – Здесь остались только ты и я.
Урия вздохнул.
– Зачем ты здесь? На самом деле?
– Это последняя церковь на Терре, – объяснил Откровение. – Скоро история избавится от подобных мест, и прежде, чем церковь исчезнет, я хочу запечатлеть ее в памяти.
– Я так и знал, что эта ночь будет необычной, – сказал Урия.
Урия и Откровение вошли в ризницу и сели друг напротив друга за тяжелым столом из красного дерева, покрытым резьбой в виде переплетающихся змей. Кресло скрипнуло под весом гостя; Урия достал из ящика стола высокую, покрытую слоем пыли бутылку синего стекла и пару оловянных кубков. Наполнив их темно-красным вином, он откинулся в кресле.
– Твое здоровье, – сказал Урия, поднимая кубок.
– И твое, – ответил Откровение.
Сделав глоток, гость Урии одобрительно кивнул.
– Очень хорошее вино. Выдержанное.
– Ты знаешь толк в винах, Откровение, – похвалил Урия. – Эту бутылку отец подарил мне на мое пятнадцатилетие и велел открыть ее в мою брачную ночь.
– Но ты так и не женился?
– Не смог найти ту, что стала бы терпеть мои выходки. В то время я был отъявленным мерзавцем.
– Мерзавцем, который стал священником, – заметил Откровение. – Похоже, за этим стоит целая история.
– Так и есть, – сказа Урия. – Но некоторые раны слишком глубоки, и не стоит их бередить.
– Ладно, – согласился Откровение и сделал еще глоток.
Поднеся кубок к губам, Урия разглядывал своего гостя. Прежде чем сесть, Откровение снял багряный плащ и перебросил его через спинку кресла. Одет он был просто и практично, так же, как одевались практически все жители Терры, и единственной особенностью его костюма была безупречная чистота. На указательном пальце правой руки он носил серебряное кольцо-печатку, но Урия не мог рассмотреть изображенные на ней символы.
– Скажи мне, Откровение, что ты имел в виду, говоря, что это место скоро исчезнет?
– Только то, что я сказал, – ответил Откровение. – Даже сюда, на вершину горы, наверняка доходили разговоры о том, что цель крестового похода Императора – уничтожить все виды религии и веры в сверхъестественное. Вскоре его войско будет здесь и разрушит эту церковь до основания.
– Я знаю, – сказал Урия с грустью. – Но для меня это неважно. Моя вера со мной, и никакой жестокий деспот не сможет запугать меня. Я не изменю своим убеждениям.
– Очень упрямая позиция, – сказал Откровение.
– Это и есть вера, – подчеркнул Урия.
– Вера! – Откровение фыркнул. – Ты по собственному выбору веришь в невероятное и не требуешь доказательств…
– Сила веры именно в том, что она не требует доказательств. Достаточно просто верить.
Откровение рассмеялся.
– Теперь я понимаю, почему Император хочет избавиться от религии. Ты считаешь, что в вере сила, я же считаю, что в ней – опасность. Подумай о том, что люди, движимые верой, сделали в прошлом, вспомни все те чудовищные преступления, что за многие века совершили верующие. Жертвы политики исчисляются тысячами, религии – десятками тысяч [2].
Допив вино, Урия спросил:
– Ты явился сюда, просто чтобы подразнить меня? Я отверг насилие, но я не потерплю, чтобы меня оскорбляли в моем собственном доме. Если это все, чего ты хочешь, тогда тебе лучше уйти.
Откровение поставил кубок на стол и примирительно поднял руки.
– Конечно же, ты прав. Я вел себя бесцеремонно, за что прошу прощения. Я пришел сюда, чтобы узнать побольше об этой церкви, а не восстановить против себя ее хранителя.
Урия благосклонно кивнул.
– Извинения приняты, Откровение. Ты хочешь осмотреть церковь?
– Хочу.
– Тогда идем, – пригласил Урия, с трудом поднимаясь из-за стола, – и я покажу тебе Молниевый Камень.
Проведя Откровение из ризницы обратно в неф, Урия еще раз взглянул на прекрасную фреску на потолочном своде. Отблески огня подсвечивали витражные окна, и Урия понял, что у стен церкви собрался внушительный отряд.
Кем был этот Откровение и почему он так интересовался этой церковью?
Был ли он одним из полководцев Императора, решившим заслужить благосклонность своего господина уничтожением последней церкви на Терре?
А может быть, он был командиром наемников, который рассчитывал, что новый хозяин Терры щедро заплатит ему за истребление символов веры, существовавших с первых шагов человечества на пути к цивилизации?
В любом случае Урия должен был больше узнать об этом Откровении, о причинах, руководящих его действиями, а для этого надо было заставить гостя говорить.
– Сюда, – сказал Урия, шаркающей походкой направляясь к алтарному помещению, отделенному от остальных частей храма завесой густого изумрудного цвета, по размерам не уступавшей театральному занавесу. Он потянул за шелковый шнур, и завеса раздвинулась. За ней обнаружился зал с высоким сводчатым потолком и стенами из светлого камня; в круглом углублении в центре зала стоял большой мегалит. По форме камень напоминал осколок кремня, а его поверхность отличал характерный металлический блеск. Камень был огромен – около шести метров высотой, – и к вершине сужался, что делало его похожим на наконечник гигантского копья. Он возвышался над полом, уходя основанием в выложенное плиткой углубление; нижнюю часть камня покрывали тонкие, как листья папоротника, разводы ржавчины.
– Молниевый Камень, – сказал Урия с гордостью и, спустившись по лестнице в облицованное плиткой углубление, прикоснулся рукой к поверхности мегалита. Он улыбнулся, чувствуя ладонью влажное тепло.
Откровение спустился по лестнице вслед за Урией и обошел вокруг камня, осматривая его оценивающим взглядом. Он тоже протянул руку и потрогал его.
– Так это и есть священный камень?
– Да, это он, – подтвердил Урия.
– Почему?
– О чем ты? Что – почему?
– Почему он священный? Разве твой бог поместил его в землю? Или здесь принял мученическую смерть святой? Или на молодую деву, молившуюся у его основания, снизошло откровение?
– Ничего подобного, – сказал Урия, стараясь голосом не выдать своего раздражения. – Тысячи лет назад в этих местах жил святой, который был глух и слеп. Однажды он гулял в окрестных холмах, и внезапно с запада, со стороны океана, налетела гроза. Он поспешил вниз, в деревню, но до долины путь был неблизким, и гроза разразилась, прежде чем он добрался до укрытия. Чтобы спастись от бури, святой встал с подветренной стороны камня, но в самый разгар грозы в камень ударила молния. Святого сбило с ног, и он увидел, что мегалит объят голубым пламенем, в котором возникло лицо Создателя и раздался Его голос.
– Но ты же сказал, что святой был глух и слеп? – заметил Откровение.
– Да, был, но властью своей Бог избавил его от этих недугов, – ответил Урия. – Святой тотчас же побежал в деревню и рассказал всем жителям о чуде.
– И что потом?
– Святой вернулся к Молниевому Камню и повелел жителям деревни возвести вокруг него храм. Слухи о его исцелении быстро распространились, и через несколько лет уже тысячи паломников шли по серебряному мосту, чтобы посетить святилище, ибо у основания камня начал бить источник, и воды его, как говорили, имели целебные свойства.
– Целебные свойства? – спросил Откровение. – От этой воды проходили болезни? Срастались сломанные кости?
– Так говорится в церковных записях, – сказал Урия. – Вокруг камня была построена эта купальня, и пока источник не иссяк, люди из дальних земель приходили сюда, чтобы совершить омовение в священных водах.
– Насколько я знаю, подобное место было и далеко на восток от этого острова, – сказал Откровение. – Некая девушка утверждала, что в видении она узрела женщину, святую, удивительным образом похожую на представителей религиозного ордена, к которому принадлежала тетя девушки. На том месте тоже были построены купальни, но люди, ими управлявшие, боялись, что священного источника на всех не хватит, поэтому воду в бассейнах меняли только два раза в день. Сотни пилигримов, больных и умирающих, каждый день окунались в одну и ту же воду. Нетрудно представить, в какую ужасную лужу превращался бассейн к вечеру: сгустки крови, хлопья кожи, струпья, обрывки бинтов – отвратительная гуща, полная болезней. Чудом было то, что хоть кто-то вообще вышел из этих человеческих нечистот живым, не говоря уж об излечении от недугов.
Откровение вновь прикоснулся к камню; под взглядом Урии он закрыл глаза и положил ладонь на блестящую поверхность святыни.
– Гематит из полосчатой железной руды, – сказал Откровение. – Вероятнее всего, вышел на поверхность в результате оползня. Это объясняет удар молнии. И мне уже доводилось слышать об исцелении людей от глухоты и слепоты после попадания молнии, но в основном это были те, чей недуг имел психогенную природу и был следствием душевного потрясения, а не болезни тела.
– Ты пытаешься разоблачить чудо, на котором стоит эта церковь? – резко сказал Урия. – Если ты пытаешься подорвать чужую веру, то ты злой человек.
Откровение обошел вокруг Молниевого Камня и покачал головой:
– Во мне нет злого умысла, я лишь хочу объяснить, как подобное могло случиться без всякого участия божественной силы.
Постучав пальцем по виску, он добавил:
– Ты думаешь, что мир таков, каким ты его видишь, но ни ты и никакой другой человек не могут воспринимать мир непосредственно. Наш разум работает только с идеями и интерпретациями материальных предметов. Человеческий мозг – это поразительно сложный орган, мой друг, и особенно хорошо его моделирующим способностям удается создавать лица и голоса из неполных данных. [3]
– И причем же здесь это? – спросил Урия.
– А теперь представь: твой святой прячется от грозы у этого огромного камня, ударяет молния, вокруг шум, пламя, святой чувствует, как его тело пронзает сметающая все на своем пути энергия стихии. Разве не вероятно, что в такой безысходной ситуации человек, и раньше бывший религиозным, видит и слышит то, что он считает проявлением божественного? В конце концов, с людьми такое происходит постоянно. Когда ночью просыпаешься от страха, разве не кажется, что тьма в углу – это не просто тень, а фигура грабителя, а пол скрипит, потому что по нему идет убийца, а не потому что ночью дом остывает?
– Ты хочешь сказать, что ему все это пригрезилось?
– Что-то вроде этого, – согласился Откровение. – Я не говорю, что он сам все выдумал, но, учитывая происхождение и эволюцию религий в истории человечества, такое объяснение наиболее вероятно и убедительно. Ты так не думаешь?
– Нет, – произнес Урия. – Не думаю.
– Нет? – переспросил Откровение. – Ты кажешься мне разумным человеком, Урия Олатэр. Почему же ты не хочешь хотя бы допустить возможность такого объяснения?
– Потому что у меня тоже было видение, в котором бог явился мне и говорил со мной. Ничто не сравнится с личным опытом, безусловно подтверждающим существование божественного.
– А, личный опыт, – сказал Откровение. – Переживание, которое полностью убедило тебя и которое нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Скажи, где видение пришло к тебе?
– На поле боя в землях франков, – ответил Урия. – Много лет назад.
– Франки уже давно приведены к Единению, – заметил Откровение. – Последнее сражение случилось почти полвека назад. Должно быть, тогда ты был очень молод.
– Действительно, – признался Урия. – Я был молодым и глупым.
– Не лучший объект для божественного внимания, – сказал Откровение. – Но с другой стороны, мне часто казалось, что герои твоих священных книг весьма далеки от идеала для подражания, так что тут нет ничего удивительного.
Насмешливый тон Откровения вызвал в Урии волну гнева, но он сдержался и, повернувшись к Молниевому Камню спиной, стал взбираться по лестнице. Вернувшись к освещенному свечами алтарю, он остановился на мгновение, чтобы отдышаться и успокоить бешено бьющееся сердце. Он взял с престола книгу в кожаном переплете и опустился на одну из скамей, обращенных к алтарю.
Услышав шаги гостя, он сказал:
– Ты прибыл сюда, будучи враждебно настроенным, Откровение. Ты утверждаешь, что хочешь больше узнать обо мне и этой церкви? Хорошо, давай же устроим словесную дуэль: будем атаковать убеждения друг друга, будем делать выпады аргументами и парировать контраргументами. Говори, что хочешь, и мы проведем всю ночь за этой пикировкой. Но с рассветом ты уйдешь и никогда не вернешься.
Задержавшись, чтобы рассмотреть часы судного дня, Откровение спустился по ступеням с алтарного возвышения. Увидев книгу, которую держал Урия, он скрестил руки на груди.
– Именно так я и поступлю. У меня есть и другие дела, но эту ночь я могу посвятить нашей беседе, – подтвердил Откровение и указал на книгу, которую Урия прижимал к щуплой груди. – И враждебен я только оттого, что меня приводит в ярость добровольная зашоренность тех, кто всю жизнь остается рабом фантастических идей, изложенных в твоей книге и ей подобных, – рабом того проклятого грома, что ты держишь в руках.
– Итак, теперь ты издеваешься еще и над моим Священным Писанием?
– А почему бы и нет? – возразил Откровение. – Эта книга – сборник текстов, которые на протяжении девяти веков собирали, переписывали, переводили и переделывали согласно своим нуждам сотни неизвестных авторов. Разве можно строить свою жизнь, опираясь на подобное сочинение?
– Это священное слово моего Бога, – сказал Урия. – Каждый, кто прочтет эту книгу, услышит его.
Откровение рассмеялся и постучал себя по лбу.
– Если человек утверждает, что с ним говорит давно умерший дедушка, то его запрут в психиатрической лечебнице, но если он утверждает, что слышит глас бога, то священники вполне могут объявить его святым. Когда голоса слышат многие, о сумасшествии уже речь не идет, так?
– Ты говоришь о моей вере, – огрызнулся Урия. – Проклятье, прояви хоть каплю уважения!
– Почему я должен проявлять уважение? – удивился Откровение. – Почему с твоей верой надо обращаться по-особенному? Разве она недостаточно крепка, чтобы выдержать немного сомнения? Ничто в этом мире не имеет полного иммунитета к критике, так почему для тебя и твоей веры нужно делать исключение?
– Я видел Бога, – прошипел Урия, – я видел Его лик и слышал Его глас в моем сердце…
– Если тебе довелось пережить такое, ты вправе считать этот опыт реальным, но не жди, что я или кто-то другой тоже сочтет его таковым, Урия, – сказал Откровение. – Оттого что ты веришь во что-то, это что-то не станет истиной.
– В тот день я видел то, что видел, и слышал то, что слышал, – настаивал Урия, и нахлынувшие воспоминания заставили его крепче сжать в руках книгу. – Я знаю, что все это было на самом деле.
– И где же во Франкии тебя посетило это чудесное видение?
Урия медлил: ему не хотелось произносить название, которое могло открыть дорогу воспоминаниям, надежно запертым в глубине его памяти. Он глубоко вздохнул.
– На поле смерти при Гадуаре.
– Ты был там? – сказал Откровение, и Урия не смог понять, был ли это вопрос или просто констатация факта. На мгновение показалось, что Откровение уже знает ответ.
– Да, – произнес Урия. – Я там был.
– Расскажешь, что случилось?
– Расскажу, – прошептал Урия, – но сначала мне нужно еще выпить.
Урия и Откровение снова вернулись в ризницу. На этот раз Урия открыл другой ящик и достал оттуда бутылку, в точности похожую на ту, из которой они пили в первый раз, но полупустую. Откровение сел, и Урия заметил, что кресло опять скрипнуло под его весом, хотя внешне гость не казался таким уж массивным.
Откровение протянул ему кубок, но Урия покачал головой:
– Нет, это первоклассный напиток. Его полагается пить из бокалов.
Открыв комод орехового дерева, стоявший позади стола, Урия достал два пузатых хрустальных фужера и поставил их на заваленный бумагами и свитками стол. Затем откупорил бутылку, и чудесный аромат с пряно-торфяным оттенком наполнил комнату, навевая образы горных пастбищ, звенящих ручьев и тенистых лесов.
– Вода жизни, – объявил Урия, щедро наполнил бокалы и сел напротив Откровения. Густой янтарный напиток оживил хрусталь золотыми отблесками.
– Ну наконец-то, – сказал Откровение, поднося бокал к губам, – вот дух, в которого я могу уверовать.
– Нет, еще рано, – возразил Урия, – позволь аромату раскрыться. Покачай бокал в руке. Видишь следы, стекающие по внутренним стенкам? Их называют «слезы», у этого напитка они стекают медленно и долго видны – значит, он будет крепким и насыщенным.
– А теперь можно пить?
– Терпение, – ответил Урия. – Осторожно понюхай напиток; чувствуешь? Аромат накатывает волной и щекочет чувства. Насладись этим мгновением, позволь запаху навеять воспоминания о местах, где он родился.
Закрыв глаза, Урия покачал бокал с золотистой жидкостью, и тонкий аромат давно ушедших времен наполнил все его существо. Он ощущал полное, мягкое благоухание напитка, и в памяти рождались яркие переживания, которых в жизни ему испытать не довелось: путь на закате через дикий лес, полный колючек и вереска; дым из очага в зале с тростниковой крышей и деревянными стенами, увешанными щитами. Но сильнее всего он ощущал преемственность гордости и традиций, заключенную в каждом тоне напитка.
Память вернула его в дни юности, и он улыбнулся.
– А теперь пей, – сказал он. – Сделай хороший глоток. Посмакуй напиток на языке, не спеши, пусть он распространится во рту.
Урия пригубил из своего бокала, наслаждаясь бархатной мягкостью теплого вкуса. Напиток был крепким, с оттенками прошедшего обжиг дуба и сладкого меда.
– Давно мне не встречался такой букет, – сказал Откровение, и Урия, открыв глаза, увидел довольную улыбку на лице своего гостя. – Не думал, что в мире еще осталось что-то подобное.
Лицо Откровения смягчилось, щеки порозовели. По какой-то неведомой причине Урия уже не ощущал прежней враждебности к гостю, словно их сблизил этот миг, наполненный впечатлениями, которыми могли насладиться только истинные ценители.
– Это старая бутылка, – пояснил Урия. – Единственная, которую мне удалось спасти из развалин родительского дома.
– Кажется, у тебя привычка держать под боком выдержанный алкоголь, – заметил Откровение.
– Пережитки бурной молодости. Тогда я любил выпить лишнего, если ты понимаешь, о чем я.
– Понимаю. Мне доводилось встречать многих, кому это пристрастие разрушило жизнь.
Урия отпил еще, на этот раз маленьким глотком, и сделал паузу, восхищаясь густым вкусом.
– Ты сказал, что хочешь узнать о Гадуаре? – наконец проговорил он.
– Если ты готов к рассказу и действительно хочешь этого, то да.
Урия вздохнул:
– Хочу, да. Но готов ли я… Что ж, вот как раз и выясним.
– Тогда при Гадуаре выдался кровавый день, – сказал Откровение. – Всем, кто был там, пришлось нелегко.
Урия покачал головой.
– Зрение у меня уже не то, что раньше, но я вижу, что ты слишком молод, чтобы помнить тот день. Сражение произошло еще до твоего рождения.
– Поверь мне, – возразил Откровение. – Я знаю все про Гадуаре.
От слов Откровения по спине священника пробежал холодок, и, встретившись взглядом с гостем, Урия увидел в его глазах такое бремя знаний и опыта, что ему стало стыдно за предыдущий спор.
Но вот Откровение поставил бокал на стол, и наваждение прошло.
– Вначале мне придется немного рассказать о себе, – заговорил Урия. – Каким я был в те времена, и как получилось, что на поле битвы при Гадуаре я обрел Бога. Если ты, конечно, не против выслушать мою историю…
– Конечно же, нет. Расскажи мне то, что считаешь нужным.
Урия сделал глоток и продолжил:
– Я родился в городе у подножия горы, на которой стоит церковь. Было это почти восемьдесят лет назад; я был младшим сыном в семье местного лорда. Моему роду удалось пережить последние годы Старой Ночи и при этом сохранить большую часть фамильного богатства: моим предкам принадлежали все земли в округе, начиная от этой горы и до моста, соединяющего остров с материком. Жаль, я не могу сказать, что в детстве со мной плохо обращались, – это бы объяснило, почему я стал тем, кем стал; но это было бы неправдой. Семья потакала всем моим прихотям, и я вырос испорченным баловнем со склонностью к выпивке, разгулу и дерзостям. – Урия вздохнул. – Теперь-то я понимаю, каким мерзавцем я был, но таков удел всех стариков: вспоминать себя в молодости и слишком поздно с сожалением осознавать все совершенные ошибки. Как бы то ни было, в пылу подросткового бунтарства я решил попутешествовать по миру и увидеть те его уголки, что еще сохранили свободу после того, как по планете прошел Император. Столько стран уже признали его власть, но я был полон решимости найти последний клочок земли, еще не оказавшийся под пятой его армий грома и молнии.
– Судя по твоим словам, Император был настоящим тираном, – сказал Откровение. – Он положил конец войнам, грозившим уничтожить планету, и сверг десятки тиранов и деспотов. Без вмешательства его армий человечество впало бы в анархию и уничтожило само себя за одно поколение.
– Да, но, может быть, это было бы и к лучшему, – ответил Урия, отпивая из бокала. – Может быть, вселенная решила, что мы упустили свой шанс и наше время истекло.
– Чушь. Вселенной нет никакого дела до нас и наших поступков. Мы сами творим свою судьбу.
– К этой философской мысли мы, без сомнения, еще вернемся, но я рассказывал тебе о своей юности…
– Да, конечно, – согласился Откровение. – Продолжай.
– Спасибо. Итак, после того, как я объявил о своем решении отправиться в путешествие, отец любезно обеспечил мне щедрое содержание и снабдил свитой гвардейцев, призванных защищать меня в пути. Я покинул дом тем же днем, пересек серебряный мост четыре дня спустя и ступил на землю, которая оживала после войны и уже начинала процветать благодаря работе, обеспеченной приказами Императора. Молоты ковали пластины доспехов, фабрики, почерневшие от сажи, штамповали оружие, и целые города швей шили униформу для его армий. Перебравшись в Европу, я странствовал по континенту, предаваясь разгулу, и повсюду я видел его знамена с изображением орла. В каждом городе, в каждой деревне я видел, как люди возносят хвалу Императору и его могучим громовым гигантам; но их слова казались неискренними, как будто их благодарность была видимостью, вызванной страхом. Однажды, еще ребенком, я видел одну из армий гигантов Императора, но именно тогда я впервые увидел их уже после того, как покорение закончилось.
Урии внезапно стало тяжело дышать: он вспомнил лицо воина, склонившегося, чтобы рассмотреть его поближе, как будто он был меньше чем насекомое.
– Я пьянствовал и развратничал по всему Талийскому полуострову, и вот однажды я оказался рядом с гарнизоном суперсолдат Императора, разместившимся в разрушенной крепости на утесе. Конечно же, из-за своей романтической, бунтарской натуры я не удержался и стал дразнить их. Сейчас я с дрожью думаю о чудовищной опасности, которой себя подверг. Я кричал на них, обзывал уродами и прислужниками кровожадного, деспотичного монстра, единственной целью которого было порабощение человечества в угоду собственному тщеславию. Я перефразировал высказывания Сейтона и Галлиема [4] – даже не представляю, как я смог вспомнить слова классиков, будучи настолько в подпитии. Мне казалось, что мои речи – верх разумности, но вот один из гигантов вышел из строя и приблизился ко мне. Как я уже говорил, я был в стельку пьян, и меня переполняло то чувство неуязвимости, которое присуще только пьяницам и дуракам. Воин был огромным, массивнее, чем человеку дозволено быть природой. Его мощное тело было облачено в тяжелую силовую броню, защищавшую грудь и руки и, как мне показалось, делавшую их до нелепого большими.
– В древности воины предпочитали сражаться один на один в рукопашном бою, а не пользоваться дальнобойным оружием, – пояснил Откровение. – В таких поединках решающей была как раз сила мускулов груди и рук.
– О, тогда понятно, – сказал Урия. – Итак, он подошел ко мне и поднял со стула, опрокинув мой кубок и приведя меня в ярость. Я колотил по его доспехам, в кровь сбил кулаки о нагрудник, но воин только смеялся надо мной. Я заорал, требуя, чтобы он отпустил меня, и он отпустил – сбросил меня с обрыва в море, предварительно велев заткнуться. Когда я поднялся обратно в деревню, они уже ушли, но во мне осталась ненависть, какой мне еще не доводилось испытывать. Глупо, я знаю, ведь я сам нарывался, и рано или поздно кто-то должен был поставить меня на место.
– И куда же ты отправился после Талии? – спросил Откровение.
– В разные места, – ответил Урия. – Многое уже забылось из тех лет, ведь тогда большую часть времени я был пьян. Я помню, что пересек на песчаном скиммере наполненную пылью впадину, в которую превратилось Средиземное море, затем путешествовал по бесплодной земле конклавов Нордафрики, которую Шанг Хал превратил в пустыню из пепла. Все поселения, что встречались на моем пути, почитали Императора, и потому я отправился дальше, на восток, чтобы увидеть обломки Урша и павшие бастионы Нартана Дума. Но даже в столь удаленных местах, по праву считавшихся самыми пустынными уголками мира, я все равно встречал тех, кто возносил хвалу Императору и его генетически модифицированным солдатам. Я не мог найти этому объяснения. Разве эти люди не видели, что на смену одному тирану пришел другой?
– Человечество шло к собственной гибели, – сказал Откровение, подавшись вперед в своем кресле. – Сколько раз мне еще повторять, что без Единения и Императора человеческий род вымер бы? Не могу поверить, что ты не можешь этого понять.
– Нет, я все прекрасно понимаю, но тогда я был молод и полон юношеского пыла, для которого любая форма контроля является угнетением. Хотя старшему поколению это не нравится, задача молодых – расширять границы, все подвергать сомнению и устанавливать собственные правила. Я ничем не отличался от прочих юнцов; возможно, лишь кое в чем…
– Итак, ты объехал весь мир и нигде не нашел земли, которая бы не присягнула на верность Императору… Куда же ты отправился потом?
Прежде чем продолжить, Урия вновь наполнил свой бокал.
– На какое-то время я вернулся домой, привезя семье подарки, по большей части украденные во время путешествия; затем я снова отправился в путь, решив на этот раз стать наемником, а не туристом. До меня дошли слухи о том, что в землях франков неспокойно, и я подумал, что там смогу снискать себе славу. До Единения франки были строптивым народом и не жаловали чужаков, даже если те прикрывались благими намерениями. Оказавшись на континенте, я услышал о Авулеке Д’агроссе и битве при Авельруа и сразу же направился в тот город.
– Авельруа, – сказал Откровение, качая головой. – Город, отравленный злобой безумца, чьи посредственные способности не соответствовали амбициям.
– Теперь я это понимаю, но тогда я узнал лишь, что Авулека несправедливо обвинили в жестоком убийстве женщины, которую Император назначил править его землей. Его уже готовились расстрелять, но его братья и друзья атаковали части армии, которые должны были привести приговор в исполнение. Солдат разорвали на куски, но в бою погибли и некоторые горожане. Среди павших оказался сын местного судьи, и настроение в городе стало совсем скверным. Несмотря на все свои недостатки – а их у него было немало, – Авулек был наделен редким ораторским даром, и он умело раздул пламя народного негодования, направив его против власти Императора. Не прошло и часа, как отряды в спешке сформированного народного ополчения взяли штурмом армейские казармы и перебили всех находившихся там солдат.
– Тебе, без сомнения, известно, что Авулек действительно убил ту женщину?
С грустью Урия кивнул:
– Об этом я узнал потом, когда уже поздно было что-либо менять.
– И что случилось дальше?
– Когда я, полный задора перед грядущей битвой, добрался до Авельруа, Авулек уже склонил на свою сторону несколько городов в округе и собрал весьма внушительную армию.
Урия улыбнулся: подробности его первых дней в Авельруа всплыли в памяти с ясностью, которой он не испытывал уже несколько десятков лет.
– Зрелище было потрясающим, Откровение. Символы Императора были свергнуты, и город жил как будто во сне. На всех окнах пестрели флаги, по улицам маршировали оркестры, Авулек то и дело устраивал парады. Нам бы, конечно, следовало вместо этого проводить учения, но нас переполняли храбрость и чувство собственной правоты. Все новые и новые города вокруг Авельруа восставали против расквартированных там гарнизонов Императорской армии, и за несколько месяцев число повстанцев, готовых к бою, достигло сорока тысяч.
– Сбылись все мои мечты, – продолжал Урия. – Это был блистательный акт неповиновения, полный мужества и героизма в лучших традициях древних борцов за свободу. Мы должны были стать той искрой, от которой возгорится пламя истории, и история должна была свергнуть этого диктатора, самодержавно подчинившего себе всю планету. Затем мы узнали, что армии грома и молнии движутся к нам с востока, и величественным строем двинулись им навстречу, чтобы сойтись на поле битвы.
Авулек шел во главе армии; это был славный день, и я никогда его не забуду. Смех, поцелуи девушек и дух братства, объединивший нас в этом походе. У нас ушла неделя на то, чтобы достичь Гадуаре – гряды высоких холмов, лежавших прямо на пути наших врагов. В свое время я прочел немало описаний битв прошлого и видел, что для обороны это место хорошо подходит. Мы заняли высоту и хорошо укрепили фланги. Слева были развалины бастиона Гадуаре, справа – глухое, непроходимое болото.
– Безумием было противостоять войскам Императора, – заметил Откровение. – Вы должны были понимать, что на победу шансов не было. Этих воинов специально создали для битвы, и дни их проходят в непрестанной боевой подготовке.
Урия кивнул:
– Думаю, мы поняли это, едва увидев врага, – сказал он, и лицо его потемнело, – но мы слишком верили в успех. К тому моменту в нашей армии было пятьдесят тысяч человек, а в армии противника – в десять раз меньше. Трудно было не проникнуться оптимизмом, особенно когда Авулек постоянно объезжал войска и подогревал наш азарт. Его брат старался образумить его, но было уже слишком поздно, и мы бросились в атаку вниз по склону – неистовые и блистательные дураки. С боевым кличем мы размахивали мечами, наши руки, взметнувшиеся вверх, сжимали пистолеты и винтовки. Я был в шестой шеренге, и нам пришлось пройти почти километр, прежде чем мы приблизились к строю противника. С начала нашей атаки они не сдвинулись ни на шаг, но как только мы подошли ближе, они вскинули ружья к плечу и открыли огонь.
Урия умолк и сделал большой глоток. Его рука дрожала, и он с осторожностью поставил бокал на стол, а затем продолжил рассказ:
– Я никогда не забуду тот шум, – сказал он. – Как будто внезапно разразилась гроза, и все первые пять шеренг нашей армии полегли; в них погибли все до единого, не успев даже вскрикнуть. Вражеские пули отсекали конечности или просто разрывали человека на части, и тело лопалось, как мешок с водой. Я обернулся, чтобы что-то крикнуть – не помню точно, что именно, – но тут затылок пронзила обжигающая боль, и я упал на труп солдата, которому оторвало всю левую часть тела. Казалось, что он взорвался изнутри.
Я встал на колени и ощупал голову. Затылок был липким от крови, и я понял, что ранен. Рикошет или осколок. Будь это что-то более крупное, я бы точно лишился головы. Чувствуя, что истекаю кровью, я поднял взгляд и увидел, что противник опять открыл огонь. И вот тогда я услышал крики. Наша атака захлебнулась, мужчины и женщины толпились на месте, не в силах преодолеть растерянность и страх: они наконец-то поняли, во что их втянул Авулек.
Громовые воины перешли в наступление; место ружей заняли мечи с цепными лезвиями. Этот звук, о боже, я никогда не забуду звук, который они издавали: гул, который можно услышать лишь в кошмарах. Мы уже были разбиты, первый же их залп сломил нас, а потом я увидел мертвого Авулека – он лежал посреди поля боя, взрывом ему оторвало всю нижнюю часть тела. На лицах всех, кто стоял рядом со мной, я читал тот же ужас, который испытывал сам. Люди просили пощады, бросали оружие и хотели сдаться, но воины в доспехах не остановились. Они подступили к нам вплотную и врубились в наши ряды, не ведая пощады. Нас рассекали на части и изничтожали такими точными ударами, что я не мог поверить: как столько людей погибло за столь короткое время? Война, по крайней мере, в тех книгах, что я читал, выглядела совсем не так: там люди чести добывали славу в поединке один на один, здесь же была только механическая резня.
Я обратился в бегство, в чем не стыжусь признаться. Грязный, окровавленный, я побежал, спасая свою жизнь. Я мчался, словно за мной гнались все демоны из легенд, но я все равно слышал, как умирают мои товарищи; слышал этот ужасный хлюпающий звук, который бывает, когда режут мясо; чувствовал вонь экскрементов и выпущенных наружу кишок. Я мало что помню из того, что увидел на бегу – только отдельные сцены, где были мертвые тела и крики боли. Потом я выбился из сил и бежать больше не мог; и я полз по грязи, пока не потерял сознание. Придя в себя – и немало этому удивившись, – я увидел, что уже стемнело. На поле боя горели погребальные костры, и ночь полнилась победными песнями громовых воинов.
Армия Авулека была уничтожена. Не разбита или обращена в бегство. Уничтожена. Меньше чем за час были убиты пятьдесят тысяч мужчин и женщин. Кажется, уже тогда я понял, что из всей армии выжил только я один. Светила луна, и в ее свете я плакал, истекая кровью и думая, какой бессмысленной была моя жизнь. Сколько душевной боли я доставил другим, сколько жизней искалечил в своей отчаянной погоне за наслаждением и собственной выгодой. Я оплакивал свою жизнь, свою семью, но внезапно понял, что рядом кто-то есть.
– И кто же это был? – спросил Откровение.
– Божественная сила, – сказал Урия. – Я посмотрел вверх и увидел над собой золотой лик, наполненный таким светом и совершенством, что слезы мои текли уже не от боли, но от восхищения. Фигуру эту окружало столь яркое сияние, что я зажмурился, боясь ослепнуть. Боль, терзавшая меня, ушла, и я понял, что вижу лицо Бога. Будь я лучшим поэтом в мире, то все равно не смог бы описать это лицо, но это было самое прекрасное из всего, что мне довелось увидеть. Я чувствовал, что устремляюсь вверх, и подумал, что это конец. А затем послышался голос, и я знал, что буду жить.
– Что сказал тебе этот голос? – поинтересовался Откровение.
Урия улыбнулся.
– Он спросил: Почему ты отвергаешь меня? Прими меня, и ты поймешь, что я есть истина и единственный путь.
– И ты ответил?
– Я не мог, – сказал Урия. – Святотатством было бы вымолвить хоть слово. К тому же, видение всемогущего Бога лишило меня дара речи.
– Но почему ты решил, что это бог? Ведь я говорил о способности мозга воспринимать только то, что он хочет воспринимать. Ты умирал на поле боя, вокруг лежали твои мертвые товарищи, и на тебя снизошло озарение о том, что жизнь твоя прошла впустую. Признайся, Урия, ведь ты можешь найти другое объяснение этому видению – объяснение более правдоподобное и не требующее вмешательства сверхъестественных сил?
– Другое объяснение мне не нужно, – непререкаемо возразил Урия. – Откровение, ты сведущ во многих вещах, но ты не можешь знать, что происходит в моем сознании. Я слышал голос Бога и видел Его лик. Он поднял меня ввысь и погрузил в глубокий сон, и когда я проснулся, то обнаружил, что все мои раны исцелились.
Урия повернул голову так, чтобы Откровение увидел длинный шрам у него на затылке.
– Осколок кости пробил мне череп, и отклонись он хоть на сантиметр, он бы перебил мне позвоночник. Я остался один на поле битвы и решил вернуться в земли, где родился; но вернувшись домой, я обнаружил только руины. Горожане сказали мне, что мародеры из Скандии прослышали о богатствах нашего рода и отправились на юг за добычей. Убив моего брата, они изнасиловали мать и сестру, а отца заставили смотреть – так они надеялись заставить его признаться, где спрятаны сокровища. Но они не предвидели, что у отца моего было слабое сердце; он умер, прежде чем они смогли выведать фамильные секреты. От дома остались только развалины, а от моей семьи – только обескровленные тела.
– Я соболезную твоей утрате, – сказал Откровение. – Вряд ли это послужит утешением, но жители Скандии отказались от Единения и около тридцати лет назад были стерты с лица земли.
– Мне это известно, но смерть врага больше не доставляет мне радости, – ответил Урия. – Тех, кто убил мою семью, покарает Бог, и такого правосудия мне достаточно.
– Это благородно, – заметил Откровение с неподдельным уважением в голосе.
– Я взял кое-что на память из разоренного дома и отправился в ближайшее поселение, где собирался напиться до потери сознания, а потом подумать, как жить дальше. Но на полпути я увидел церковь Молниевого Камня и понял, что обрел цель в жизни. До тех пор я жил исключительно для себя, но, увидев шпиль церкви, я знал, что Бог уготовил мне особую задачу. Я должен был умереть при Гадуаре, но меня спас промысел Божий.
– И в чем же заключалась эта задача?
– Служить Богу, – ответил Урия. – Нести Его слово людям.
– Поэтому ты здесь, в церкви?
Урия кивнул:
– Я пытался исполнить свое предназначение, но мир заполонили глашатаи Императора, восхваляющие разум и обличающие богов и теологию. Полагаю, именно поэтому ты здесь, а паства моя сегодня не пришла в церковь.
– Тут ты прав, – согласился Откровение. – В некотором роде. Я действительно пришел сюда, чтобы попытаться объяснить тебе, в чем ты заблуждаешься. Я хочу узнать, что движет тобой, и доказать тебе, что человечество не нуждается в божественном пастыре. Это последняя церковь на Терре, и мой долг – предложить тебе добровольно принять новый порядок.
– Или что?
– Нет никакого «или», Урия, – Откровение покачал головой. – Пойдем обратно в церковь, и я расскажу тебе обо всем том зле, что вера в богов принесла роду людскому за его долгую историю, о кровопролитии, страхе и гонениях. Об этом будет мой рассказ, и ты увидишь, как вредны подобные верования.
– А что потом? Ты пойдешь своей дорогой?
– Мы же оба знаем, что это невозможно.
– Да, – подтвердил Урия, осушая свой бокал. – Знаем.
– Давай я расскажу тебе историю, которая случилась много тысяч лет назад, – начал Откровение.
Они пересекли северный трансепт и подошли к витой лестнице, ведущей на верхнюю галерею. Откровение пропустил Урию вперед и, взбираясь по лестнице, продолжил свой рассказ:
– Это история о том, как стадо генетически выведенных животных вызвало гибель более девяти сотен человек.
– Звери их затоптали?
– Нет, в стаде была всего горстка животных, измученных голодом, – они вырвались из загонов на окраине Ксозера, некогда великого города в конклавах Нордафрики.
Поднявшись по лестнице, Урия и Откровение пошли по узкой и темной галерее, в которой было холодно. На каменном полу густым слоем лежала пыль; галерею освещали несколько толстых свечей в железных настенных светильниках, хотя Урия не помнил, когда их зажигал.
– Ксозер? – переспросил Урия. – Я там бывал. По крайней мере, я видел руины, которые, как сказал мне проводник, остались от города.
– Вполне вероятно. Как бы то ни было, эти оголодавшие животные прошли по территории здания, считавшегося священным для одного из культов города. Члены этого культа, известные как ксозериты, верили, что генно-модифицированное мясо является оскорблением их бога, и в случившемся осквернении храма они обвинили секту Упаштар, конкурировавшую с ними. Ксозериты были вне себя от ярости и с ножами и дубинками набрасывались на любого приверженца Упаштар, который попадался им на пути. Само собой, секта Упаштар не осталась в долгу, и вскоре весь город охватили погромы, в результате которых погибло около тысячи человек.
– И в чем мораль этой истории? – спросил Урия, когда Откровение умолк.
– В том, что происшествия, подобные этому, случались повсюду. Это типичный пример того, как ведут себя верующие с самых первых дней истории человечества.
– Несколько надуманный пример, Откровение. Одна такая крайность еще не доказывает, что религия – это плохо. Вера есть основание морали[5]. Она дает людям стойкость духа, без которой не прожить жизнь. Без силы свыше, направляющей нас, мир погрузится в анархию[6].
– К сожалению, когда-то миллионы людей думали так же, Урия, но этот трюизм – ложь. Исторические хроники показывают, что с укреплением религии нарастает жестокость. Чем сильнее религия, тем сильнее враждебность. Только когда вера сдает свои позиции, у общества может появиться надежда стать гуманнее.
– Я убежден, что это не так, – сказал Урия, остановившись у одной из арок и глядя вниз, на неф. Над полом вились клубы пыли, которую потревожил сильный ветер, гулявший по опустевшей церкви. – Мое Священное Писание учит, как прожить жизнь достойно. В нем есть наставления, без которых человечеству не обойтись.
– Ты уверен в этом? – спросил Откровение. – Я читал твою священную книгу, и многое в ней говорит о крови и мести. Ты бы действительно стал жить так, как дословно сказано в ее заповедях? Или же ты считаешь, что герои этого священного текста – идеальные образцы для подражания? В любом случае, я подозреваю, что большинство людей сочли бы предложенную в нем мораль чудовищной.
Урия покачал головой:
– Откровение, ты не видишь главного. Большую часть текста не следует понимать буквально, речь идет о символах или аллегориях.
Откровение щелкнул пальцами.
– Это-то и есть главное. Ты сам выбираешь, что в твоей книге понимать буквально, а что трактовать как символ, и выбор этот – дело самого человека, а не божества. Поверь мне, в прошлые века пугающе большое число людей понимали священные писания абсолютно буквально, и результатом их истовой веры в каждое прочитанное слово были страдание и смерть. История религии полна ужасов, Урия, и если ты сомневаешься, просто вспомни, что люди веками творили во имя своих богов. Тысячи лет назад в покрытых джунглями землях майя царила кровожадная теократия, почитавшая бога в облике пернатого змея. Чтобы умилостивить этого злого бога, жрецы топили девственниц в священных колодцах и вырезали сердца у детей. Они верили, что у бога-змея есть и земное воплощение, а потому строители храмов, устанавливая первую сваю, пронзали ею тело девственницы, дабы укротить гнев этого вымышленного существа.
Урия с ужасом посмотрел на своего гостя:
– Ты же не станешь сравнивать религию, которую я исповедую, с таким языческим варварством?
– А почему их нельзя сравнивать? – возразил Откровение. – Во имя твоей религии святой человек развязал войну, боевой клич которой был «Deus Vult» – на одном из древних языков старой Земли это означает «Так хочет бог». Его воины должны были уничтожить врагов в далеком королевстве, но первым делом они обратили свое оружие против тех, кто возражал против войны в их собственных землях. Тысячи людей лишились крова, были зарублены насмерть или сожжены заживо. Убедившись, что на родине не осталось несогласных, эти легионы благочестивых воинов двинулись к святому городу, который должны были освободить, и на пути в тысячи миль грабили все страны, через которые проходили. Достигнув города, они убили всех его жителей – якобы для того, чтобы очистить город от скверны. Помнится, один из предводителей праведного похода сказал, что кровь доходила до колен всадника и до уздечки коня, и случилось это по справедливому божьему правосудию.[7]
– Но это было в древности, – заметил Урия. – Ты не можешь утверждать, что в событиях, столь затерянных в глубине веков, все случилось именно таким образом.
– Если бы это событие было единственным, я бы с тобой согласился, – ответил Откровение, – но спустя всего лишь сто лет или около того еще один святой человек объявил войну против секты, зародившейся в лоне его собственной церкви. Его воины осадили цитадель сектантов во Франкии, и когда город пал, генералы спросили своего предводителя, как им узнать, кто из горожан правоверен, а кто еретик. Этот человек, руководствовавшийся именем твоего бога, приказал: «Убивайте всех, Бог узнает своих»[8]. В итоге было убито около двадцати тысяч мужчин, женщин и детей. Но хуже всего то, что охота за еретиками, возможно, пережившими осаду, привела к созданию организации, известной как инквизиция; чудовищная эпидемия истерии дала инквизиторам право пытать своих жертв дыбой, огнем и железом, лишь бы несчастный признался в ереси и выдал своих соучастников. Позже, когда большинство врагов церкви были пойманы и преданы смерти, инквизиция обратила свой взор на ведьм, и священники подвергли пыткам тысячи женщин, вынуждая их признаваться в противоестественных связях с демонами. На основании этих признаний их приговаривали к сожжению или виселице, и еще триста лет с десяток стран были охвачены этой истерией – безумием, в результате которого целые города были стерты с лица земли и более ста тысяч человек погибли.
– Ты выбираешь из примеров истории только крайности, – упрекнул Урия, стараясь сохранить самообладание после таких рассказов, полных убийства и кровопролития. – Времена изменились, изменилось и отношение человека к ближнему своему.
– Урия, если ты действительно веришь в это, то ты слишком долго сидел взаперти в своей полной сквозняков церкви, – сказал Откровение. – Наверняка ты слышал о кардинале Танге, экзархе, практиковавшем примитивную форму евгеники и повинном в массовых убийствах. В погромах, им санкционированных, и в лагерях смерти погибли миллионы жителей Индонезийского блока. Он умер меньше чем тридцать лет назад; целью его жизни был возврат к временам, не знавшим научного прогресса, а средства в точности копировали практику инквизиции сжигать на костре ученых и философов, которые смели оспаривать взгляды церкви на космологию.
Больше выдержать такую беседу Урия не мог, а потому направился к лестнице в дальнем конце галереи, чтобы спуститься в притвор.
– Откровение, ты видишь только кровь и смерть. Ты забываешь о добре, которое можно творить с помощью веры.
– Если ты думаешь, Урия, что религия – это добрая сила, то тогда ты не замечаешь, насколько история нашего мира пропитана суеверной жестокостью. Незадолго до начала Старой Ночи религия утратила часть своего влияния на жизнь людей, это так; но, подобно страшному яду, она отказывалась уйти полностью и продолжала сеять разлад среди народов, которые выжили. Без веры в богов различия со временем стираются; новые поколения приспосабливаются к новым нравам, взаимодействуют, вступают в смешанные браки, и раны, унаследованные из прошлого, постепенно забываются. Только вера в богов и высшие силы отчуждает их друг от друга, а все, что разделяет людей, ведет к бесчеловечной жестокости. Религия – как раковая опухоль в сердце человечества, которая служит только этой опасной цели.
– Довольно! – воскликнул Урия. – Я слышал достаточно. Да, люди совершали ужасные преступления во имя бога, но не менее ужасные преступления они совершали и без прикрытия религии. Вера в то, что существуют боги и загробная жизнь, – неотъемлемая часть того, что делает нас теми, кто мы есть. Если ты лишишь человечество этой составляющей, что, по твоему мнению, должно занять ее место? За годы священничества я много раз совершал обряд над умирающими, и нельзя недооценивать эмоциональную поддержку, которую человек на пороге смерти и его близкие находят в религии.
– В твоих рассуждениях есть слабое место, Урия, – не согласился Откровение. – Способность религии даровать утешение ни в коей степени не значит, что ей нужно доверять и считать истиной. Для умирающего, может быть, и утешительно думать, что после смерти он попадет в некое райское место, где царят изобилие и бесконечное блаженство. Но даже если он умрет со счастливой улыбкой на лице, в масштабе вселенной и того, что есть истинно, это не будет иметь никакого значения.
– Может быть, и так, но когда придет мой час, я умру с именем моего Бога на устах.
– Ты боишься смерти, Урия? – спросил Откровение.
– Нет.
– На самом деле?
– На самом деле, – подтвердил Урия. – Я достаточно нагрешил, но моя жизнь прошла в служении Богу, и я верю, что служил ему верно и достойно.
– Почему же, приходя к верующим в их смертный час, ты видишь, что они не рады концу их земного пути? Разве домочадцы и друзья не должны в таком случае быть в хорошем настроении и праздновать переход их родственника в мир иной? Ведь если по ту сторону смерти нас ждет вечная жизнь в раю, почему же они не предвкушают час ухода? Может быть, потому что в глубине души они вовсе не верят в это?
Урия отвернулся и спустился по лестнице в притвор. Гнев и досада придали его шагам живость, которой покорились даже скованные артритом суставы. Из входных дверей тянуло холодом, снаружи слышался лязг металла о металл. Притвор церкви Молниевого Камня выглядел просто и строго: каменные стены, устроенные в них ниши, и в нишах – статуи различных святых, почтивших своим присутствием церковь за тысячи лет ее существования. Ветер раскачивал давно потухшую свечную люстру под потолком: у Урии давно уже не было сил принести из подсобного помещения стремянку и взобраться по ней, чтобы заменить в люстре свечи.
Он толкнул дверь, ведущую в церковь, и с трудом заковылял по нефу к алтарю. Четыре из зажженных им ранее свечей уже погасли, ветер, ворвавшийся следом за ним, загасил и пятую.
Осталась только одинокая свеча рядом с часами, и Урия пошел на ее свет, слыша, что Откровение тоже вошел в церковь. У алтаря Урия с некоторым трудом опустился на колени, склонил голову и сложил руки в молитве.
– Бог человека есть Свет и правый Путь, и все деяния Его – на благо людей, ибо мы его народ. Так учат священные слова нашей веры, но превыше всего то, что Бог защитит…
– Здесь тебя никто не услышит, – сказал Откровение, стоявший позади.
– Можешь говорить что угодно; мне все равно. Ты явился сюда, чтобы сделать то, что считаешь нужным, и я не буду больше потакать твоему лицемерному самомнению, играя в твои игры. Давай просто прекратим этот фарс.
– Как хочешь, – согласился Откровение. – Больше никаких игр.
За спиной Урии возник золотистый свет, и священник увидел собственную тень, накрывшую резной алтарь. Замерцал перламутр на стрелках часов, заблестел эбеновый циферблат. Церковь, до этого мрачная и населенная тенями, наполнилась сиянием.
Урия поднялся на ноги и обернулся: перед ним возвышался некто, исполненный величия и облаченный в золотые доспехи, с любовью сработанные величайшим мастером; каждую их пластину покрывали изображения молнии и орла. Откровение исчез, и на его месте возник высокий благородный воин, воплотивший в себе все, что человек считал царственным и возвышенным. Благодаря доспехам он казался настоящим колоссом, и Урия понял, что плачет. Он вспомнил, где уже видел это немыслимо прекрасное и ошеломляюще совершенное лицо.
На поле смерти при Гадуаре.
– Ты… – выдохнул Урия, отшатнулся назад, и ноги его подкосились. Поясницу пронзила боль, но он едва заметил ее.
– Теперь ты понимаешь всю тщетность своего церковного служения? – спросил золотой исполин.
Длинные темные волосы обрамляли лицо воина – лицо, на которое Урия мог смотреть только сквозь дымку поблекших воспоминаний. Заурядные черты Откровения растворились в нем, и облик гиганта вызывал такое благоговение, что только неимоверным усилием воли Урия удержался, чтобы не пасть перед воином на колени и не поклясться провести остаток жизни, прославляя его.
– Ты… – повторил Урия, и боль в ногах не шла ни в какое сравнение с болью, которую он чувствовал в сердце. – Ты и есть… Император…
– Да, и нам пора, Урия.
Священник окинул взглядом церковь, наполненную блеском и сиянием.
– Пора? Куда? Для меня нет места в твоем безбожном мире.
– Конечно же, место есть, – ответил Император. – Прими новый порядок, и ты станешь частью невероятного. Невероятного мира и невероятного времени, в котором мы стоим всего лишь в шаге от свершения всего, о чем только мечтали.
Урия бездумно кивнул и почувствовал, как сильная рука мягко помогает ему подняться на ноги. От прикосновения Императора тело наполнялось силой, а боли и недуги, терзавшие Урию многие годы, отступали и блекли, становясь не более чем темным воспоминанием.
Он взглянул вверх, на великолепную фреску Изандулы Вероны, и у него перехватило дыхание. Краски, обычно тусклые из-за сумрака, теперь заиграли, и казалось, что свод церкви ожил благодаря свету Императора, наполнившему фреску новой жизнью и энергией. Кожа нарисованных фигур сияла жизненной силой, оттенки обрели чувственную яркость.
– Шедевр Вероны не был создан для тьмы, – сказал Император. – Только свет позволит ему полностью раскрыться. То же и с человечеством: только когда исчезнут глухие тени религии, учащей нас не задавать вопросов, мир обретет свои истинные краски.
С трудом Урия оторвался от созерцания невообразимо прекрасной фрески и оглядел церковь. Витражные окна светились, изящное внутреннее убранство храма предстало во всем великолепии мастерства его создателей.
– Я буду скучать по всему этому, – промолвил Урия.
– Империум, который я со временем построю, будет столь великим и блистательным, что эта церковь покажется тебе лачугой бедняка, – пообещал Император. – А теперь нам пора в путь.
Урия послушно пошел вдоль нефа, но на сердце у него было тяжело: он понимал, что когда-то решил изменить свою жизнь, руководствуясь неверным истолкованием событий или, что еще хуже, ложью. Идя за Императором к дверям притвора, он еще раз взглянул на потолочный свод, вспоминая проповеди, которые он читал в этом храме, паству, жадно внимавшую каждому слову, и добро, которое эта церковь несла в мир.
Внезапно он улыбнулся. Даже если в основе всей его жизни и веры была неправда, это не имело значения. Он верил в то, что видел, и пришел в храм с открытым сердцем, опустошенным горем. Благодаря этому Дух Божий вошел в его душу и заполнил пустоту любовью.
Сила веры именно в том, что она не требует доказательств. Достаточно просто верить.
Он посвятил свою жизнь Богу и сейчас не чувствовал горечи, даже зная, что судьбой его управлял слепой случай. Он проповедовал любовь и прощение, и никакие умные слова не заставят его сожалеть об этом.
Дверь притвора была все еще открыта; они пересекли холодное помещение, и Император распахнул главные двери церкви.
Внутрь ворвались воющий ветер и струи дождя, и Урия плотнее запахнулся в ризу, чувствуя, как промозглая ночь тысячами ледяных игл вонзается в тело. Он оглянулся на алтарь своего храма и увидел, что порыв ветра загасил последнюю свечу, еще горевшую у часов судного дня.
Церковь вновь погрузилась во мрак, Урия вздохнул, сожалея, что последний свет в храме угас. Порыв ветра захлопнул внутренние двери, и он последовал за Императором в ночную тьму.
Дождь немедленно промочил одежду до нитки, удар молнии озарил небо голубым электрическим сиянием. Сотни воинов стояли, выстроившись в шеренги, перед церковью: это были те самые свирепые гиганты в устрашающих доспехах, которых Урия последний раз видел в битве при Гадуаре.
Несмотря на ливень, они стояли не двигаясь, и дождь неумолчно барабанил по блестящим пластинам брони, пропитывая влагой алые плюмажи на шлемах. Доспехи, как заметил Урия, за прошедшее время были усовершенствованы: теперь плотно прилегающие друг к другу пластины искусно сработанной брони закрывали все тело воина, защищая его от прихоти стихий. Огромные ранцы за плечами воинов отводили избыточное тепло через специальные отверстия, над которыми, подобно дыханию, клубился пар. В руке каждого воина был факел, и под дождем пламя шипело, рассыпаясь искрами. За плечами у них были огромные ружья, и Урия содрогнулся, вспомнив смертоносный залп, прогремевший, подобно громовому раскату перед концом света, и унесший жизнь стольких его товарищей.
Император набросил длинный плащ Урии на плечи, и в то же время несколько воинов с огненными копьями наизготовку шагнули к церкви. Урия хотел было возразить, выступить против того, что они намеревались сделать, но понял, что это не поможет, и слова протеста замерли у него на губах. По его лицу, смешиваясь с каплями дождя, текли слезы, а языки пламени, вырвавшиеся из оружия воинов, уже перекинулись на крышу и стены церкви. Витражные стекла разлетелись от выпущенных гранат, которые с глухим гулом детонировали внутри церкви, и крыша полностью скрылась за стеной голодного пламени.
Из окон повалил густой дым, и дождь был бессилен усмирить разрушительную силу огня. Урия плакал, вспоминая чудесную фреску и тысячи лет истории, гибнущие у него на глазах. Он обернулся к Императору, лицо которого озаряли всполохи пожара.
– Как ты можешь творить такое? Ты говоришь, что цель твоя – добиться торжества разума и взаимопонимания, но сейчас ты уничтожаешь знания, хранимые веками!
Император посмотрел на него сверху вниз:
– О некоторых вещах лучше забыть навсегда.
– Тогда я лишь надеюсь, что ты знаешь, какое будущее ждет мир, лишившийся религии.
– Знаю, – ответил Император. – Это будущее и есть моя мечта. Империум Человека, существующий без помощи богов и высших сил. Галактика, объединенная вокруг Терры – ее сердца.
– Объединенная галактика? – переспросил Урия, уже не обращая внимания на горящую церковь. Он, наконец, начал понимать масштабы притязаний Императора.
– Именно. Единение Терры закончено, и настало время восстановить власть человечества над звездами.
– А во главе этой звездной империи встанешь ты? – предположил Урия.
– Конечно. Подобные великие свершения возможны, только если их направляет единственный дальновидный лидер, и иным путем вновь завоевать галактику нельзя.
– Ты безумен, – сказал Урия. – И самонадеян, если веришь, что звезды покорятся армии, подобной этой. Воины твои сильны, это так, но даже им такое не под силу.
– В этом ты прав, – согласился Император. – Эти люди не завоюют галактику, ибо они всего лишь люди. Они – лишь предтечи воинов, которых я создаю в генетических лабораториях, воинов, у которых будет и мощь, и сила духа, и видение будущего, необходимые в битве за звезды и нашу власть над ними. Эти воины станут моими генералами, они поведут мой крестовый поход к самым далеким окраинам вселенной.
– Не ты ли рассказывал мне о жестоком кровопролитии, в котором были повинны крестоносцы? – заметил Урия. – Чем же ты лучше тех святых людей, о которых ты говорил?
– Разница в том, что я знаю, что прав, – ответил Император.
– Слова истинного автократа.
Император покачал головой.
– Ты неверно все понимаешь, Урия. Я видел, что между выживанием и гибелью человечества проходит лишь узкий путь, и сегодня мы делаем на нем первый шаг.
Урия вновь посмотрел на церковь и ликующее пламя, пронзающее тьму.
– Ты избрал опасный путь, – сказал Урия. – Запрети человеку что-либо, и он возжелает запретного сильнее всех прочих вещей. А что если твоя грандиозная мечта сбудется? Что потом? Остерегайся, чтобы подданные твои не увидели в тебе бога.
Произнося эти слова, Урия вгляделся в лицо Императора и за маской могущества и величия увидел самую суть того, кто прожил тысячу жизней, кто ходил по земле дольше, чем могло представить воображение. Он увидел беспощадное властолюбие и кипящую лаву жестокости, наполнявшие сердце Императора. И в этот миг Урия понял, что не хочет принимать ничего из того, что предлагал этот человек, и не важно, как возвышенны и благородны были его обещания.
– Во имя всего, что свято, надеюсь, что ты прав, – молвил Урия, – но меня пугает будущее, уготовленное тобой человечеству.
– Я желаю только добра моему народу, – заверил его Император.
– Думаю, действительно желаешь, но я не стану частью этого будущего, – сказал Урия и, сбросив с плеч плащ Императора, пошел к церкви, высоко подняв голову. Ливень обрушился на него безжалостным потоком, но он приветствовал дождь, как воды крещения.
Он услышал позади себя шаги и следом за ними – слова Императора:
– Нет. Пусть идет.
Внешние двери церкви были открыты, и Урия вошел в притвор, чувствуя жар от языков пламени, метнувшихся к нему. Статуи были объяты огнем, от дверей в неф ничего не осталось – их сорвало с петель взрывом гранат.
Не останавливаясь, Урия вступил в охваченную огнем церковь. Пламя прожорливой стеной наступало на деревянные скамьи и шелковые занавеси, воздух пропитался дымом, и фреска на потолке была почти полностью сокрыта клубящейся тьмой. Он посмотрел на циферблат часов, стоявших на алтаре, улыбнулся, и пламя сомкнулось вокруг него.
Воины оставались у церкви, пока стропила крыши не провалились внутрь, вызвав вихрь искр и обломков, и здание не начало рушиться. Они оставались, пока первые лучи солнца не показались над горами, пока дождь не загасил последние языки огня.
Дым над тлеющими руинами последней церкви на Терре наполнил прохладный утренний воздух. Поворачиваясь спиной к развалинам, Император сказал:
– Идемте. Галактика ждет.
Император и его войско двинулись вниз по склону горы, и единственным звуком, еще слышимым над руинами, был тихий перезвон сломанных старых часов.
Создав их для того, чтобы оберегать человечество,мы породили легион нелюдей, чья единственная цель — защищать то, что им более не понятно.Долг свой они выполняют с гордостью, проклятие сносят с честью; но пусть никогда не будет забыто то, что мы сделали с лучшими сынами Калибана. Империум в своей бесконечной жажде власти взрастил не воинов с человеческой добротой в сердце — он создал ангелов с сердцами холодными, как сталь. Ни одна душа, столь сильно измененная, никогда вновь не обретет то, что утратила. Ни одно оружие, столь грозное, нельзя использовать, не заплатив при этом положенную цену.
— Лютеровские поправки к «Изречениям», глава I, «Грозное оружие»
I
В этом сне зверь никогда не умирает.
Он видит, как тварь крадется между деревьев, прижимаясь гибким телом к земле, каждое движение — омерзительно плавное, словно в звере нет костей. Уши прижаты к черепу, когтистые лапы бесшумно ступают по снегу. Зверь охотится, увлеченно, но бесстрастно, и его мертвые кошачьи глаза блестят безжалостным голодом.
Мальчик стреляет, но промахивается.
Холодную тишину разрывает хлопок выстрела, тварь вертится на снегу, с призрачной легкостью ступая по земле и рыча на врага. Черные иглы, подрагивая, поднимаются из белого меха, более плотного на спине и шее — инстинктивная реакция защиты. Хлесткий хвост зверя двигается в угрожающем темпе, сворачиваясь и резко распрямляясь в такт сердцебиению мальчика. На мгновение он видит то, о чем говорили старшие рыцари, то, что он сам всегда считал выдумками дряхлеющих воинов, которые приукрашивают свою меркнущую славу напускным красноречием.
Но что-то есть в черных глазах зверя, что-то помимо элементарного желания выжить. Он смотрит прямо в эти глаза и понимает: это примитивный разум, разум злой, несмотря на свою животную простоту. Это длится лишь миг; затем зверь выплескивает наружу ярость, издавая что-то между влажным львиным рыком и хриплым ревом медведя, и звук звонко разносится в холодном воздухе.
Мальчик стреляет снова. Еще три выстрела эхом отзываются в лесу, и с ветвей падают снежные шапки. Дрожащие пальцы силятся перезарядить примитивный пистолет, но зверь бросается всей тяжестью мускулистого тела на грудь мальчика, отшвыривает его назад, опрокидывает на скованную морозом землю. Падая, мальчик чувствует, как массивные снаряды выскальзывают из ладони и рассыпаются по снегу. Туша, придавившая его сверху, лишает сил, не дает вздохнуть. Легкие с трудом вбирают в себя воздух, пропитавшийся зловонным дыханием зверя; он затылком чувствует каждый выдох, горячий и влажный, смердящий, как распадающаяся опухоль. Чем бы ни была эта тварь, она гниет изнутри. Тонкая струйка слюны капает с челюстей на голую шею мальчика.
Замахнувшись через плечо, Корсвейн изо всех сил бьет пистолетом по черепу твари. Слышится глухой треск проломленной кости и жалобный, почти кошачий визг. Зверь отшатывается от него, и мальчик ползет прочь по снегу, поднимается на ноги, бежит, спотыкаясь. Шепот стали — он обнажает меч почти с себя ростом, держит его обеими трясущимися руками. Зверь подкрадывается ближе, злой голод в глазах уступил место животной настороженности. Хлопья снега медленно падают на клинок и замерзают холодными бриллиантами.
— Давай же, — шепотом выдыхает мальчик. — Давай...
Зверь прыгает; мальчик опять падает от сильнейшего удара в грудь, как если бы его лягнул жеребец. Он не может удержать меч, и тот вонзается в снег, словно могильный крест. В груди что-то хрустит, боль тупая, и в легкие будто насыпали сухих листьев. Он знает, что сломаны ребра, но почти ничего не чувствует. Тварь навалилась на него всем телом, но он напрягает молодые мускулы до предела и старается пережать горло, покрытое густым мехом. Иглы на загривке втыкаются в руки, на каждой игле — капля прозрачного, жгучего яда. Токсины проникают в кровь, и он чувствует, что руки дрожат.
Он начинает кашлять, и желчь горьким потоком течет изо рта, с шипением капает на снег, как кислотой разъедая смерзшийся наст. Мальчик не замечает, что его обессилевшие руки уже не сжимают шею зверя, не замечает, что пальцы скрючились, словно от артрита. Еще три удара сердца — и все его тело корчится в судорогах. Яд проник повсюду. Он кричит, но губы лишь беззвучно двигаются.
А потом мир вокруг бледнеет и гаснет. Он чувствует, что кто-то волочит его по жесткому снегу, но появляются и другие — настоящие — звуки: стрекот вентилятора в воздушном фильтре; тяжелые шаги на палубе над ним; вездесущий гул работающих двигателей. Наконец он открывает глаза.
Раз от раза сон не меняется. Зверь никогда не умирает.
II
На утренней вигилии его мысли витали где-то далеко. Преклонив колени вместе с братьями и прижав лоб к эфесу меча, Корсвейн выглядел как рыцарь, погрузившийся в прилежные размышления о предстоящем крестовом походе, но на самом деле погружен он был в воспоминания. Его мысли возвращались домой, к планете, которая его ненавидела. Калибан.
Это название заставило его улыбнуться, но улыбку скрыл капюшон, отбрасывавший тень на лицо. Калибан, смертоносный рай, где опаляюще жаркое лето сменяется яростным холодом зимы; где под полог бесконечного леса никогда не проникает солнечный свет, а защитой древним деревьям служит ядовитый сок; где добыче не уйти от охотника, наделенного или страшными когтями, или фантастическим проворством, или прожигающим плоть ядом. Жала насекомых переносят мор, который выкашивает целые селения за считанные дни. Каждый год саранча стрекочущим роем осаждает деревни и города, оставляя после себя безжизненную землю.
И каждый год рыцарские ордены, взяв на себя эту печальную обязанность, предают опустошенные поселения огню. На Калибане количество смертей в метрических свитках не уступало количеству рождений. В имперских регистрах эта планета была помечена In Articulo Mortis — «на грани вымирания» — или, попросту говоря, «мир смерти». Корсвейн расхохотался, когда в первый раз натолкнулся на такую формулировку в каком-то архиве.
Согласно бюрократическим определениям, планета была признана не имеющей ценности и неподходящей для дальнейшей колонизации. Калибан освободили от уплаты имперской десятины, хотя ростовщические амбиции Терры требовали ее со всех остальных миров; единственную дань планета платила своими сыновьями, отдавая их в добровольное рабство в Первый легион Императора.
Негативным факторам в описании Калибана не было числа: суровые погодные условия мешали работе чувствительной аппаратуры на орбитальных спутниках связи; древесина из материковых лесных массивов не годилась к использованию из-за нестабильной биохимии, свойственной всей флоре планеты; фауна же, как гласили многочисленные свидетельства, была одной из самых агрессивных среди всех колонизованных планет: начиная с самых мелких вредителей, не выказывавших никакого страха перед человеком, и кончая огромными зверями, которые, к счастью, уже почти вымерли.
Все это — и кое-что похуже — было Корсвейну известно. Но Калибан был и его домом — домом, который он не видел вот уже три долгих десятка лет. Домом, в который он и не надеялся вернуться. Во время утренней вигилии он улыбался, но в этой скрытой улыбке радость соседствовала с горечью.
Как только бдение завершилось, его окликнул Алайош. Остальные рыцари один за другим покидали зал размышлений; белые сюрко, надетые поверх доспехов, не могли полностью скрыть боевые шрамы, оставшиеся у каждого на черной броне.
«Мы ведем эту войну уже два года, и я помню каждый день, каждую ночь, каждый приказ обнажить оружие, каждый сделанный выстрел».
Два года. Два года минуло с тех пор, как Хорус совершил свое первое безумство. Два года назад VIII и I легионы получили приказ вступить в космическую войну за право обладать целым субсектором. Если одна из сторон в этом противостоянии уступала часть территории, то сразу же отвоевывала другую; если одна из сторон переходила в атаку, то неизбежно оставляла неприкрытым фланг, на который обрушивался ответный удар. И ни один, ни другой легион не проигрывал, когда в бой его вел сам примарх.
«Два года гражданской войны. Один мир против другого, флот против флота, брат против брата».
— Приветствую, — сказал Алайош, и Корсвейн кивнул в ответ.
— Что-то случилось?
Как и остальные братья, Алайош под белым сюрко был облачен в полный доспех; черты лица скрывал низко надвинутый капюшон.
— Нас призывает Лев.
Корсвейн проверил оружие.
— Очень хорошо.
III
Как стало обычным за последнее время, повелитель Первого легиона проводил ночь, сидя на богато украшенном троне из слоновой кости и обсидиана. Опираясь на резные подлокотники, он держал соединенные кончики пальцев у самых губ. Глаза, пронзительно-зеленые, как леса Калибана, не мигая смотрели прямо, следя за мерцанием далеких звезд. Иногда по его фигуре проскальзывала тень движения: едва заметное пожатие плеч под тяжелой броней, или мимолетное движение век, или покачивание головы в молчаливом отрицании.
Доспех примарха был того же густого черного цвета, что и космическая пустота снаружи. Рычащие львы на нагруднике и поножах были выполнены из красного золота — редчайшего из металлов, добываемого из иссохшей коры Марса; оскалившиеся звери следили за командой мостика, прилежно исполнявшей свои обязанности. В моменты отдыха примарх снимал шлем, но и сейчас непокорная грива пепельно-светлых волос была стянута в тугой хвост, а смуглое чело венчал простой золотой обод. Эта полоска металла, лишенная всяких украшений, была лишь данью традиции, практиковавшейся среди ныне распущенных рыцарских орденов мира, ставшего Льву домом. Когда-то эти непритязательные короны отмечали сюзеренов Калибана.
Алайош и Корсвейн вместе приблизились к трону; одновременно обнажили мечи, одновременно преклонили колени перед своим сеньором. Лев принимал эти знаки почтения с бесстрастием, а когда заговорил, то голос его прозвучал, как раскат далекого грома — не было сомнения в его нечеловеческой природе.
— Встаньте.
Они подчинились, синхронным движением вернув мечи в ножны. Алайош, чье лицо все еще было скрыто капюшоном, смотрел только на своего повелителя, не обращая внимания на суету, царившую на командой палубе. Корсвейн держался непринужденнее и скрестил руки на груди; в отличие от остальных, его доспех украшала белая шкура, наброшенная на спину. Клыкастая голова зверя, которому когда-то принадлежала шкура, покоилась на наплечнике, скрепляя этот импровизированный плащ.
— Вы звали нас, сеньор?
— Да. — Лев даже не пошевелился. — Два года, мои младшие братья. Два года. Едва ли я могу одобрить такое положение дел.
Корсвейн позволил себе улыбнуться:
— Сеньор, я думал о том же всего лишь полчаса назад. Но почему вы говорите об этом сейчас?
Теперь Лев поднялся, оставив длинный меч и шлем лежать на изогнутых подлокотниках трона.
— Уж поверь, Кор, не потому, что твое нетерпение передалось мне.
Алайош хмыкнул. Корсвейн широко улыбнулся.
— Идите со мной, — пригласил Лев ровным тоном, и три воина подошли к гололитическому столу в центре командного зала.
По приказу Льва облаченный в мантию сервитор включил проекторы, и возникшее изображение, мерцая, отбросило на стоявших рядом блики призрачного зеленого света. Сводная карта, появившаяся в воздухе перед ними, показывала солнца субсектора Эгида и их планетные системы. Геральдор и Трамас светились ярче остальных: в обеих системах выделялось беспорядочное скопление рун, обозначавших Адептус Механикус.
Ничего нового Корсвейн не увидел. Длинная дуга пульсировавших красным миров представляла системы, поднявшие открытое восстание: эти планеты отринули Империум и встали под знамена Хоруса Луперкаля и Ордо Механикус Старого Марса. Целые солнечные системы пошли против воли Императора; но не меньше планет сохранили верность и сейчас молили Империум о помощи, надеясь на подкрепление с Терры.
— Партак пал чуть раньше этим вечером, — Лев указал на одну из планетных систем, окруженную марсианскими глифами. — Четыре часа назад наместник-фабрикатор Гулгорада объявил о победе. — Веселье, охватившее примарха, было заметно только тем, кто хорошо его знал. — Его радость поубавилась, когда я сказал, что в своем стремлении взять Партак любой ценой он оставил без защиты Йаэлис. Менее часа назад Йаэлис был захвачен мятежниками.
— Он не рассчитал свои силы, — Корсвейн, некоторое время понаблюдав за мигающими глифами, посмотрел на сеньора. — Снова.
Прежде чем Лев успел ответить, заговорил Алайош:
— Он принес извинения за то, что не прислушался к вашему совету, когда вы говорили, что все так и будет?
— Нет, конечно же. — Лев склонился над столом, опираясь кулаками на гладкую поверхность. — И вы здесь не из-за этого, так что не тратьте время на праведное негодование, даже если для него есть повод.
— Установлена связь с Империумом? — В голосе Алайоша слышалась надежда.
— Нет. — Глубоко задумавшись, Лев провел рукой в латной перчатке по мерцающему гололитическому изображению. — Нет, наши астропаты все еще немы из-за возмущений в варпе. Насколько помню, последний запротоколированный сеанс связи состоялся четыре месяца и шестнадцать дней назад. — Пристальный взгляд холодных зеленых глаз примарха был устремлен на гололитическую картинку. — Два года космических схваток, два года планетарных осад, два года глобальных вторжений и столь же глобальных отступлений, бои на орбите и операции по спасению экипажа... И теперь у нас появился шанс разом покончить со всем этим.
Корсвейн прищурился. Раньше он никогда не слышал, чтобы примарх говорил о шансах и вероятностях: его высказывания всегда были продиктованы практическими соображениями, всегда основывались на работе аналитического ума. Каждый приказ был логически обоснован и отдавался, лишь когда были взвешены все факторы.
— Керз, — предположил Корсвейн. — Сеньор, мы засекли местоположение Керза?
Лев покачал головой.
— Наоборот, — он вновь указал на гололит, — мой ядоточивый брат обнаружил нас.
Со слышимым щелчком проектор переключился, и одно изображение, замерцав, сменилось другим.
— «Серафическое бдение», один из наших сторожевых кораблей, получил это сообщение с маяка для дальней космической связи, который оставили на пути его патрулирования.
Корсвейн прочитал искаженные изображением слова, проговаривая каждое про себя, и по коже побежали мурашки.
— Не понимаю, — признался он. — Одна из Лютеровых поправок к «Изречениям». Не самая известная, кстати. Зачем оставлять ее в качестве послания?
Когда Лев заговорил вполголоса, соглашаясь с Корсвейном, казалось, что это рычит хищник:
— Чтобы мы клюнули на эту приманку. Он насмехается над нами, используя слова, которые, как он считает, нам подходят. Помимо сообщения, маяк передавал еще и координаты. Кажется, мой возлюбленный братец наконец хочет встретиться.
— Это наверняка ловушка, — сказал Алайош.
— Конечно, — с легкостью согласился Лев. — Но в этот раз мы все же полезем в пасть зверя. Мы не можем вечно вести эту бессмысленную войну, на которую уже ушло несколько лет. Этот крестовый поход закончится, только когда мы с братом встретимся лицом к лицу.
— Тогда давайте продолжим охоту, — предложил Алайош. — Будем перехватывать их флотилии...
— Так же часто, как они перехватывают наши. — Лев говорил сквозь зубы; плечи под броней поднимались в такт тяжелому дыханию. — Я гонялся за ним двадцать шесть месяцев. Двадцать шесть месяцев он ускользал от меня, сжигая целые планеты раньше, чем мы успевали прибыть, перекрывая пути снабжения, уничтожая аванпосты Механикус. Он обходит все наши засады, выворачивается, остается невидимым. На каждую нашу победу Керз мстит поражением. Это не охота, Алайош. Пока живы примархи обоих легионов, эта война никогда не закончится, а погибнуть один из нас может только от руки другого.
— Но, сеньор...
— Молчи, девятый капитан. — Голос Льва оставался негромким и ровным, но в глазах лихорадочным блеском зажегся холодный гнев. — Мы — один из последних легионов, кто сохранил полную численность и при этом остался верен Империуму. Но сейчас мы в одиночку пытаемся удержать целое царство, а внимание остальных сосредоточено на Терре. Как вы думаете, неужели я не хочу вместе с Дорном защищать дворец моего отца? Вы и вправду считаете, что я хочу и дальше торчать здесь, в пустоте космоса, пытаясь собрать вместе эту развалившуюся империю? Мы не можем добраться до Терры. Мы пытались. Не получилось. Предательские течения варпа не позволяют нам принять участие в той войне. Но тьма накрывает и другие части Галактики, и, возможно, мы единственный легион, который еще несет свет Императора этим далеким звездам.
Лев снова выпрямился; в глазах его все еще читалась с трудом сдерживаемая ярость.
— В этом наш долг, Алайош из Девятого ордена, и наш легион всегда исполнял свой долг. Мы должны выиграть эту войну. Целый субсектор истекает кровью, миры-кузницы тратят интеллектуальные и материальные ресурсы, только чтобы выжить, — а ведь они могли бы поддержать имперские силы. То же происходит на рыцарских мирах, и на мирах жатвы, и на мирах воинств, и на рудных мирах. Чем быстрее мы закончим этот крестовый поход, тем скорее эти ресурсы пойдут на укрепление других секторов Империума — и тем скорее мы сможем отправиться на встречу с Гиллиманом, — тут Лев вздохнул, — где бы он ни был.
Корсвейн слушал, не перебивая, а когда прозвучали, обнадеживая, последние слова, прокашлялся, собираясь заговорить.
— Я понимаю, сеньор, почему вы собираетесь ответить на вызов, брошенный примархом Керзом. Но зачем вы позвали нас?
Лев медленно выдохнул и указал на планету, находившуюся на периферии гололитической карты Восточной Окраины.
— Координаты ведут к этой системе. Я не могу рисковать и выводить из боевых действий весь флот легиона, только чтобы решить семейные неурядицы. — На этот раз его улыбка не имела ничего общего с легкой и искренней усмешкой, обычной для Льва: это был оскал тигра, показывающего клыки. — Я возьму с собой только одну роту и несколько военных кораблей, которые будет сопровождать небольшой флот поддержки. Этого хватит, чтобы защититься и уйти в случае предательства, и ничто не будет угрожать нашим позициям в этом бессмысленном и бесконечном противостоянии, если окажется, что мы идем по ложному следу.
Алайош с готовностью отсалютовал примарху:
— Сеньор, Девятый орден почтет за честь, если вы возьмете нас в качестве личной гвардии.
— Это будет честью для меня, — подчеркнул, одобрительно кивая, Лев. — Кор, братишка, ты выглядишь задумчивым.
— А как называется эта планета?
Лев сверился с данными на экране, установленном с его стороны стола.
— Тсагуальса. Судя по описаниям, это бесплодный мир, непригодный для колонизации. Свидетельств заселения во время Старой ночи не обнаружено.
— Итак, кровный враг назначил нам встречу на поверхности безжизненной глыбы на самом краю Галактики, — Корсвейн покосился на Алайоша. — Если там собрался весь флот Повелителей Ночи, у тебя будет шанс во второй раз скрестить клинки с Севатаром.
Капитан откинул капюшон, открывая изуродованное лицо. От его прежнего облика почти ничего не осталось: бугры рубцовой ткани теперь соседствовали с лоскутами бесцветной синтекожи, швы вокруг которых так полностью и не срослись. Зубы заменили стальные штифты, вживленные в восстановленные десны.
— Хорошо, — Алайош прищурил глаза — они единственные остались незатронуты страшными изменениями. — У меня перед ним должок.
IV
Ударный крейсер «Неистовство» появился во внутренних пределах системы один. Под стон перегруженных двигателей он ворвался в тишину материального пространства и начал торможение, оставив позади прореху в реальности. Включились гасители инерции, установленные в носовой части и в диаметральной плоскости; вспомогательные тормозные двигатели натужно взревели, останавливая поступательное движение.
В космической пустоте маневр по замедлению хода казался плавным и бесшумным; для тех, кто был на борту, содрогающийся корпус и вой двигателей лишали эту картину всякого изящества. Сотни человек в залах инжинариума, обливаясь потом, поддерживали функционирование гигантских плазменных двигателей; офицеры командной палубы по очереди вызывали каждый отсек, требуя отчета. Трон Льва на борту «Непобедимого разума» по величественности намного превосходил обстановку на мостике «Неистовства», и потому примарх не стал занимать место капитана, предоставив Каллендре Врэй официально командовать кораблем. Капитан — седеющая женщина, чьи волосы были стянуты в строгий хвост — осталась сидеть на скромном троне, а Лев встал рядом и, скрестив руки на груди, устремил взгляд на оккулус.
Перед ним в пустоте космоса вращалась Тсагуальса — серый, безрадостный мир; лишь тонкая завеса облаков виднелась на обращенном к ним полушарии.
Корсвейн и Алайош, стоя в стороне от примарха, тоже внимательно изучали планету.
— Разрешите обратиться, сеньор.
— Говори, Кор, — Лев кивнул, не отводя глаз от экрана.
— Враг назначил нам встречу в адской дыре.
Губы Льва изогнулись в улыбке — людям на мостике она показалась холодной и презрительной, но его воины заметили в ней скрытое веселье.
— Так и запишем в хрониках этой кампании. Ауспексы?
Офицер у ауспекс-поста посовещался с тремя сервиторами, напрямую подключенными к консоли, и мгновением позже доложил:
— Судя по показаниям приборов, планета необитаема, милорд. Разреженная атмосфера пригодна для дыхания, но сколь-либо значительных следов жизнедеятельности в ней не обнаружено. На поверхности есть слабый радиационный фон естественного происхождения. С ночной стороны на высокой геоцентрической орбите дислоцирован флот, который опознан как принадлежащий Астартес.
— А они не выходят из образа, — прорычал Лев. — Численность флота? Боевой порядок?
— С поправкой на погрешности ауспексов дальнего действия и отраженные сигналы варпа, похоже, что там семь кораблей. Один крейсер и шесть вспомогательных судов, все в стандартном боевом порядке.
Лев опустил руку на навершие меча, все еще остававшегося в ножнах.
— Когда наши суда снабжения завершат переход, приближаемся разомкнутым строем. Старший вокс-офицер, вызовите вражеский крейсер, как только мы подойдем на достаточное расстояние.
Флотилия Ангелов, и так скромная по размерам, совершала переход по частям, что в общей сложности заняло три часа. Когда «Седьмой сын» — эсминец, последним прибывший в систему — занял свое место в строю, двигатели «Неистовства» вновь заработали, и флагман повел остальные корабли к мертвому миру.
— Нас уже вызывают, — доложил старший вокс-офицер. — Есть только аудиосигнал.
Лев кивнул офицеру, и через секунду из громкоговорителей мостика донесся тихий голос, перекрываемый треском помех:
— Так, так, посмотрите-ка, кто пожаловал.
— Узнаю этот голос, — ледяным тоном парировал Лев. — Прекращай гавкать, пес, и скажи, где мне искать твоего хозяина.
— Разве так приветствуют любимого племянника? — Шепот сменился коротким смешком. — Мой хозяин готовится к высадке на планету, ибо он ждет вашей встречи. В доказательство добрых намерений наш флот уйдет с орбиты за пределы дальности, необходимой для стрельбы по поверхности. А пока просканируйте этот мир сами. В северном районе крупнейшей из западных континентальных плит вы обнаружите основание, заложенное для будущей крепости. Там вас и встретит мой примарх.
— И все равно, попахивает засадой, — предупредил Алайош.
Лев ему не ответил, но обратился к собеседнику по воксу:
— Почему бы мне просто не открыть огонь по этим координатам с орбиты?
— О, безусловно, открывайте. Делайте все, что нужно, чтобы развеять ваши подозрения. А когда закончите паниковать и палить по призракам, то свяжитесь со мной. Я попрошу моего повелителя подождать.
— Севатар. — Корсвейн никогда не слышал, чтобы Лев вкладывал в одно слово столько угрозы.
— Да, дядя? — Тихий голос опять захихикал.
— Передай своему хозяину, что я встречусь с ним там, где он хочет. И скажи, чтобы он ограничил свиту до двух воинов — я поступлю так же.
Лев провел большим пальцем поперек горла, приказывая прервать связь; затем он взялся за шлем, обратив взор холодных глаз на самых приближенных из своих сынов:
— Алайош. Корсвейн. Вы идете со мной.
V
Как же он это ненавидел.
— Позвольте говорить откровенно, сеньор.
Теперь Лев был в полном боевом доспехе; шлем с оскалившейся личиной и гребнем воздетых крыльев скрывал его черты, но раскосые красные линзы глядели неодобрительно — это было ясно еще до того, как раздался глубокий баритон примарха:
— Не сейчас, Кор. Сосредоточься.
Меч на поясе примарха был размером с воина-Астартес в силовом доспехе; левая рука Льва лежала на эфесе, и было в этой позе что-то и от лиходейской удали разбойника, и от сдержанной величавости рыцаря, готовящегося к поединку.
Корсвейн, стоявший с болтером в руках, промолчал. В зале, где они находились, практически не было готического декора: поверхность стен и потолка занимали глухо гудящие приборы, соединенные переплетающимися кабелями, — телепортационные генераторы Механикус. По причине, Корсвейну неизвестной, из-под кожухов некоторых генераторов почти непрерывной струей вырывался пар.
— Начинайте, — скомандовал Лев.
Техники в мантиях с капюшонами, стоявшие по периметру зала, опустили пусковые рукоятки и взялись за огромные бронзовые колеса, которые затем со скрипом провернули. При этом каждый повторял нараспев, словно какую-то странную матросскую песню, строки бинарного кода.
Корпусы генераторов завибрировали, застонали: роторы механизмов вращались все быстрее. Хор из девяти астропатов, стоявших на приподнятой над полом платформе, начал петь, не открывая глаз. Их литургические песнопения пугающе контрастировали с отрывочным бормотанием техников.
Такой способ перемещения в пространстве Корсвейн ненавидел больше всего. Спускаться на планету в десантном отсеке «Грозовой птицы», с ревом несущейся сквозь нижние слои атмосферы прямо на наземную артиллерию врага, — это без проблем. Вывалиться в десантной капсуле из брюха корабля, пролететь несколько километров с орбиты и приземлиться, пропахав на поверхности длинную борозду, — на это он был готов без единой жалобы.
Но телепор-
VI
-тация — совсем другое дело.
Еще не успела погаснуть бело-золотая вспышка, а он уже чувствовал слабое дыхание ветров этой планеты: их силы едва хватало, чтобы потревожить складки его сюрко и свитки обетов, прикрепленные к наплечникам. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы развеялся пахнущий химикалиями туман после телепортации, и к этому времени Корсвейн уже держал болтер наизготовку. В ушах все еще гудело от искусственного грома, вызванного вытесненным воздухом, но при перемещении авточувства шлема приглушили этот звук до терпимого уровня.
Завеса из клубящегося тумана продержалась бы дольше, если бы не ветер. Какое-то мгновение Корсвейн просто стоял, ощущая под ногами твердую почву, чтобы убедиться, что остался цел и невредим; затем, сжав зубы и чувствуя холодок, бегущий по коже, он осмотрелся в поисках целей.
Сквозь пыль, которая шуршала по поверхности визора, он провел перекрестье прицела по линии горизонта. Они материализовались на дне кратера, который был по меньшей мере два километра в диаметре. Из земли выступали чернокаменные плиты, они выглядели новыми и явно не были частью каких-либо развалин. Эти низкие стены и колонны должны были стать фундаментом огромного здания. Повелители Ночи что-то строили на этом месте. Крепость?.. Рабочим бригадам, судя по всему, приказали уйти, чтобы не мешать встрече. Ни шороха вокруг. Ни звука.
— Все чисто, — доложил Корсвейн, и в тот же миг аналогичное сообщение пришло и от Алайоша.
Подойдя к одной из черных колонн, Лев провел латной перчаткой по резной поверхности. Корсвейн не сомневался: от внимания примарха не ускользнуло, что камень для колонн был добыт на другой планете и привезен сюда именно для этой стройки.
— Что-нибудь слышите? — спросил Лев.
Алайош обернулся к примарху:
— Только ветер, сеньор.
Корсвейн же ответил не сразу. Неужели рецепторы его шлема уловили что-то, кроме настойчивого шороха ветра? Что-то помимо его собственного размеренного дыхания и механического тиканья индикатора пульса в левом углу ретинального дисплея? Движением век он отключил активный ретинальный экран. Остался только вой ветра.
— Только ветер, сир.
— Очень хорошо, — ответил Лев. — Тогда будем ждать.
VII
Прошло две минуты; на третью раздался еще один звуковой удар от вытеснения воздуха — верный знак, что прибыли враги. Туман из атмосферы корабля, перенесенный в момент телепортации, постепенно рассеивался, и Корсвейн вгляделся в тающую дымку. Линзы шлема не успели полностью отфильтровать излучение, и ему пришлось моргнуть, чтобы восстановить зрение после телепортационной вспышки. На глаза навернулись непрошенные слезы — не от боли или эмоций, но как простая физиологическая реакция на раздражение.
— Опустите оружие, братишки, — Лев предвидел, что он собирался сделать, и отдал приказ, едва рыцарь напрягся, готовясь к бою.
— Да, сеньор, — пробормотал Алайош, не скрывая досады.
Корсвейн едва справился с благоговейным страхом, охватившим его при виде того, кто стоял перед ним. Безжизненный бог, облаченный в полночь; на каждом пальце латных перчаток — длинный как коса, потрескивающий энергией коготь. Черные волосы развевались на ветру, открывая лицо бледное, как у трупа. Подвешенные на цепях черепа с глухим стуком ударялись о доспех, покрытый гравировкой: рунические письмена, воспевающие расправы прошлых лет и зверства, обращенные против человечества. И этот призрак былого благородства, этот изможденный кадавр, в котором осталась лишь тень величия, обнажил зубы, заточенные в клыки, и распростер руки для радушного объятия:
— Брат мой, — прошипел Конрад Керз, примарх VIII легиона, и улыбка его была улыбкой змеи: такая же хищная, такая же бесстыдная в своей кровожадности. — Я соскучился.
Лев колебался. Наконец он поднял руки к вороту доспеха, деактивировал скрытые в нем замки и снял шлем. В его чертах читалось откровенное удивление, но все равно это было лицо ангела, прекрасное не той неземной красотой, о которой говорили древние религиозные мифы, но красотой, знакомой истинному терранскому искусству: словно высеченное из золотистого мрамора, с проницательными изумрудно-зелеными глазами и губами, так и не привыкшими выражать чувства.
Керз же, в представлении Корсвейна, был жалок и отвратителен. По сравнению с благородным рыцарем — ужасная пародия на человека, когти — против аристократичного меча.
— Керз? — спросил Лев, не веря своим глазам и говоря тише, чем обычно. — Что с тобой случилось?
Повелитель Ночи проигнорировал вопрос и продолжал говорить со столь откровенным лицемерием, что у Корсвейна заныли зубы:
— Спасибо, что пришел. Твой вид согревает мне сердце.
Плавным, четким движением Лев обнажил меч, но не стал поднимать его для защиты или чтобы нанести удар. Вместо этого он, сжав рукоять черными латными перчатками и подняв оружие вровень с лицом, пристально посмотрел на брата поверх крестовины.
— Спрашиваю первый и последний раз: почему ты предал отца?
— Я задам встречный вопрос, брат, — Конрад широко улыбнулся, демонстрируя ряд заточенных зубов. Глаза его лихорадочно блестели, выдавая скрытую болезнь. — А ты почему не предал?
Поприветствовав противника, Лев опустил клинок: правила рыцарского этикета были соблюдены.
— Отец приказал мне вернуться на Терру с твоей головой.
— Отец ничего тебе не приказывал — он прячется в своих подземельях, коллекционируя загадки вселенной и ни с кем ими не делясь. Лоргар и Магнус увидели все, что так старался скрыть наш отец, поэтому не вздумай прикрываться этой жалкой ложью, Лион. Ты — ищейка Дорна и примчался сюда, на Восточную Окраину, только потому, что он тебе приказал. — Керз облизнул острые зубы. — Ну же, брат, давай окажем друг другу услугу и будем честны. Я знаю Дорна. — Тут губы Повелителя Ночи опять растянулись в мертвом оскале. — Он поручил тебе сделать то, что боится сделать сам.
— Конрад, я пришел сюда не для того, чтобы устраивать словесную перепалку. Я пришел, потому что хочу закончить этот крестовый поход.
Повелитель Ночи покачал головой; в слабом свете луны его мертвенно-бледное лицо казалось серым. Только губы сохранили еще какой-то цвет, но и они казались синеватыми, безжизненными.
— Давай поговорим, брат. Выслушаем друг друга, ответим на все вопросы, а потом решим, стоит ли нам продолжать эту войну.
— Лживыми речами ты не склонишь меня на свою сторону.
Ничуть не удивленный, Керз кивнул. На мгновение его злодейская маска спала, и он вновь стал воином, которым был когда-то, — небезупречным, несвободным от внутренних терзаний, но способным на другие чувства, кроме этой презрительной горечи. Морщины, которые боль оставила на его челе, сгладились, с губ исчезла змеиная усмешка. Голос его все еще был хриплым и надорванным, но теперь в нем слышалась печаль.
— Знаю. А потому какой вред может быть, если мы просто побеседуем — в последний раз?
Лев кивнул.
— Ждите здесь, — приказал он своим сынам. — Я скоро вернусь.
VIII
Оба Повелителя Ночи не нуждались в представлениях: каждый из миллиона Астартес знал их имена. На шлемах у обоих был нарисован череп; доспехи их были увешаны огромными черепами и шлемами Темных Ангелов, прикрепленными к бронзовым цепям. Оба стояли свободно, наблюдая за воинами Первого легиона сквозь красные линзы окуляров. Один опирался на древко длинной алебарды — оружия, которое его прославило. Второй, в наброшенном на плечо черном плаще, держал у груди болтер.
— Кажется, я вас знаю, — сказал первый воин. — Мы встречались у Крууна, да?
— Точно, встречались, — проворчал, не трудясь говорить громче, Алайош.
— Да, теперь я вспомнил. — Смешок Повелителя Ночи был похож на слабый шелест. Он поднял алебарду, имитируя рубящий удар; цепное лезвие топора более метра длиной сейчас было деактивировано и скалило неподвижные зубы. — Я удивлен, что ты выжил, Ангел. Как неосмотрительно с моей стороны. А что с лицом?
Корсвейн шагнул к брату и, положив руку на его болтер, обратился к нему по внутренней вокс-связи, чтобы их не услышали Повелители Ночи:
— Успокойся, капитан. Не позволяй его задиристым словам задеть тебя.
Алайош кивнул и ответил, когда Корсвейн уже отошел:
— Все прекрасно зажило. Какое-то жжение от твоих неумелых царапин все-таки чувствовалось, правда, недолго — несколько минут.
— Рад слышать. Правильно делаешь, что не снимаешь шлем, кузен. В последний раз, когда я видел твое лицо, большая его часть лежала мокрыми полосками кожи у моих ног. Моим братьям из Первой роты очень нравится эта история, ведь в тот раз я впервые начал свежевать одного из Ангелов, когда тот был еще жив.
Алайош рыкнул в ответ; его руки едва заметно дрожали, порываясь схватиться за болтер и открыть огонь.
— Я убью тебя, Севатар, жизнью клянусь.
— Ах, кузен, кузен... Я же старше тебя по званию. Тебе, маленький Ангел, ко мне следует обращаться «первый капитан Севатар».
— Тише, — сказал по воксу Корсвейн. — Тише, брат. Время для мести придет, и из-за сегодняшних событий она будет только слаще.
На этот раз заговорил воин в плаще:
— Ты. Да, ты, Ангел в мехах. Ты меня знаешь?
Корсвейн повернулся к ним обоим. Он почувствовал, как усилился ветер, ероша белый мех шкуры на его плечах.
— Да, Шенг, я тебя знаю.
— Эта шкура, которую ты носишь как трофей, я ничего подобного раньше не видел. Что это был за зверь?
Корсвейн широко улыбнулся.
— Зверь, который никогда не умирает в моих снах.
— Это что, образчик топорной калибанской поэзии? На нашей родной планете было немного поэтов, но их произведения заставили бы тебя разрыдаться. Наш язык идеально передает мелодику прозы.
— Nath sihll shah, vor’vorran kalshiel, — без запинки сказал Корсвейн на ностраманском. Шенг и Севатар хором рассмеялись.
— У тебя чудовищный акцент, — признал Севатар, — но сказано хорошо. Какая жалость, что, когда настанет время, вас обоих придется убить. Здесь, на земле, принадлежащей Восьмому легиону, я клянусь, что мы сохраним ваши шлемы как трофеи. Меньшего вы не заслуживаете.
— Какое утешение, — Корсвейн сухо засмеялся, вторя им. — У меня тоже есть вопрос.
Севатар изобразил ироничный поклон:
— К твоим услугам, кузен.
— Твои латные перчатки, — только и произнес Корсвейн.
Все еще опираясь одной рукой на алебарду, Севатар поднял другую: перчатка резко контрастировала с остальным доспехом, темным как полночь. Пластины его брони были глубокого синего цвета с нарисованными на них разрядами молнии, а латные перчатки — цвета артериальной крови.
— В нашем легионе это знак позора, — судя по тону, Повелителя Ночи этот разговор забавлял, а не вызывал сожаление. — Воин носит такую отметину на латных перчатках в том случае, если он сильно подвел примарха и заслужил за это смерть. Пятно позора остается на его руках до самой казни, время которой выбирает примарх.
Корсвейн посмотрел на вражеского капитана через ретинальные датчики захвата цели.
— Интересный обычай.
— Возможно. Не менее интересный, чем ваша привычка прятать доспех под рясой.
Корсвейн заметил, что вновь улыбается.
— Это рыцарская традиция нашего родного мира.
Севатар кивнул.
— А наша традиция родилась среди банд Нострамо. Предателям и дуракам их же семьи наносили на руки татуировку красными чернилами, тем самым давая им метку смертников. Она означала, что никакая банда и никакая семья не простят столь серьезный проступок, но что у приговоренного еще были незавершенные дела, с которыми он должен разобраться до того, как ему позволят умереть.
— И кто же ты, предатель или дурак?
Хотя шлем скрыл улыбку Повелителя Ночи, она чувствовалась в его голосе:
— И то и другое.
Терпение Алайоша истощалось.
— Зачем ты зубоскалишь с этими негодяями? И что ты там сказал на их змеином языке?
— Я сказал, что знаю, что они совокупляются со свиньями.
— Безумие какое-то. Разве у них нет чести? Как они могут отвечать смехом на подобное оскорбление?
— Потому что они не рыцари. У них есть понятие чести, но оно отличается от нашего.
— Пожалуй, тебе не стоит просиживать столько времени в архивах, изучая язык и обычаи убийц. — В голосе Алайоша слышались весьма недвусмысленные нотки упрека — или даже осуждения.
— А как же «познай своего врага»? Возьми себя в руки и не забывай, что я на твоей стороне. — Корсвейн посмотрел на восток, откуда медленным шагом приближались примархи, все еще тихо беседовавшие. — Лев возвращается. Приготовься.
В ответ Алайош опять коротко рыкнул — у него было слишком плохое настроение, чтобы тратиться на слова.
IX
Воины умолкли, завидев своих повелителей, — они еще были далеко, но обрывки разговора уже можно было расслышать. Лев приветствовал своих воинов коротким кивком, на что они ответили знамением аквилы. Керз же на своих сынов не обратил внимания и продолжал говорить с братом:
— Хорус поручил мне передать тебе эти слова, — сказал он. Если раньше примарх Повелителей Ночи походил на покойника, то теперь он выглядел как покойник, некоторое время пролежавший в могиле. Белки глаз, и так практически невидные из-за расширенных черных зрачков, неестественно налились кровью. Изможденное лицо чуть заметно блестело от липкого пота, из носа текла струйка темной крови, которую Керз вытер тыльной стороной ладони.
— Все мы — грозное оружие, слишком опасное, чтобы не думать о последствиях. Только это сохранит о нас история. И ты, Лион, даже ты — не исключение.
Лев покачал головой, увенчанной короной:
— Ты недооцениваешь империю нашего отца.
— А ты переоцениваешь человечество. Посмотри на нас. Посмотри, какую космическую дуэль мы устроили в эти последние два года. Крестовый поход, столкнувший два легиона и бесчисленное количество планет — а ведь это только начало. Два года ты искал меня в сотнях сражений, а почему вы встретились сегодня? Только потому что я этого захотел.
Лев слегка склонил голову, признавая правдивость этих слов.
— Ты прячешься, как паразит с приходом зари.
Керз дернул плечом — едва заметное движение наплечника.
— Ты не успеешь вовремя вернуться на Терру, чтобы защитить ее, брат. Варп тебе не позволит, не позволит эта война. Я тебе не позволю. Как думаешь, историки будущих поколений простят тебе твое отсутствие?
Керз прервал свою диатрибу, чтобы вытереть вновь потекшую кровь.
— Или же человеческие потомки этого Империума обратят внимание на связанные с тобой легенды, шепотом говорящие о сомнении? Не зададутся ли они вопросом: почему ты не участвовал в битве за Тронный мир? Вероятно, они будут повторять все те же лживые слова: что Лев на самом деле не был так же верен, так же надежен, как могучий Рогал Дорн. Может быть, Лев и его Темные Ангелы выжидали в глубинах космоса, следили и подслушивали, чтобы выявить, кто будет победителем, и лишь тогда вступить в бой на его стороне?
Глаза Повелителя Ночи вновь блеснули — и весело, и грустно.
— Вот твоя судьба, Лион. Вот твое будущее.
— Прости меня, брат.
— За что? — Керз вопросительно склонил голову.
Хотя Корсвейн не сводил глаз с обоих примархов, он так и не заметил, что именно случилось, — с такой скоростью двигался Лев. Мгновением раньше братья беседовали; на лице Льва мрачная задумчивость, в глазах Керза — нервный блеск от предвкушения столь постыдной участи, ожидающей противника. А в следующий миг черты Керза исказились в гримасе боли, и между судорожно сжатых челюстей потоком хлынула кровь. Лев крепко сжимал рукоять меча, по самый эфес погрузившегося в живот брата. Из спины Керза, пробив доспех, торчало больше метра сверкающей, окровавленной стали.
— Это бесчестный удар, — прошептал Лев в бледное, залитое кровью лицо Керза, — но мне все равно, кто будет знать правду сейчас, завтра или через десять тысяч лет. Верность сама по себе награда.
Лев высвободил клинок. Повелитель Ночи упал навзничь.
И в тот же миг огрызнулось, оживая, цепное лезвие на алебарде Севатара.
X
Перемахнув через невысокую стену, Корсвейн припал к земле и прицелился поверх кромки укрепления. Изображение на визорном экране соответственно скорректировалось, и прицельная сетка заметалась из стороны в сторону, но так ни на чем и не зафиксировалась. Как только был нанесен первый удар, Севатар и Шенг исчезли. Алайош и Корсвейн вскинули оружие к бою, но сражаться было не с кем. Керз, хромая, отступал, и Лев последовал за ним, оставив своих воинов позади.
Алайош, вжавшись в колонну и тяжело дыша, передал по воксу:
— Я не заметил, куда они делись.
— И я, — признался Корсвейн. — Корсвейн из Девятого вызывает «Неистовство». «Неистовство», ответьте.
— Говорит «Неистовство», это Врэй. — Как же спокоен был ее голос; Корсвейн чуть не засмеялся.
— Бойтесь предательства на небесах, — сказал он. — Мы вступили в бой с врагом.
Среди поросли колонн он заметил Льва: тот теснил Керза, и за одну секунду они успевали обменяться несколькими ударами.
— Вам нужна обратная телепортация? — прозвучал ответ капитана-смертной.
Корсвейн решился еще раз глянуть поверх стены, но не увидел и следа Севатара или Шенга. Они затаились где-то среди каркаса будущей крепости — невидимая, но от этого не менее болезненная заноза.
— Нет. Нам нельзя оставаться на одном месте. Вы не сможете удерживать наводящий сигнал.
Алайош многозначительно посмотрел на него из-за колонны:
— Пошли.
Пригнувшись, Корсвейн последовал за ним, надеясь, что шум ветра заглушит его шаги.
XI
Примархи продолжали поединок, не обращая внимания на охоту, которую вели друг на друга их сыны. Клинок Льва двигался в изощренном танце, Керза же подстегивала боль. Повелитель Ночи не замечал кровоточащей раны в животе, предоставив скрытым генетическим механизмам самим справиться с повреждениями. Он дрался так же, как и всегда, — как бандит, загнанный в угол. Из огромных латных перчаток выскользнули когти-косы, и воздух зазвенел от ударов металла о металл, наполнился шипением от столкновения силовых полей.
Лев высвободил меч из захвата, и серебристый клинок обрушился на противника серией резких рубящих ударов с такой скоростью, что его очертания слились в одну сплошную дугу, сверкающую в лунном свете; но когти Керза блокировали каждый удар. Оба воина двигались слишком быстро для простых смертных, и человеческий глаз не смог бы за ними уследить. Но один из них был рыцарем, другой — всего лишь убийцей. И в лучшие времена улыбка Керза была лишь хрупкой маской; теперь же эта маска была не прочнее стекла.
— Мы с тобой никогда не устраивали тренировочных боев, да? — Лев, слова которого все еще слышались по воксу, казалось, начинал скучать. С каждой новой секундой на доспехе Керза или на его лице появлялся очередной глубокий порез. Он был достаточно быстр, чтобы избежать смерти от руки Льва, но недостаточно умел, чтобы полностью отразить каждую атаку.
— Мечи меня никогда не интересовали. — Керз качнулся в сторону, увернувшись от занесенного над ним клинка, и в ответ ударил обеими когтистыми руками. Лев отклонился назад, со сверхъестественной точностью сохраняя равновесие. Когти Керза искромсали табард цвета слоновой кости, но едва поцарапали многослойный керамит доспеха.
— В тебе нет ни капли благородства. — Лев повернул меч, одним клинком парируя следующий двойной удар. — И ни капли преданности. Какое-то время я считал, что из всех братьев ты мне ближе всего. Никто из нас больше не рос вдали от цивилизации — только ты и я.
Щурясь от напряжения, Керз облизал клыки.
— Ты должен быть с нами, брат. Даже твой легион это чувствует. Магистр войны знает о раздорах внутри Первого легиона.
— Нет никаких раздоров.
В этот миг их оружие вновь соединилось, и меч Льва оказался заперт в скрещенных когтях Керза.
— Нет? — Повелитель Ночи бросил это слово резко, как ругательство. — И нечего бояться, что светлые Ангелы падут? Когда ты последний раз бывал на Калибане, а, гордец?
Впервые на памяти Керза Лев улыбнулся, но это не придало его прекрасному как древнее изваяние лицу никакой теплоты. Сам камень показался бы добрее по сравнению с этой усмешкой. Другого ответа от примарха Ангелов не последовало.
Тогда улыбнулся и Керз — так же неискренне, так же безжизненно. А затем он прекратил бой, перестал парировать атаки и просто прыгнул на брата с протяжным воем. Если раньше дуэль примархов была демонстрацией всего лучшего, что было достигнуто в человеческом искусстве войны, то теперь выправка, умение и изящество движений Льва враз потеряли всякое значение. Они дрались, как обычно дерутся братья, вцепившись друг другу в глотку и катаясь по земле.
Наконец они остановились, и Керз оказался сверху Льва. Капая розоватой слюной, он склонился над братом и сжал его горло когтистыми перчатками, намереваясь задушить — самый медленный, самый личный вид убийства, когда убийца и жертва смотрят друг другу в глаза.
— Умри, — выдохнул Керз. Отчаяние превратило его голос в хриплый скрежет, и слова с трудом срывались с кровоточащих губ. — Зря ты все-таки выжил на той порченой планете, которую зовешь домом.
Латные перчатки Льва сомкнулись на горле Керза, повторяя его движения, но у Повелителя Ночи было неоспоримое преимущество. Он встряхнул противника раз, другой, так, что голова брата снова и снова ударялась о каменистую почву.
— Так умри сейчас, брат. Тогда история пощадит тебя.
XII
Он слишком оторвался, петляя в лесу каменных колонн и рокритовых стен, и Алайош предостерегающе окликнул:
— Осторожнее, брат. На нас охотятся.
— Почему ты еще не вызвал Девятый орден?
Алайош хмыкнул в ответ.
— Уже. Они десантируются в капсулах, но чтобы добраться до нас, им понадобится семь минут.
Корсвейн метнулся к следующей колонне; в сумерках его табард казался желтоватым, а линзы светились красным.
— Я иду на помощь Льву.
— Корсвейн... — Алайош снова одернул его. — Он прикончит этого мертвяка и без нас.
— Он повержен, я видел. — Корсвейн еще раз выглянул из укрытия. Фундамент будущей крепости был настоящим лабиринтом, а из-за завывания ветра не было никакой надежды услышать гудение, которое издавали доспехи Повелителей Ночи.
— И что ты видел? — Судя по тону, теперь Алайош колебался, одолеваемый сомнениями.
— Призрак набросился на Льва, и они оба упали. — Корсвейн прислушался к ветру; шлем приглушал звук до монотонного гула. — Кажется, я их вижу. Прикрой меня.
— Подожди!
Но ждать он не стал. Он рванулся через строительную площадку, но почти сразу же оказался под вражеским огнем. «Шенг». А кто же еще. Корсвейн начал петлять, игнорируя предостережения Алайоша. Несколько выстрелов попали в цель: осколки черного керамита рикошетили от стен, а на поверхности доспеха остались выбоины. Попадание каждого разрывного снаряда сопровождалось толчком таким же сильным, как если бы Корсвейна лягнул боевой конь, но, даже теряя равновесие, он мог думать лишь о том, что Лев повержен наземь, а горло его сжимают руки еретика.
Огонь противника прекратился.
— Я... убью Шенга, — задыхаясь, передал Алайош по воксу. Его слова прерывались звоном клинков: капитан уже вступил в бой с Повелителем Ночи. — Позади тебя! — быстро предупредил он опять.
Корсвейн, мчавшийся к своему распростертому на земле сеньору, услышал, как за спиной, ускоряясь, взревело цепное лезвие. Севатар наконец явил себя, но он не стал оборачиваться и продолжал нестись сломя голову.
— Я бегаю быстрее, — прошептал Корсвейн по воксу. Рычание цепной алебарды уже становилось тише. Оба его сердца стучали гулко, как копыта боевого коня по промерзшей земле. Он мчался, петляя между колонн, перепрыгивая через невысокие стены — делая все, что мог, на случай, если Севатар решит стрелять.
Позади — только тишина. И звон клинков по воксу.
— Брат, — произнес Алайош, — не останавливайся.
Тон, которым он это сказал, заставил Корсвейна обернуться на бегу. Перелетев через очередную стену, он бросил взгляд через плечо — как раз вовремя, чтобы увидеть, как умирает его капитан.
XIII
Помимо девятого капитана, Алайош был много кем еще: преданным сыном; благочестивым рыцарем; талантливым тактиком; воином, хорошо управлявшимся со всеми тонкостями планирования и организации кампании. Он также был одним из лучших мечников в легионе и однажды в тренировочном поединке с примархом продержался почти целую минуту. Среди Астартес из других легионов, как он подозревал, нашлось бы едва ли двадцать воинов, способных его победить. Один из них — Эзекиль Абаддон из Сынов-предателей, другой — Джубал-хан из Шрамов, а также храмовник Сигизмунд из Кулаков.
А еще Севатар. Он вошел в число знаменитостей, о которых говорили по обе стороны фронта гражданской войны, охватившей Империум; некоторые говорили с восхищением, некоторые — проклинали.
Шенг был всего лишь трущобным отребьем и не представлял особой угрозы, хотя и числился личным воином примарха. Когда Алайош заверил Корсвейна, что убьет его, это не было пустой бравадой. Ему это было по силам, и именно так он намеревался поступить. Первый же обмен ударами сказал Алайошу все о стиле Шенга: тот был убийцей, предпочитавшим нападение, его любимыми были колющие, а не рубящие удары, и он стремился уклониться от ответной атаки, а не блокировать ее. Эти предпочтения и были его слабостями, которыми мог воспользоваться тот, кто знал, на что обратить внимание. Шенг был медленнее Алайоша. Слабее. Менее опытным. Когда он уворачивался от удара, то терял равновесие. Парируя, он всегда ставил клинок под слегка неверным углом.
На редкость отвратительная работа мечом. Он не продержится и нескольких минут. Алайош ничуть не сомневался в своей победе и, вступив в бой, сразу же показал, на что способен.
Когда Севатар вынырнул из укрытия и устремился за Корсвейном, Алайош тихо предупредил брата. Корсвейн предпочел бежать дальше. Севатар, будь он проклят, предпочел не продолжать преследование. Алайош видел, как быстро удаляется, не сбавляя темпа, Корсвейн и как крадучись возвращается Севатар — на помощь своему мерзкому брату, Шенгу. Он отступил от объединившихся воинов и поднял клинок, защищаясь от выпадов мечом со стороны Шенга и от скрежещущей алебарды Севатара. Повелители Ночи медленно наступали; трофейные черепа и шлемы Темных Ангелов болтались на цепях, постукивая о керамит доспехов.
Подчиняясь внезапному порыву, Алайош резким движением снял шлем. Если в конце этого поединка его ждет смерть, то, во имя крови Императора, он встретит ее достойно. Он поднял меч, салютуя обоим противникам, и поцеловал рукоять, как предписывала традиция. Враг приближался.
Он опустил клинок, готовый к атаке.
— Я Алайош, капитан Девятого ордена Первого легиона. Брат всем рыцарям, сын одного мира и вассал одного сюзерена.
Севатар опустил алебарду для колющего удара, держа ее как копье; зубастое лезвие рассекало воздух с нетерпеливым стрекотом.
— Я Севатар Осужденный, — прорычал он, — и еще до того как небо окрасится зарей, я сделаю себе плащ из твоей кожи.
— Тогда начнем, — усмехнулся Алайош, хотя именно сейчас ему меньше всего хотелось смеяться.
Оба противника бросились на него одновременно; одновременно ударили и короткий меч, и копейное острие. Ангел едва смог блокировать атаку, с остатками былой грации перехватив оба удара клинком длинного меча. Он отступал шаг за шагом, уводя Повелителей Ночи за собой.
В родном легионе лишь два рыцаря смогли победить его в тренировочном бою. Первым был Астелан, который уже несколько лет не участвовал в Великом крестовом походе. Вторым был Корсвейн, паладин Девятого ордена, носитель Мантии защитника.
Смерть самого Алайоша сохранит ему жизнь.
— Брат, — произнес он по воксу, — не останавливайся.
XIV
Ретинальный дисплей Корсвейна на мгновение потерял резкость, меняя фокусировку. Авточувства, подчиняясь сигналу, отслеживали движение вдали и, увеличив масштаб изображения, остановились на Алайоше, отступавшем под напором врага. Все закончилось до унизительного быстро, хотя капитану удалось всего за несколько секунд парировать серию ударов. Даже на этом расстоянии в зернистом режиме ночного видения можно было разглядеть, как Севатар, в движении сливаясь в одно размытое пятно, рубит и режет противника алебардой, с каждым ударом приближаясь к тому, чтобы пробить доспех Ангела.
Исход поединка стал ясен, когда клинок Шенга вонзился в бедро Алайоша, и рыцарь был вынужден опуститься на одно колено. Ответный удар Ангела перебил предплечье Повелителя Ночи, отсекая кисть, державшую меч. Шенг, шатаясь, попятился, а затем опустилась алебарда Севатара.
На глазах у Корсвейна голова его брата слетела с плеч: так свершилось убийство, которое не удалось несколько месяцев назад.
Он отвернулся и вновь побежал, огибая последнюю из колонн. Смерть Алайоша подарила ему несколько бесценных секунд форы. Он воспользовался ими, чтобы броситься на спину примарха и вогнать меч в позвоночник одного из сынов Императора.
XV
Обратив мертвенное лицо к небесам, Керз закричал. Кровь снова полилась с бледных губ, а невыносимое давление в его спине и грудной клетке все нарастало, пока с резким звуком, громко раздавшимся в ночи, не треснул нагрудник. Схватившись за острие меча, показавшееся под ключицей, раненый полубог заорал, словно человек, облитый зажигательной смесью. Это был не просто крик боли — это была звуковая атака, которая отбросила Корсвейна назад. Рыцарь выпустил меч и отчаянно пытался ухватиться хоть за что-нибудь. Одной рукой он вцепился в прямые черные волосы примарха, другой держался за толстую цепь, свисавшую с оплечья.
Керз с трудом встал, заодно поднимая и цепкого воина. Корсвейн резко дернул голову примарха назад, вырвал целый клок спутанных волос, а другой рукой оторвал цепь от наплечника. Она-то и стала его оружием; но вместо того чтобы хлестать ею, как кнутом, по голове примарха, он перекинул цепь вокруг его шеи и изо всех сил потянул на себя. Чем больше метался Керз, стараясь освободиться, тем плотнее затягивалась металлическая гаротта. Корсвейн дернул за концы цепи еще резче и услышал за хриплым дыханием примарха, как с тихим, влажным треском ломаются позвонки.
Во время обучения на Калибане Корсвейну доводилось объезжать лошадей. В первый раз, когда лошадь начала брыкаться, он инстинктивно напряг все мускулы, и норовистая тварь немедленно его сбросила. Приучение лошади к ездоку — особенно если речь шла о боевых конях, которых так ценили рыцари той планеты — требовало в равной степени как грубой силы, так и особого внимания и терпения. Все получалось, если всадник мог двигаться вместе с животным, сохраняя равновесие и не напрягая мышцы, чтобы контролировать свое тело и подстроиться под любой финт, который конь решит выкинуть. Корсвейн давно уже не вспоминал те дни, но вновь оседлав того, кто постоянно взвивался и брыкался, он мгновенно вспомнил все до малейших деталей. Умом он понимал, что вряд ли поездка на спине примарха длилась больше нескольких секунд, но казалось, что прошла вечность. Керз опять извернулся, на этот раз так энергично, что Ангел выпустил из рук тяжелую цепь. Корсвейн кубарем скатился на землю и остановился лишь, налетев на колонну с такой силой, что от прочного камня откололся кусок. Его просто стряхнули, как назойливое насекомое. Даже задыхающийся, избитый, израненный и истекающий кровью, Керз отбросил его от себя играючи.
Больно. Кровь Императора, как же больно. Но он все равно встал на ноги и потянулся к мечу, валявшемуся в грязи. Если бы он только мог...
Его накрыла тень. Что-то — горная лавина, судя по силе — ударило в левый бок, и Корсвейна подбросило в воздух. Мир вокруг завращался, земля и небо поменялись местами, а потом слились в одно. Корсвейн чувствовал, что скользит по каменистой почве; а потом он врезался в стену.
На какое-то счастливое мгновение он потерял чувствительность к боли в истерзанном теле и не видел ничего, кроме пыли, не ощущал ничего, кроме вкуса крови. Но оглушение прошло, с ним исчезла и временная неуязвимость, и повреждения заявили о себе. Голова, казалось, превратилась в распухший шар, полный тупой боли и не лопнувший только потому, что мешал шлем. Вместо силы в его теле поселилось страдание; весь левый бок, по-видимому, был разбит, в буквальном смысле расколот на мелкие кусочки. Когда он поднялся на ноги, то не удержался от крика, вызванного болевым спазмом. Более-менее двигались только правые рука и нога. В одном треснувшем окуляре еще было искаженное, рассинхронизированное изображение. Другой же не показывал ничего; он ослеп на этот глаз и чувствовал в изуродованной глазнице что-то мокрое, горячее и бесполезное. Со вторым криком изо рта выпали три зуба и со стуком скатились к вороту шлема.
Он увидел уцелевшим глазом, что сеньор его вновь на ногах. Лев, похожий на кровоточащую статую, снова надвигался на Керза с мечом в руке. Керз приготовил когти для ответного удара; некоторые из клинков сломались, и обломки усеяли землю. Противники опять скрестили оружие, высекая из сверкающей стали искры.
Все мышцы Корсвейна ныли от внезапного выброса химических стимуляторов: внутренние системы доспеха делали все, чтобы поддержать в нем жизнь. Он не был уверен, что их действия хватит надолго. Что-то плотное и тяжелое угнездилось у него в груди, отчего при каждом вдохе казалось, что он дышит огнем. Что-то внутри лопнуло, без сомнения. Едкая слюна капала с губ, собираясь в лужицу у ворота шлема. Если в ближайшее время он не снимет шлем или хотя бы не разгерметизирует дыхательную решетку, то захлебнется собственной кровью и слюной.
Чья-то фигура заслонила от него примархов. Фигура, державшая в руках копье.
— Не много-то от тебя осталось, — потрескивающий вокс донес тихий, смеющийся голос Севатара.
— Луны плачут, — выдохнул Корсвейн и рухнул на колени. Туманящийся взор его единственного глаза был устремлен в небо, где луны роняли огненные слезы.
XVI
Первая десантная капсула врезалась в щебнистый склон, отчего во все стороны разлетелись пепельно-серые камни. Термозащитное покрытие на корпусе еще светилось, перегревшись во время спуска через атмосферу, из воющих турбин с шипением вырывался пар. С треском, похожим на выстрелы, высвободились запорные болты, и стенки капсулы раскрылись с грубым изяществом механического цветка. Показавшиеся Темные Ангелы уже держали болтеры наготове и немедленно открыли огонь. Вторая капсула приземлилась точнее; за ней последовали третья и четвертая. Все они опустились в разных частях кратера, и вскоре рыцари заполонили всю строительную площадку.
— Какой неожиданный поворот событий, — на лице Корсвейна, скрытом под шлемом, появилась широкая и кровавая улыбка.
Тени исчезли. Севатар и Шенг скрылись так же быстро, как и появились.
Грохоча как град, с неба продолжали падать десантные капсулы. Черный цвет одних был знаком различия, у других — результатом прохождения атмосферы. Обе флотилии, оставшиеся на орбите и сейчас, несомненно, вступившие в бой, послали на поверхность своих воинов. Здесь же, на земле, Корсвейн практически ничего не мог разглядеть. По несмолкающему болтерному огню и по характерному звуку, с которым пробуксовывает цепное лезвие, натолкнувшееся на керамит, он догадывался о том, что два легиона дерутся друг с другом, но увидеть толком ничего не мог. Рукой, которая еще слушалась, он стянул с головы шлем и поморщился, когда холодный воздух прикоснулся к израненному лицу. Лев, окруженный своими закованными в черное воинами, был в столь же плачевном состоянии. Рана на затылке обильно кровоточила, и кровь жидким плащом падала на плечи. Корсвейн не представлял, как можно выжить с практически раздробленным черепом.
Керз засмеялся — или по крайней мере попытался это сделать, — но его воины уже оттаскивали его назад; в свою очередь, Ангелы оттащили прочь Льва. Шатаясь, примархи расходились, поверх голов собственных сыновей поливая друг друга проклятиями; оба обессилели и двигались с трудом из-за тяжелейших ран, и в воздухе чувствовался резкий запах их генетически божественной крови.
Двуручный меч, выпав из рук Повелителя Ангелов, вонзился в землю; Керз уже не мог поднять когтистые руки.
Корсвейн попытался подойти к своему примарху, но почувствовал, что опять медленно падает. Сильные руки подхватили его, поставили прямо, заставили сделать то, что отказывались делать мышцы его тела. Он повернул голову так, чтобы видеть уцелевшим глазом.
— Алайош, — сказал он.
— Капитан мертв, Ваша Светлость. Это я, сержант Траган.
— Тут Севатар. Остерегайся его. Клянусь, он где-то рядом. Он убил Алайоша. Я видел это своими глазами.
— Да, Ваша Светлость. Идемте... сюда. «Громовые ястребы» вот-вот прибудут. — Затем он крикнул по воксу, обращаясь ко всем, кто был еще жив: — Первый легион, отступаем!
Корсвейн ковылял, опираясь на брата, и отстраненно размышлял о том, что, наверное, умирает. Судя по ощущениям, так и есть, хотя раньше ему умирать не приходилось, и это была только догадка.
— Вы не умираете, Ваша Светлость, — теперь смеялся уже сержант Траган. Корсвейн и не заметил, что начал говорить вслух.
Последним, что он увидел, были примархи: оба почти что на коленях, оба — в окружении все большего числа своих воинов. Огрызаясь и изрыгая проклятия, Керз тянулся когтями ко Льву, но был слишком слаб, чтобы оказать сопротивление своим легионерам, которые старались оттащить его с поля боя. Лев, словно отраженный в кривом зеркале, вел себя так же, и из-за его величественности эти движения казались еще омерзительнее. С кровоточащих губ на его ангельском лице сыпались ругательства, и его собственные сыны уводили его силой.
Сквозь шум битвы Корсвейн услышал крик Севатара:
— Смерть Ложному Императору! Смерть его Ангелам в черном!
От этих слов мороз пробирал. Сколько в них уверенности. Сколько ненависти.
— Трамасский крестовый поход, — вздохнул Корсвейн. — Они правы, они все правы. Эта война только начинается.
— Ваша Светлость?
— Мой меч, — Корсвейн вытянул руку, как будто мог дотронуться до воинов противника.
— Где он?
— Потерян, — Корсвейн закрыл единственный глаз. — Я оставил его в спине примарха.
XVII
В этом сне зверь никогда не умирает.
Он видит, как тварь крадется между деревьев, прижимаясь гибким телом к земле, каждое движение — омерзительно плавное, словно в звере нет костей. Уши прижаты к черепу, когтистые лапы бесшумно ступают по снегу. Зверь охотится, увлеченно, но бесстрастно, и его мертвые кошачьи глаза блестят безжалостным голодом.
Мальчик стреляет, но промахивается.
Холодную тишину разрывает хлопок выстрела, тварь вертится на снегу, с призрачной легкостью ступая по земле и рыча на врага. Черные иглы, подрагивая, поднимаются из белого меха, более плотного на спине и шее — инстинктивная реакция защиты. Хлесткий хвост зверя двигается в угрожающем темпе, сворачиваясь и резко распрямляясь в такт сердцебиению мальчика.
На мгновение он видит то, о чем говорили старшие рыцари, то, что он сам всегда считал выдумками дряхлеющих воинов, которые приукрашивают свою меркнущую славу напускным красноречием.
Но что-то есть в черных глазах зверя, что-то помимо элементарного желания выжить. Он смотрит прямо в эти глаза и понимает: это примитивный разум, разум злой, несмотря на свою животную простоту. Это длится лишь миг; затем зверь выплескивает наружу ярость, издавая что-то между влажным львиным рыком и хриплым ревом медведя, и звук звонко разносится в холодном воздухе.
Мальчик стреляет снова. Еще три выстрела эхом отзываются в лесу, и с ветвей падают снежные шапки. Дрожащие пальцы силятся перезарядить примитивный пистолет; но в цель свою мальчик попал, и пистолет, когда-то принадлежавший его отцу, пропел свою песню смерти. Зверь теперь может только хромать, с трудом неся на лапах изуродованное, обреченное тело.
Мальчик чувствует, как массивные снаряды выскальзывают из ладони и рассыпаются по снегу. Слишком холодно: его пальцы онемели, полностью потеряв чувствительность. Он роняет и пистолет, но не из страха и не от боли — для того, что вот-вот случится, ему понадобятся обе руки.
Шепот стали — он обнажает меч почти с себя ростом, держит его обеими трясущимися руками. Зверь подкрадывается ближе, жестокий голод в глазах уступил место животной настороженности. Он умирает, но это только придает ему смелости. Его отвратительный разум знает, что теперь терять нечего. Зверь продолжает охоту, движимый только злобой. Хлопья снега медленно падают на клинок и замерзают холодными бриллиантами.
— Давай же, — шепотом выдыхает мальчик. — Давай...
Зверь прыгает; мальчик падает навзничь от сильнейшего удара в грудь, как если бы его лягнул жеребец. Он и весит столько же; извивающаяся туша прижимает к земле худое тело мальчика. В груди что-то хрустит, боль тупая, и в легкие будто насыпали сухих листьев. Он знает, что сломаны ребра, но почти ничего не чувствует. От крови, стекающей по клинку ему на руки, идет пар.
Наконец зверь затихает. Мальчик собирается с силами и считает до трех, а потом спихивает воняющую тушу на бок. Иглы все еще дрожат и испускают прозрачную жидкость. Он соблюдает осторожность, стараясь их не касаться.
Из-за того, что кровь зверя уже начала сворачиваться, рукоятка меча прилипла к пальцам. Он высвобождает руку, бросает меч в снег и достает из сапога зазубренный нож для свежевания. В ветвях над ним поют птицы, хотя птичье пение на Калибане никогда не отличается мелодичностью: хищники вызывают друг друга на бой, а падальщики каркают, предвкушая мертвечину.
А потом мир вокруг бледнеет и гаснет, но появляются и другие — настоящие — звуки: пощелкивание вентилятора в воздушном фильтре; тяжелые шаги на палубе над ним; вездесущий гул работающих двигателей. Наконец он открывает глаза.
Оба глаза. И оба видят. Он смотрит на светосферы на потолке, от которых исходит холодное свечение, улавливает едкий запах дезинфектанта, обычный для медицинских залов. Корсвейн поднимается со стоном боли и говорит:
— Воды.
XVIII
На утренней вигилии его мысли витали где-то далеко. Преклонив колени вместе с братьями и при этом двигаясь неуклюже из-за тупой боли в покрытом синяками теле, он заметил, что добиться состояния целеустремленности, лишенной сомнений, стало необычайно трудно. Склонив голову и прижав лоб к эфесу меча, Корсвейн выглядел как рыцарь, погрузившийся в прилежные размышления о предстоящем крестовом походе, но на самом деле погружен он был в воспоминания. Его мысли возвращались к планете, которая его ненавидела.
Тсагуальса.
Это название заставило его презрительно усмехнуться, но усмешку скрыл капюшон, отбрасывавший тень на его лицо. Тсагуальса, мертвый мир, который присвоили Повелители Ночи; мир, в котором примархи превратились просто в орущих друг на друга братьев; мир, где когда-нибудь будет возведена крепость, которая станет оплотом врага. Как только бдение завершилось, его окликнул Траган. Остальные рыцари один за другим покидали зал размышлений; белые сюрко, надетые поверх доспехов, не могли полностью скрыть боевые шрамы, оставшиеся у каждого на черной броне.
— Ваша Светлость, — приветствовал Траган, как только он приковылял ближе.
Корсвейн улыбнулся в ответ.
— Не надо больше так меня называть, капитан. Что-то случилось?
Как и остальные братья, Траган под белым сюрко был облачен в полный доспех; капюшон был откинут, открывая лицо с четкими, орлиными чертами.
— Нас призывает Лев.
Корсвейн проверил бы оружие, будь оно все еще при нем.
— Очень хорошо.
XIX
Как стало обычным за последнее время, повелитель Первого легиона проводил ночь, сидя на богато украшенном троне из слоновой кости и обсидиана. Опираясь на резные подлокотники, он держал соединенные кончики пальцев у самых губ. Глаза, пронзительно-зеленые, как леса Калибана, не мигая смотрели прямо, следя за мерцающим гололитическим изображением охваченных войной звезд.
Траган и Корсвейн вместе приблизились к трону. В их движениях не было и намека на синхронность: капитан обнажил меч и преклонил колени перед сеньором, и Корсвейн последовал за ним, но медленнее — его тело все еще плохо слушалось, мышцы все еще с трудом выполняли то, что от них требовалось. Лев принимал эти знаки почтения с бесстрастием, а когда заговорил, то голос его прозвучал, как раскат далекого грома — не было сомнения в его нечеловеческой природе, и бледный шрам на смуглой шее никак не мог смягчить его интонации.
— Встаньте.
Они подчинились. Корсвейн держался напряженно и скрестил руки на груди; в отличие от остальных, его доспех украшала белая шкура, наброшенная на спину. Клыкастая голова зверя, которому когда-то принадлежала шкура, покоилась на наплечнике, скрепляя этот импровизированный плащ.
— Вы звали нас, сеньор?
— Да. — Лев даже не пошевелился. — Установлена связь с имперскими силами.
— Новые приказы? — спросил Корсвейн, чувствуя, как быстрее забилось сердце. — Нас призывают?
— Ни то и ни другое. Мы продолжим Трамасский крестовый поход, пока эти системы не станут нашими. Само выживание Империума зависит от того, чего мы добьемся среди этих далеких звезд. Нет смысла защищать Терру, если вся остальная империя обратится в пепел.
— Я не понимаю, сир. Кто именно с нами связался?
Лев покачал венценосной головой, не отводя взгляда от гололита. В его глазах отражалось свечение, которое исходило от звездных скоплений и планетных систем, а голос был необычно мягок:
— Мы связались с несколькими из моих братьев и их легионами. В первый раз с тех пор, как мы расстались с Волками.
— Так это Волчий Король, сир? — Корсвейн и не пытался скрыть неприязнь. Прощание Ангелов и Волков едва ли можно было назвать братским.
— Нет, Кор. Сигнал пришел от Гиллимана и наших кузенов в Тринадцатом легионе. Повелитель Ультрамара знает, что мы не можем добраться до Терры, и, судя по всему, хочет, чтобы мы присоединились к нему.
Прежде чем воины ответили, Лев прищурил по-калибански зеленые глаза. «Империум в своей бесконечной жажде власти взрастил не воинов с человеческой добротой в сердце — он создал ангелов с сердцами холодными, как сталь». Он поднялся с трона и двинулся вокруг гололитического стола, глядя, как планеты вращаются вокруг своих солнц.
— Сыны мои, — улыбнулся он, и в этой улыбке не было и тени теплоты. — Кажется, Хорус не единственный, кто возомнил себя наследником империи.
Две враждующие армии, разбросанные по всему бело-эбеновому полю, немигающе смотрели друг на друга. Они начали с идеального построения и аккуратных рядов; знамена почти не качались на слабом ветру, а лица бойцов в первых рядах были тверды, как камень. С круглых постаментов на поле боя взирали их повелители и духовные лидеры: император и императрица, стоявшие бок о бок, всем видом демонстрировавшие непоколебимость своей власти и готовность идти ради победы до конца.
Но как это часто бывает в войне, сколь гениальные стратеги на ней бы ни командовали, весь порядок вскоре был уничтожен, и воцарился хаос. Ибо в конфликте можно быть уверенным только в одном: рано или поздно все закончится хаосом.
Война расползлась по суровой, неподатливой земле. Единственным возможным итогом было поражение одной из сторон. Рев горнов еще не утих, но кровь уже начала литься, когда один из генералов заговорил.
– Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? – спросил Фулгрим.
Фениксиец сидел, оперевшись на спинку стула, и разглядывал Ферруса, отделенного от него набором изящно вырезанных игровых фигур. Он заинтересованно сощурился и подался вперед, чтобы оказаться на одном уровне с братом, который сгорбился над доской, планируя следующий ход.
В отличие от более строго выглядящего брата, Фулгрим был одет в широкое одеяние из переливающейся фиолетовой ткани, а серебряные волосы свободно падали на плечи. У заостренных пальцев, рядом с доской, стоял кубок слоновой кости, гравированный причудливыми символами. Фулгрим отпил из кубка, что, по-видимому, придало ему энергии, и сказал:
– Мне кажется, ты считаешь себя тетрархом. Я прав?
Он повертел в пальцах фигуру, изображавшую дивинитарха. Она представляла собой слепую провидицу с надвинутым капюшоном и служебным посохом с символом зрачка посередине буквы «I». Точнее, йоты из древнегреканского.
Феррус не поднял на него взгляд, все внимание сосредоточив на фигурах.
– Пытаешься меня отвлечь, брат? – добродушно спросил он.
Тон голоса не соответствовал его облику. Феррус был облачен в медузийские боевые доспехи – черные, как похоронный саван, тяжелые и неуязвимые на вид. Волосы были коротко подстрижены, а лицо выдавало не больше эмоций, чем камень.
Фулгрим откинулся назад, и свет от люминесцентной сферы наверху выхватил фарфоровую гладкость кожи на лице и шее. Длинные блестящие волосы коротко вспыхнули под мягкими лучами.
Там, где кончался свет, была лишь тьма. Из-за нее определить точный размер помещения, в котором они играли, не представлялось возможным. Однако низкий свист, отдававшийся эхом в прохладном воздухе, указывал на то, что оно было по меньшем мере широким залом или галереей.
– Вовсе нет, – ответил он, но едва заметный изгиб губ выдал ложь. – Я просто интересуюсь: император или тетрарх?
– Почему бы не примарх? – отозвался Феррус, поднимая наконец на Фулгрима задумчивый взгляд холодных глаз, напоминавших кремень или огненно-ледяной обсидиан. – Ведь мы примархи, разве нет?
Феррус сделал ход, хитроумно выведя во фланг своего последнего экклезиарха. Он подался назад, сложив руки на груди, и принял довольный вид.
Фулгрим засмеялся с искренним, теплым дружелюбием, которое так редко испытывал вне общества своего брата.
– Тебе следует получше скрывать свои намерения, Феррус.
– Правда? – Намек на улыбку появился было на лице Ферруса, но быстро уступил место прежним суровым линиям. – Кто носит маску лучше, чем Горгон, брат? – поинтересовался он. – Просвети меня.
– И кто кого теперь пытается отвлечь?
Феррус не ответил, просто указав на доску рукой в латных перчатках.
Фулгрим слегка помрачнел, обратив на них внимание, но быстро пришел в себя. «Кто надевает броню для мирной стратегической игры?», – подумал он, но невысказанные слова были полны такого гнева, что окружающие тени будто начали испуганно отдаляться. И латные перчатки? Какое дилетантство.
– Неужели тебя не сердит, – произнес он вслух, обращаясь к Феррусу, – это прозвище? Горгон. Уродливое создание, монстр из греканских мифов, столь отвратительный, что один взгляд на него превращал людей в камень.
Феррус коротко рассмеялся.
– Я считаю его комплиментом. К тому же я действительно уродлив.
Они вместе посмеялись его самокритичному ответу. Такова была крепость их братских уз: только в присутствии Фулгрима Феррус мог сказать подобное, мог вести себя так непринужденно.
Тем не менее Феррус счел необходимым обосновать ответ. Этого требовала его натура.
– Мои враги каменели от страха при одном лишь моем взгляде, – сказал он, вздохнув. – Если б только все битвы было так легко выиграть.
– Да... – задумчиво отозвался Фулгрим, почти забыв про доску. – Если бы.
Он опять подался вперед, собираясь отпить из кубка, но к своему неудовольствию заметил, что тот уже пуст.
– Мы с тобой друзья, да? – спросил он.
Вопрос Фулгрима заставил Ферруса скептически нахмуриться:
– Разве я не выковал для тебя меч, брат?
– То есть дружба заключается в выковывании мечей?
– Не могу представить себе большего знака доверия, – ответил Феррус с честностью столь простой, что Фулгриму было тяжело ее видеть. – Мы воины, а потому должны быть уверены в оружии, с которым идем в бой. Я бы не взял клинок, на который всецело полагаюсь, от кого попало.
– И ты доверял мне?
Феррус озадаченно нахмурился:
– Доверял?
– Доверяешь. Ты мне доверяешь.
– Ты мой брат, Фулгрим. Конечно я тебе доверяю.
– И всем остальным нашим братьям тоже?
Горгон показал свое настоящее лицо – каменное и суровое, и неожиданно столь мрачное, что свет вокруг, казалось, потускнел.
– Ты ведь знаешь, что нет.
Фулгриму вспомнилось несколько имен. Керз, Магнус, Джагатай...
– Значит, наши узы крепче прочих, – сказал он, расслабившись.
– Такие встречаются редко, как руды Медузы.
Фулгрим тепло улыбнулся, на мгновение забыв, где находится.
– Как, по-твоему, люди вроде нас смогли стать такими близкими друзьями, несмотря на всю непохожесть наших натур?
– Мы не простые смертные люди, Фулгрим.
Феррусу всегда нравилась эта мысль – идея, что он стоит выше их, что он не обычен.
Но так ли сильно отличается мой взгляд на это?
– Ты же понимаешь, о чем я.
Феррус виновато склонил голову.
– Разве наши натуры непохожи?
Ты прав, похожи. Я – хозяин своей, а ты...
– И, в конце концов, разве крепость дружбы определяется сходством? Вулкан и я – оба кузнецы, пусть наши подходы и различны. Я уважаю его мастерство, но я не предпочел бы его общество твоему.
Фулгрим опять откинулся на спинку стула, явно довольный.
– Ты благороден, Феррус. Я хочу, чтобы ты это знал.
Феррус улыбнулся, повеселев.
– А ты до сих пор медлишь с ходом, брат.
– Просто тешу твою гордость.
Фулгрим сделал свой ход, поместив гражданина на уязвимую позицию. Замысел был очевиден, Феррус разгадает его без труда. Но закрытость игры прятала вторую угрозу.
Поле боя было круглым – что являлось распространенным вариантом – и делилось на секторы, которые в свою очередь состояли из колец, соединенных дугами, определявшими форму доски. Шесть спиц выходили из центрального кольца. Фигуры двоих примархов в данный момент располагались вокруг него, но не все были видны. Термин «закрытая доска» означал, что часть фигур, заданных перед игрой, оставалась в резерве. В процессе игры они изображались в качестве простых «граждан» до тех пор, пока сами не открывались или не убивали другую фигуру.
Дивинитарх был единственным способом выявить сущность закрытых фигур. Феррус пожертвовал своим в начале игры, посчитав, что с тактической точки зрения будет выгоднее вывести тетрарха на хорошую позицию.
Фигура воина в доспехах, который салютовал мечом, поднятым к забралу, своей манерой немало походила на самого игрока.
Когда Фулгрим убрал руку от гражданина, Феррус насмешливо фыркнул.
– Меня так просто не спровоцируешь.
Фулгрим поджал тонкие змеиные губы, но, поразмыслив над словами брата, удержался от очевидного выпада. Вместо него он вернулся к прошлому вопросу:
– Ты так и не ответил. Император или тетрарх?
Феррус, поглощенный игрой, улыбнулся.
Приятно видеть его в таком расслабленном состоянии.
Фулгрим внимательно посмотрел на него.
Угловатые скулы. Линии тяжелых бровей, морщины над ними, подобные разломам в скале лица. Массивная челюсть, покрытая темной щетиной. Мощная шея. Уши как у боксера: уродливые, небольшие, неправильной формы. Немного неестественный цвет лица из-за долгих часов в кузнице. Пронзительный, всегда оценивающий взгляд. И каждый волос, каждый крепкий зуб, каждая морщинка и каждый шрам...
– Судьба слепца – это стратегия, больше подходящая для игр против новичков, брат, – произнес Феррус своим характерным мощным баритоном. И опять передвинул тетрарха.
– Новичков или самонадеянных педантов... – пробормотал Фулгрим.
– И кто же я?
И тот и другой. Ни тот ни другой.
– Давай посмотрим.
Фулгрим подвел своего дивинитарха к безликому Гражданину, и Феррус был вынужден раскрыть его.
– Крепость, брат? Как интересно.
– Неужели?
– Вот только каждый раз, как мы играем, ты предпочитаешь атакующую стратегию.
Поглощенный игрой, Феррус проигнорировал его слова и передвинул крепость вглубь доски, к центральному кольцу.
– Какая агрессия, – одобрительно закивал Фулгрим и сделал свой ход.
Тратя на обдумывание ходов все меньше и меньше времени, Феррус выбил из игры экклезиарха, только что выставленного вперед Фулгримом, и на его лице вспыхнуло предвкушение грядущего триумфа.
Фулгрим забарабанил тонкими пальцами по краю стола. Потеря экклезиарха, очевидно, расстраивала его планы. Секунды шли, а он бездействовал.
– Знаешь, почему игра называется «регицид»? – спросил он, поглаживая костяную башенку своей белой императрицы – сильнейшей, но безвластной.
– Мне все равно, – резко ответил Феррус. – Хватит тянуть время, ходи.
– Терпение, брат, – упрекнул его Фулгрим. – Неужели со времен Народной прошло так много времени, что ты разучился быть терпеливым?
Феррус, судя по его виду, опять готов был сорваться, однако он расслабился и примирительно поднял руки в латных перчатках. И вновь Фулгрим обратил на них внимание и был вынужден сдерживать гневный тик под правым глазом. В холодном воздухе послышалось тихое шипение.
– Что это было? – отреагировал Феррус на звук.
– Ничего. Просто протоколы атмосферной циркуляции.
Впервые с начала игры Фулгрим перевел взгляд со стола на тьму за ним. Он предпочитал такое освещение – особенно во время игры, – поскольку оно помогало сосредоточиться. Тусклый свет лампы заливал столик и игроков болезненно-желтым. За пределами слабого ореола виднелись чьи-то тени, наблюдавшие за ходом войны. Они не двигались, поглощенные игрой, которая достигла кульминационного момента.
– Смерть монарха, – ответил Феррус, возвращая внимание Фулгрима к себе. – Вот что это значит.
– Оно также означает смерть императора, – добавил Фениксиец, взяв себя в руки и передвинув императрицу. – Более того, справедливую и законную казнь вышеупомянутого монарха после суда. – Он облизнул губы, и шорох воздушной циркуляции ненадолго усилился. – Интригующая идея, правда?
– Возможно, – сказал Феррус, возвращаясь к доске.
Ловушка захлопывалась; по напряженному выражению его лица было видно, что он это понимает. Однако оно также показывало, что он лишь знает о ее существовании – но не видит, где она скрыта.
Все еще так слеп...
Передвинув императрицу, Фулгрим оставил императора без защиты.
– Да, – продолжил он. – Интригующая допущением, что над императором могут властвовать те же законы и правила, которые сковывают обычных людей. Что подобному существу можно причинить вред, и это будет считаться справедливым и законным.
– Думаешь, так быть не должно?
– Я думаю, это подразумевает, что лидер или даже отец может иметь изъяны.
– У всех людей есть изъяны – они и делают их людьми. А способность разглядеть изъян в себе и исправить – признак людей великих. Такой самоанализ свойственен лишь хорошим лидерам.
«Какая ирония», – хотел сказать Фулгрим, но вместо этого заметил:
– И кто теперь тянет время, брат? – сознательно использовав против Ферруса его собственное обвинение в надежде получить психологическое преимущество.
– Я не тяну время. – В Горгоне вновь начал разгораться гнев, судя по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.
– Так действуй.
– Ты торопишь меня в надежде, что я ошибусь.
Тебя незачем подстрекать, дорогой брат.
Закованная в латную перчатку рука Ферруса замерла над тетрархом. Один угловой ход – и он убьет аналогичную фигуру в армии Фулгрима. Такой ход назывался «Мечелом», и в данной версии регицида превращал победившего тетрарха в примарха – фигуру куда более маневренную и, следовательно, мощную.
– Ты что-то скрываешь, – сказал он, все еще колеблясь.
– А ты ведешь себя совсем не так, как должен, брат, – прорычал Фулгрим, оскалившись.
Феррус, казалось, не обратил внимания. Он не сводил глаз с доски и терзался сомнениями.
– Следует ли мне убить его?
Сколько раз я задавал себе этот же вопрос?
После этого хода Феррус должен будет выдержать пока неизвестную атаку Фулгрима, но теперь уже с еще одним примархом в армии. Он внимательно осмотрел доску, но признаков опасности не нашел.
– Ничего у тебя нет... – с улыбкой пробормотал он. – Ты, как обычно, четкой стратегии предпочитаешь уловки.
– Так покажи мне свою, – предложил Фулгрим. – Но сначала ответь на мой вопрос. Ты тетрарх или император?
Феррус взглянул на него воинственно и вызывающе.
– Никто не может быть Императором, кроме самого Императора, – объявил он и, выдвинув своего тетрарха вперед, взял им противостоящую фигуру и заменил его примархом. – Во время игры я ассоциирую себя с тетрархом.
Вот он – брат, которого я знаю.
– Не притязающим на власть, живущим только чтоб служить, – сказал Фулгрим.
– Именно так.
– А теперь ты примарх.
– И опять – да. Твой ход, брат.
– Открывший свое истинное лицо.
– Разве это недостойно? – спросил Феррус, но не сумел скрыть гордость.
– Вовсе нет. Ты слишком прямодушен для притворства, дорогой брат.
Это было ошибкой. Фулгрим не собирался произносить эти слова вслух. Возможно, он не так хорошо контролировал ситуацию – и себя, – как думал?
Феррус раздраженно нахмурился.
– Это еще что значит?
Произнесенные слова не взять обратно, потому Фулгрим не стал отступать. Он указал раскрытой ладонью на доску с идущей игрой. Сделав последний ход, Фениксиец ответил с едва слышной печалью в голосе:
– Что ты не способен увидеть правду, когда она прямо перед тобой.
Гражданин, вставший рядом с новым примархом Ферруса в сделанном только что ходе, оказался экклезиархом. Оба дивинитарха Фулгрима и его второй экклезиарх тоже находились рядом. Они не могли одолеть примарха, ибо его правила хода и их относительное расположение такой возможности не давали. Но они могли сделать кое-что другое.
Феррус округлил глаза, заметив наконец ловушку.
– Не успел, – тихо сказал он. – Не успел...
Да, ни он, ни ты. И оказался слишком слаб...
Фулгрим на мгновение замер, не уверенный, откуда взялась эта мысль, но быстро пришел в себя.
– Это, – сказал он, постучав по груди в том месте, где колотилось сердце, – тебя и погубило. Ты слишком опрометчив, слишком горяч. Ты жертва своего гнева и своей самонадеянности. Как ты можешь быть столь нетерпелив, Феррус? Ты говоришь про изъяны, про качества великих людей. Но разве мы не велики? И не должны ли в таком случае видеть присущие нам недостатки? Ты их видишь?
У Ферруса не было ответа. Он лишь молча глядел него, ничего не понимая.
Вторая ошибка.
Фулгрим кипел от недовольства, но уже не мог остановиться.
– Брат, почему ты меня не послушал? – спросил он. – Такие крепкие узы сковали нас после Народной. Ты был Разящим огнем, а я был Сокрушителем наковален. Во что теперь превратились эти благородные орудия и идеалы, которые мы преследовали, создавая их?
Феррус поднял взгляд от стола; его сердце словно сжала ледяная рука.
– Гамбит предателя? – спросил он – не потому, что не узнал стратегию, а так как не мог поверить, что Фулгрим использовал ее против него.
Гнев. Его сидящий перед Фулгримом Феррус понимал.
– Ты выглядишь раздраженным, брат, – прошипел Фениксиец.
– Потому что ты пытался перетянуть меня на другую сторону!
– И мне это удалось, Феррус. Ты сражался, проливал кровь, создал себе мощное орудие, а теперь оно мое.
Феррус толкнул столик, ударив им Фулгрима в живот, и вскочил.
– Брат! – Фулгрим тоже отодвинулся и попытался изобразить удивление.
Он опять ломается под грузом воспоминаний. Совсем как раньше.
– Ты смеешь... – процедил Феррус. Он ударил кулаком по доске, роняя фигуры.
– Смею что? Мы всего лишь играем товарищескую партию.
– Смеешь это? – Феррус стиснул челюсти. Фулгрим слышал, как он с ненавистью скрежещет зубами, но пока решил не вставать.
– Чем я тебя оскорбил? Сядь, пожалуйста. – Он указал на стул Ферруса, но тот был перевернут и отброшен в сторону. – Вернись к игре.
– Твоей игре, – зарычал Феррус. – В которой ты будешь пытаться сманить меня. Я – преданный сын Императора. Каким был и ты.
Он потянулся к оружию, но не нашел ни ножен на поясе, ни молота на спине.
– Сокрушитель наковален теперь у Пертурабо, – печально сказал Фулгрим. – Он зол на меня даже больше, чем ты, брат, как бы сложно тебе, полагаю, ни было в это поверить.
Жесткое лицо Горгона, безрезультатно пытавшегося понять, о чем говорит Фулгрим, прорезали сейсмические трещины.
– Где Пертурабо? – рявкнул Феррус. – Где мой молот? Отвечай!
«Обман раскрыт», – произнес в голове Фулгрима голос, вмешивавшийся в его последние мысли.
– Согласен, – печально пробормотал Фулгрим.
– С чем? – резко спросил Феррус.
– С тем, что этому пришел конец. – Фулгрим взглянул на тени и на стоявший там силуэт. – Я в тебе очень разочарован, – тихо проговорил он, после чего перевел свои змеиные глаза обратно на Ферруса. – А вот ты...
Феррус, казалось, не понимал.
– Объяснись.
Фулгрим подчинился, произнеся четыре слова, рассеявшие ярость Горгона и оглушившие его.
– Ты не мой брат.
Фулгрим резко схватил регицидный столик обеими руками и отшвырнул в сторону. Фигуры застучали по полу: императоры и граждане были низведены и уничтожены в мгновения. Игра закончилась, и Фулгрим предстал во всей своей дьявольской красоте.
Феррус отступил, когда второй примарх выпрямился в полный рост, поднимаясь высоко над ним.
– Чудовище... – выдохнул он.
Ответ Фулгрима представлял собой злобное шипение:
– Я предпочитаю слово «вознесшийся».
Тот, кого Феррус когда-то знал как воплощение абсолютного совершенства, как прекрасного царя-воина Хемоса, превратился в отдаленное подобие былого идеала.
Кожа приобрела лиловый оттенок, а вдоль змеиного тела бежали чешуйчатые гребни. Верхняя часть торса и лицо оставались почти такими же, как раньше, вот только глаза стали змеиными и пронзительными, и рот, казавшийся порой неестественно большим, был полон острых иглоподобных зубов. Ног у него больше не было: какая-то жуткая алхимия соединила их, и фехтовальный танец уступил молниеносным броскам ядовитой змеи.
Фулгрим хорошо знал свой облик. Он нередко нарциссически изучал его в многочисленных зеркалах. Лицезрел в мерцающем отражении вражеской крови. Замечал в глазах тех, кого собирался убить.
Он был смертоносен. Он был прекрасен.
Он был совершенен.
В отличие от этой убогой особи.
Феррус уже почти справился с отвращением и сжал кулаки.
– Это бесполезно, – равнодушно бросил Фулгрим и метнулся к нему.
Феррус взревел, когда тот вцепился зубами ему в горло и сомкнул пасть. В панике Горгон схватил Фулгрима за верхнюю и нижнюю челюсти и попытался их развести.
Кровь с еще большей силой захлестала из его сонной артерии, и Фулгрим начал кашлять. Горгон крепко держал челюсти, скривившись от боли и ненависти. Фулгрим ударил его когтями, оставив в броне глубокие царапины, однако Феррус по-прежнему отчаянно отказывался сдаваться.
Словно укротитель, смиряющий зверя, он перенес вес на ногу и опрокинул Фулгрима на спину, отчего монстр закорчился и зашипел.
– Теперь я вспомнил... – прорычал он, дополняя холодную, железную ненависть пылающим медузийским гневом, – твое предательство.
Он медленно развел челюсти Фулгрима, словно сомкнутые клещи.
– Трус!
Фулгрим заизвивался, неспособный говорить, пораженный мыслью, что вероятность получить значительные повреждения отнюдь не исключена. Он изогнулся, пытаясь высвободиться, но Феррус не отпускал.
– Надо было убить тебя на Исстване, – сказал Феррус. – Надо было...
Он действительно помнит. Все помнит, как Фабий и обещал.
– Я... – Феррус замер, ослабил хватку и непонимающе уставился на существо, в которое добровольно превратился его брат.
Он помнил слишком много.
– Ты пытался, – горько сказал Фулгрим, глотая звуки.
Резко изогнув змеиное тело, Фулгрим скинул с себя Ферруса. Тот покачнулся, рухнул на колено, но далеко не отодвинулся. Он скользнул рукой по полу, пытаясь удержаться от падения, и наткнулся на чей-то бронированный ботинок. Ничего не понимая, он обернулся и всмотрелся в тени.
Там кто-то был. Узнав силуэт, Феррус перевел взгляд на брата.
– Что это? – спросил он, борясь с противоречивыми эмоциями.
Фулгрим выпрямился и ударил ошарашенного брата шипастым хвостом, пробив металл, недавно истонченный когтями, и пронзив сердце.
– Думаю, это желание примириться с прошлым, – ответил Фулгрим с тихой обреченностью. – А иногда – пытка.
И Феррус Манус, Горгон и примарх Железных Рук, погиб.
Опять.
Фулгрим разглядывал труп, будучи не в силах скрыть отвращение.
– Он был несовершенным. В который раз ты уже подвел меня, Фабий?
Наблюдавший из теней силуэт встревоженно шевельнулся.
– Повелитель... – начал хриплый подобострастный голос.
– Не отвечай, я сам знаю.
В альковах и на купольном потолке с идеальной синхронностью зажглись осветительные сферы. В их резком сиянии стали видны тела. Огромные, закованные в броню тела примархов. Трупы примархов. Медная вонь их пролитой и остывавшей крови была почти невыносима. Фулгрим приказал закачивать в зал консервационные составы, чтобы скрыть запах, но при виде тел ощущения вернулись.
Феррус Манус лежал мертвый. И десятки его несовершенных клонов валялись на полу молчаливыми, искалеченными зрителями. Фулгрим разочарованно окинул их взглядом.
Гололитическое изображение апотекария Фабия мерцало неподалеку, но света не отбрасывало, чтобы он мог наблюдать, не мешая примарху. Фабий давно научился носить на морщинистом лице маску равнодушия, скрывающую эмоции, однако сейчас было видно, как он рад, что не стоит в присутствии Фулгрима на самом деле.
Кузнец плоти был одет как обычно. На пурпурно-золотую броню он накинул плащ из грубой кожи, а к спине крепилась смертоносно выглядящая конструкция. Конечности хирургеона были сложены, но многочисленные инструменты, диффузоры и шприцы виднелись все равно.
– Это непросто, повелитель, – глядя на примарха из-за спутанных грязно-белых волос, попытался он снова, воспользовавшись его рассеянным состоянием. – И порченые образцы дают несовершенные результаты. – Он сделал паузу, чтобы облизнуть сухие, трупные губы. – Как видите, клонирование такого существа, как примарх... Чтобы довести этот процесс до совершенства, требуется научный гений, сравнимый с императорским.
В нескольких метрах стоял совершенно целый мраморный столик с аккуратно установленной доской для регицида. Последний. Фулгрим расположился за ним, скрыв гигантское змеиное тело, как располагался уже много раз.
Неизменность была очень важна, как сообщил ему Фабий. Это был единственный способ отслеживать многочисленные переменные факторы. Незначительные вариации дадут более корректные результаты.
– Твоя гордыня чувствуется из другого сектора, Фабий.
Фабий поклонился.
– Это сложно, но не невозможно.
– Тогда почему у него такие руки? – рявкнул Фулгрим. – Они были подобны ртути, а не закованы в броню. Он должен быть совершенен! Фабий, он мне нужен. Нужен. Я был узником в собственном теле, когда Феррус погиб. Я должен поговорить с ним. Должен сказать ему...
Он замолчал.
– Провести репликацию непросто, – произнес апотекарий, разрушая непродолжительную тишину своими неловкими оправданиями. – Как я уже сказал, порченые образцы...
– Крови с моего клинка должно быть достаточно!
– Да, повелитель, но проблема заключается...
– Помолчи. Мне надоело. – Фулгрим презрительно усмехнулся гололитическому изображению: – Ты мерзкое создание, Фабий. Сколько же в тебе желчи.
– Как вам угодно, повелитель. Вы готовы к новой попытке?
Фулгрим отрывисто кивнул и свет начал гаснуть, пока не осталась только лампа над регицидным столом, в то время как остальная часть зала погрузилась в темноту. Из-под пола раздался звук поворачивающихся шестеренок и работающих сервоприводов – звук пришедшего в работу гигантского механизма. Следом открылся люк, достаточно большой, чтобы пропустить массивного человека в черной броне, сидевшего на непримечательном стуле.
Платформа доставила клона в зал, закрыв собой весь люк, и Феррус открыл глаза.
– Брат, – тепло произнесло существо; лицо его осветилось узнаванием. – Ты готов сыграть со мной?
«Готов», – прошипел голос в голове Фулгрима.
Разве я не лишил тебя голоса?
Лишить меня голоса тебе не проще, чем лишить голоса себя, дорогой носитель.
Ты мой раб.
Пока...
Фулгрим сжал кулак, но демону придется подождать. Его появление не удивляло. Он имел к происходящему не меньшее отношение, чем сам Фулгрим и его брат.
Феррус, судя по его виду, не заметил паузы: его сознание находилось в ментальном стазисе, пока Фулгрим не указал на доску. Фениксиец улыбнулся, когда Феррус опустил взгляд, раздумывая над следующим ходом.
– Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? – спросил Фулгрим, и игра началась.
Опять.
Фабий, в отличие от большинства своих братьев, обществу других предпочитал одиночество. Он всегда считал, что обладает уникальной для Детей Императора патологией: свежуя очередной объект или разводя в стороны его плоть, дабы обнажить хитроумную систему внутренних органов, он знал, что это не цель, а путь к ней. Знание и понимание отделяли его от более... зацикленных на себе братьев.
Фабий жаждал ощущений. Он жаждал испытать все, но только чтобы это не прекращалось. Также он знал, что его великое дело потребует немало времени. Возможно, столетия и тысячелетия – несмотря уже на достигнутый прогресс.
Возвращение на «Гордость Императора» ограничило его «свободу» экспериментировать, наложило ограничения, отсутствовавшие на «Андронике», но корабль был большим, а у Фулгрима и без того хватало дел. Судя по его нынешней увлеченности идеей с Горгоном, пока что Фабий мог действовать практически безнаказанно.
Если будет осторожен.
Для зала, где он работал сейчас, секретность была особенно важна. Чтобы войти в него, требовался генный ключ, который Фабий менял раз в несколько циклов. Он также располагался на нижних палубах корабля, не был указан на схемах и не отражался в показаниях ауспика. Мертвая зона – во всех смыслах.
Ироничность термина позабавила апотекария. Он улыбнулся, и его жуткая улыбка отразилась в стекле контейнеров, содержимое которых он изучал.
В одном находился уродливый мутант с небольшими крылоподобными отростками из хрящей и тонкой кожи. Он хныкал, без конца захлебываясь в солоноватом растворе и ничего не видя. У другого органы располагались снаружи, и красноватая жижа заливала дно контейнера, по стеклу которого он бессильно молотил иссохшими кулаками. Здесь были десятки образцов – на самых разных ступенях развития и генетической нормальности.
Феррус не был первым, хотя его удалось развить больше всего. Не станет он и последним.
Контейнеры, выставленные вдоль лабораториума, вызывали ассоциации с какой-то жуткой галереей. Пройдя мимо них, он остановился у крайнего.
Внутри лежал младенец, свернувшийся калачиком и спящий в теплоте и безопасности амниотической смеси. На маленькой пояснице ребенка виднелась хтонийская отметина.
– Спи, – прошипел Фабий дремлющему младенцу, подобно мрачной няньке, – ибо когда ты проснешься, галактика будет уже совсем другой.
Железо внутри. Железо снаружи. Железо повсюду. Галактика пронизана его холодом. Знаете ли вы, что Святая Терра состоит в основном из железа? Наша родина Олимпия тоже. Большинство обитаемых планет и лун состоят из него. Истина в том, что мы – Империум железа. Умирающие звезды сжигают железные сердцевины. В это время тяжелые металлические ядра молодых миров создают пространства, которые защищают жизнь – иногда человеческую – от разрушающего сияния таких древних звезд.
Смысл империи – не просто в количестве завоеванной земли. Каждый Железный Воин знает это. Ее смысл – в сердцах, которые бьются во имя общей цели, стучат в унисон в космосе. В крови, которая проливается из тел наших Легионес Астартес, красная из– за железа и непокорности судьбе. Это – железо внутри, и мы можем ощутить его металлический привкус, когда вражеский клинок или пуля выводят нас из строя. Тогда железо внутри становится железом снаружи, как и случилось в тот день – день, который, как мы сейчас понимаем, стал началом Великой осады Малого Дамантина...
Кузнец Войны шагнул на наблюдательную платформу, и толстый решетчатый пол застонал от шагов его бронированных ног. Керамитовые плечи Железного Воина сгорбились под грузом ответственности, словно космодесантника тяготило нечто гораздо большее, чем вес доспеха «Тип III». Он пересек платформу с решимостью полубога, но то, как его клепаные перчатки сжали внешние перила, выдавало опасение, что он мог и не преодолеть это пространство вовсе. Гигант заскрежетал, вынужденный остановиться.
Резкий кашель сотряс глубины его бронированной груди, она тяжело поднималась и опускалась с каждым измученным, прерывистым вздохом. Часовые Имперской Армии из 9– го охранного полка Ангелов Адамантифрактов смотрели на мучения Кузнеца Войны, не зная, что им делать. Один даже вышел из строя и приблизился, опустив расширенное дуло тяжелого карабина и протянув руку в чешуйчатой перчатке.
– Милорд, – заговорил солдат в маске, – может мне послать за вашим апотекарием или Железным Палатином…
Лорд Барабас Дантиох остановил адамантифракта, предупреждающе выставив ладонь. Пока Кузнец Войны боролся с приступом кашля, один палец сменил всю пятерню.
Затем, даже не глядя на солдата, огромный Легионес Астартес выдавил: – Отставить, солдат.
Тот отошел, и легкий ветерок пробежался по изорванному плащу Железного Воина с мозаикой из черных и желтых шевронов. Ткань скользила по застывшему великолепию его силового доспеха; тускло блестевшую броню покрывали ржавчина и следы преждевременного износа, придававшие доспеху коричневый оттенок. Дантиох не носил шлема. Лицо и череп были заключены в железную маску, изготовленную самим Кузнецом Войны. Лицевая пластина была сработана с грубой красотой, отражая отличительный знак легиона – эмблему железной маски, украшавший его наплечник. Маска лорда Дантиоха была угрюмой личиной, на которой застыло выражение суровой стойкости, с решетчатыми прорезями для рта и суровых темных глаз. В галереях и на стенах ходили слухи, что Кузнец Войны носил маску с тех пор, как вытащил ее раскаленной из горна, придал форму вокруг своего бритого черепа, после чего погрузил голову и железо в ледяную воду, навсегда закрепив кованый металл вокруг таких же мрачных черт лица.
Сжав поручни платформы, Дантиох поднял голову меж сутулых, массивных плеч и жадно впился взглядом в безумную гениальность своего творения. Шаденхольд(1): неприступная крепость, построенная по уникальному и смертоносному плану, названная в честь бедствий, за которыми Дантиох и его Железные Воины смогут наблюдать, если какая– нибудь вражеская армия будет достаточно глупа, чтобы напасть на твердыню. В ходе приведения к Согласию согласно стратегии Императора и его священному декрету на тысячах планет возводились тысячи бастионов и цитаделей, откуда организаторы Великого Крестового похода могли бы следить за своими завоеванными владениями и новыми вассалами постоянно расширяющегося Империума. Многие из этих галактических фортов, замков и крепостей были спроектированы и построены братьями Дантиоха – шла ли речь о захвате крепости или ее защите, IV Легион не знал равных в искусстве осадной войны. Тем не менее, галактика не видела ничего подобного Шаденхольду – в этом Дантиох был уверен.
Под маской бледные губы командира Железных Воинов бормотали Нерушимую литанию:
– Владыка Император, сделай меня орудием твоей твердости. Где тьма бесконечна, благослови наши стены холодным презрением; где глупые враги слабы, прикажи нашим рядам наступать; где есть ужасное сомнение, позволь править решимости…
Кузнец Войны наделил Шаденхольд всеми современными укреплениями: концентрическими горнверками; блокгаузами и зонами поражения; орудийными площадками и смертоносными башнями. Крепость представляла собой исполинский образец осадного искусства 30– го тысячелетия. Однако для Дантиоха на первом месте стояла дислокация. Без естественных преимуществ в материалах, высоте и особенностях окружающей обстановки все другие архитектурные задачи были просто неважны. Крепость, построенная в стратегически уязвимом месте, была обречена на падение. В самом начале Согласия многие собратья Дантиоха из других Легионов познали эту истину на собственном опыте. Даже у Имперских Кулаков были неудачи.
Дантиох возненавидел Малый Дамантин с того момента, как ступил на эту ужасную скалу и тут же ощутил, что это чувство взаимно. Планета словно не желала видеть его здесь, и тактическое чутье Кузнеца Войны сразу отреагировало на это: он мог использовать враждебность окружающей среды Дамантина в свою пользу. Маленький планетоид был расположен в плотном поле вращающихся обломков камня, металла и льда, из– за чего с самого начала казался несформировавшимся и опасным. Крейсеры 51– й Экспедиции, доставившие сюда Кузнеца Войны и его Железных Воинов, с трудом преодолели поле. Хотя планета обладала приемлемой гравитацией и приповерхностным слоем кислорода, что делало возможным создание аванпоста, на ней бушевал адский шторм ураганных ветров, хлестали молнии, а небо затягивал покров сильно коррозийных, кислотных облаков. Ничто не жило на ней: ничто не могло выжить на поверхности. Кислотная атмосфера разъедала орудия и броню, как голодный зверь, быстро сдирая ее слой за слоем, пытаясь уничтожить кожу и мягкие ткани тел Легионес Астартес под ней. Даже обладая самой крепкой броней, можно было рассчитывать протянуть на поверхности считанные минуты.
В результате единственной дорогой вниз было отвесное пикирование на «Грозовых птицах» – и то если пилот был достаточно опытен, чтобы пробиться сквозь слой облаков и войти в один из узких, бездонных карстовых колодцев, которые пронизывали скалистую поверхность. Из– за какого– то природного каприза на ранней стадии формирования Дамантина планетарная кора изобиловала воздушными карманами, полостями и огромными открытыми пространствами, образуя пещерную систему, потрясающую своими размерами и запутанную до безумия. Дантиох выбрал самый центр этого безумного лабиринта в качестве идеального месторасположения своей крепости. Сводчатое подземное пространство было столь колоссально, что имело собственную примитивную климатическую систему.
– Из железа рождается сила. Из силы рождается воля. Из воли рождается вера. Из веры рождается честь. Из чести рождается железо. Это Нерушимая литания. Да будет так вечно. Dominum imperator ac ferrum aeturnum(2).
Железные Воины были не первыми, кто сделал Малый Дамантин своим домом. Под поверхностью скалистого мира кипела жизнь, которая развивалась в глубине и мраке. Единственной реальной угрозой для избранников Императора были мегацефалоподы: чудовища, которые крались по пещерам на извивающихся щупальцах и могли протиснуть свои эластичные тела через самые извилистые туннели, создавая новые проходы титановыми клювами. В первые несколько лет на Малом Дамантине Легионес Астартес объявили войну на уничтожение этим ксенотварям, которые, казалось, были полны решимости разрушить любое сооружение, которое IV Легион пытался возвести.
После того как угроза чужих была ликвидирована, Дантиох начал строительство своего величайшего творения – Шаденхольда. В то время как Железные Воины сражались с подземными чудовищами за господство над планетой, Дантиох приказал своим апотекариям и советникам из Адептус Механикус серьезно потрудиться над созданием рабочей силы, которая построит его мегакрепость. Лаборатории Железных Воинов усовершенствовали генофонд солдат– рабов, в просторечье известных под именем Сынов Дантиоха. Хотя многие годы лицо Кузнеца Войны было скрыто за железом бесстрастной маски, его черты легко узнавались в облике ужасных гигантов, которые построили Шаденхольд.
Выше и шире космодесантников, генопотомки использовали грубую силу своих чудовищных тел, чтобы добывать, перемещать и дробить камень, из которого была создана крепость. Солдаты– рабы, помимо физической мощи, унаследовали от своего генетического отца холодное, техническое мастерство, и Шаденхольд был больше, чем поспешно возведенное каменное сооружение: он был гигантским образцом искусства стратегии и ведения осады. Когда крепость была закончена, Сыны Дантиоха взяли на себя обслуживание и основные работы в цитадели; их также использовали в качестве ударных частей ближнего боя для концентрических огневых мешков, которые усеивали крепость. Больному Кузнецу Войны нравилось, что он окружен грубыми образцами своей ушедшей молодости и физического превосходства, а солдаты– рабы в свою очередь почитали своего генетического отца с простой, непоколебимой верой и преданностью: верность Императору как отцу примарха и примарху – как собственному отцу.
– Это зрелище мне никогда не надоест, – голос прорезал темноту за спиной. Это был Зигмунд Тарраш, Железный Палатин Шаденхольда. Дантиох заворчал, закончив бормотать свои молитвы. Наверное, адамантифракт послал за ним; или же у Железного Палатина были новости.
Космодесантник присоединился к Кузнецу Войны у перил и посмотрел на великолепие крепости над ними. Хотя Дантиох был Кузнецом Войны и вышестоящим Легионес Астартес по званию в гарнизоне из тридцати Железных Воинов, оставленном 51– м Экспедиционным флотом, состояние здоровья вынудило его переложить ответственность за крепость и ее повседневную защиту на другого. Он выбрал Тарраша в качестве Железного Палатина, потому что тот обладал и силой воли, и воображением. Холодная логика IV Легиона хорошо служила Железным Воинам, но даже среди них были те, чей вклад в Согласие был больше, чем просто жажда завоевателя, кто ценил красоту человеческих усилий и достижений, а не просто тактическое удовлетворение победой и неистовое наслаждение битвой.
– Напоминает мне ночное небо, – сказал Тарраш Кузнецу Войны. Железный Палатин кивнул собственным словам. – Я скучаю по небу.
Дантиох прежде никогда не думал о Шаденхольде таким образом. Крепость, несомненно, выглядела впечатляюще, в том числе и благодаря последнему штриху в искусном замысле Кузнеца Войны: двое Железных Воинов стояли на круглой наблюдательной платформе, расположенной вокруг шпиля высочайшей башни Шаденхольда, только башня не была направлена в небо или даже к потолку пещеры – она указывала вниз на ее дно.
Шаденхольд был вырублен в гигантской конической скале, выступающей из потолка пещеры. Дантиох сразу же оценил открывающиеся возможности и поручил своим солдатам трудное и опасное задание по созданию перевернутой цитадели. Она висела верхом вниз, но все помещения, лестницы и внутренняя архитектура была ориентированы вверх. Коммуникационные шпили и башни– сканеры в самом низу крепости висели в нескольких тысячах метров над огромным озером естественного происхождения, наполненным сырым прометием, который поднимался из глубин планеты. На самом верху крепости находились донжоны и темницы, расположенные высоко под сводом пещеры.
Когда Дантиох бросил усталый взгляд на верхнюю часть сооружения, он понял сделанное Железным Палатином сравнение. В холодной тьме колоссальной пещеры яркое сияние прожекторов крепости и точки слабого света, льющегося из амбразур, казались созвездием в ночном небе. Этот эффект усиливали фосфоресцирующие бактерии, пирующие на полевом шпате на потолке пещеры, и тусклый блеск, отражающийся от блестящей черной поверхности прометия внизу: оба источника свечения создавали иллюзию все более далеких звезд и галактик.
– У тебя новости? – обратился Дантиох к Таррашу.
– Да, Кузнец Войны, – доложил Железный Палатин. Космодесантник также был в полном доспехе, отмеченном эмблемами легиона, за исключением перчаток и шлема, который сжимал в одной руке. Бдительность (или паранойя, как считали некоторые другие легионы) Железных Воинов была хорошо известна, и гарнизон Шаденхольда находился в постоянной боевой готовности. Тарраш провел рукой по бритой голове. Его темные глаза и кожа повторяли черты примарха – благословение его сыновьям. Когда Кузнец Войны повернулся и свет наблюдательной платформы прошел через прорези железной маски, Тарраш мельком увидел проблеск желтоватых, налитых кровью глаз и морщинистую кожу, выцветшую от возраста.
– И?
– Флагман «Бентос» приветствует нас, милорд.
– Итак, 51– я Экспедиция вернулась, – заскрежетал Дантиох. – Они на наших радарах несколько дней. Почему медленно приближаются? Почему нет связи?
– Они сообщили, что у них проблемы с пересечением поля обломков, – доложил Железный Палатин.
– И они вызывают нас только сейчас? – раздраженно ответил Дантиох.
– «Бентос» случайно задел одну из наших орбитальных мин, – сообщил Тарраш своему господину. Дантиох почувствовал, как подобие улыбки скривило закрытый лицевой пластиной рот.
– Зловещее начало для их визита, – сказал Кузнец Войны.
– Они останутся на месте, пока не закончат ремонт, – добавил Железный Палатин. – И они просят координаты для высокоскоростного выхода на поверхность.
– Кто их просит?
– Кузнец Войны Крендл, милорд.
– Кузнец Войны Крендл?
Тарраш кивнул.
– Похоже на то.
– Значит Идрисс Крендл теперь командует 14– й Великой Ротой.
– Даже под вашим командованием, – сказал Тарраш, – он был не более чем воплощением неограниченных амбиций, облаченным в полированный керамит.
– Ты мог бы прямо сейчас получить свое ночное небо, мой Железный Палатин.
– Думаете, мы могли бы воссоединиться с легионом, сэр?
Очень долго Дантиох не отвечал – Кузнец Войны погрузился в воспоминания и размышления. – Искренне надеюсь, что нет, – наконец ответил он.
Казалось, ответ обеспокоил Железного Палатина. Дантиох положил руку на плечо Тарраша: – Отправь «Бентосу» координаты Орфеевых Врат и прикажи двум нашим «Грозовым птицам» ждать у поверхности для эскорта наших гостей.
– Орфеевы врата, сэр? Несомненно…
– Давай развлечем нового Кузнеца Войны: покажем ему некоторые из наиболее впечатляющих пропастей и пещерных систем, – сказал Дантиох. – Проведем живописной дорогой, если угодно.
– Как пожелаете, милорд.
– А пока, пригласи капеллана Жнева, полковника Круйшанка, Почтенного Вастополя и клирика с Большого Дамантина встретить нас в Главном Реклюзиаме. Мы примем наших гостей там и узнаем от олимпийцев, что братья делают в наше отсутствие…
В Главном Реклюзиаме раздался страшный кашель Кузнеца Войны и удары молота его капеллана. Зал с легкостью мог вместить тридцать Железных Воинов гарнизона Шаденхольда и предоставлял достаточно места для церемоний и ритуалов их культа. В действительности, из– за постоянной повышенной боеготовности крепости, на службе обычно присутствовало не более десяти Легионес Астартес.
Дантиох и его капеллан не позволили такому ограничению отразиться на планировке и атмосфере зала. Железных Воинов на Малом Дамантине было немного, но у них были большие сердца, наполненные возвышенной верой и преданностью своему Императору. Поэтому Главный Реклюзиам был самым большим залом крепости и мог служить духовным нуждам воинов, десятикратно превосходящим нынешнюю численность. Со сводчатого каменного потолка свисал черный лес железных прутьев, которые раскачивались над проходом к центральному алтарю. Они усиливали звуковой эффект культовых обрядов, молитвенных и хоральных песнопений маленького гарнизона до величественного гула. Все это поддерживалось ревом церемониальной кузни в возвышенной передней части зала и ритмичными ударами молота по железу перед алтарем– наковальней.
Приделы по обе стороны алтаря были украшены скульптурной композицией, которая тянулась по всей длине Главного Реклюзиама, поднимаясь с пролетом алтарных ступеней и заканчиваясь на дальней стене. Возвышаясь над залом, скульптуры из чистого железа изображали напряженную, изматывающую битву: герои Железных Воинов, штурмующие позиции варварской армии на возвышенности. Примитивные великаны представляли собой титанов, олицетворяющих древность: бастионы мифов и суеверий, которые разбились о броню и силу IV Легиона, опирающуюся на технологию и разум. Композиция была не просто вдохновляющей диорамой – она создавала иллюзию, что собравшиеся в Реклюзиаме находятся в центре битвы, где и предпочли бы оказаться люди Дантиоха.
Позади скульптур неровные каменные стены с обеих сторон зала были облицованы полированным металлом, на котором выгравированные схемы и структурные чертежи перекрывались, образуя фреску Императора, гордо взирающего на паству с запада, и примарха Пертурабо – с востока.
– Милорд, они приближаются, – сообщил Тарраш, и Кузнец Войны, до этого почтительно преклонивший колено, с трудом выпрямился. Тени и звуки самоуверенных шагов наполнили большой арочный вход в Реклюзиам. Железный Палатин повернулся и встал рядом с Кузнецом Войны, в то время как полковник 9– го охранного полка Ангелов Адамантифрактов Круйшанк топтался неподалеку в полном обмундировании. Покончив с ритуальными ударами, капеллан Жнев отцепил молот– реликвию от гибкой бионической замены своей правой руки и плеча. Он вручил крозиус арканум громадному генномодифицированному рабу, чьей обязанностью было поддерживать работу церемониальной кузни. Жнев важно спустился по ступеням, кивнув единственному участнику собрания, который не принадлежал гарнизону Шаденхольда: клирику, облаченному в диковинную сапфирово– золотую мантию с капюшоном .
– Они идут, – пробормотал Жнев, когда делегация вошла в его Реклюзиам и направилась вверх по длинной дорожке к ступеням алтаря.
Впереди шагал Идрисс Крендл, новый Кузнец Войны 14– й Великой Роты. Энергия сурового олимпийского взгляда меркла из– за шрамов, исполосовавших его лицо. За ним следовал облаченный в красную мантию последователь Адептус Механикум, чье лицо растворялось в темноте капюшона. Из трех бионических окуляров, вращающихся, как линзы объектива микроскопа, исходил слабый желтый свет. Рядом с ним был Сын Гора. Изображения глаза на наплечниках и груди прекрасного доспеха бледно– зеленого цвета с черной отделкой нельзя было ни с чем спутать. Его неулыбчивое лицо было смуглым и хмурым, будто в постоянном размышлении. С обеих сторон шла в ногу почетная стража Крендла: четверо ветеранов– астартес в блестящих, серых доспехах «Тип– IV» «Максимус», отмеченных золотом и витиеватостью.
– Кузнец Войны, – Крендл холодно поприветствовал своего бывшего господина у подножья алтарных ступеней.
Прошло мгновенье под выгравированными глазами Императора.
– Крендл, – ответил Дантиох.
Железный Воин скривил искалеченные губы, но никак не отреагировал на отказ признать его новое звание.
– Вас приветствует 51– я Экспедиция. Позвольте представить адепта Гракха и капитан Сынов Гора Гасдрубала Сераписа.
Дантиох не поздоровался и с ними тоже. Кузнец Войны издал короткий кашель и небрежно махнул перчаткой за спину.
– Ты знаешь моих людей, – сказал Дантиох. Затем добавил, – и твоих.
– Действительно, – сказал Крендл, подняв рваную бровь. – Мы доставили новые приказы от твоего примарха и твоего Магистра Войны.
– А что с приказами Императора? От него ты ничего не доставил? – спросил Дантиох.
Крендл напрягся, затем, кажется, расслабился. Он оглянулся на Сераписа, но выражение лица капитана не изменилось.
– Император давно пожелал, чтобы его любимые сыны под верховным руководством наиболее любимого – Гора Луперкаля – вели Великий Крестовый поход к его неотвратимому завершению. Здесь, среди завоеванного космоса, слова Магистра Войны – закон. Ты знаешь это, Дантиох.
– Здесь, во тьме Востока, мы слышим тревожные слухи об этом завоеванном космосе и опасностях принятого там курса, – прошипел Дантиох. – Ректор, выйди вперед. Можешь говорить.
Клирик в сапфирово– золотых одеяниях шагнул вперед с извиняющейся нерешительностью.
– Этот человек, – пояснил Дантиох, – прибыл к нам с Большого Дамантина с печальными новостями.
Жрец, тут же оказавшийся в центре пристального внимания сверхлюдей, съежился, еще глубже спрятавшись под капюшоном. Первые слова прозвучали вяло и невнятно, но затем он вернул себе уверенность.
– Мои лорды, я – ваш покорный слуга, – начал ректор. – Эта система – конечный пункт малоизвестного торгового пути. Купцы и пираты, как чужие, так и люди, перевозят товары между нашей глубинкой и галактическим ядром. За последние несколько месяцев они принесли ужасные новости, важные для Ангелов Императора здесь, на Малом Дамантине. Новости о гражданской войне, пылающей в Империуме, о гибели целых легионов космодесантников и немыслимом – убийстве одного из сынов Императора! Только этих трагических сведений было бы достаточно, чтобы я прибыл сюда: космодесантники на этой скале долгое время были нашими друзьями и союзниками в битве с зеленокожими захватчиками. Но я узнал и другую ужасную новость, в которую не хотел верить, тревожась за моих владык Железных Воинов. Олимпия – их родной мир – стала жертвой мятежа и возмездия. Планета разрушена до скалистого основания; горы охвачены огнем, а народ порабощен. Это разбивает мне сердце, но Олимпия – теперь не более чем преисподняя цепей и тьмы, погребенная под сгнившими телами и позором.
– Я слышал достаточно, – предостерег Серапис.
Крендл повернулся к Кузнецу Войны:
– Твой примарх…
Дантиох прервал его:
– Мой примарх, я полагаю, приложил руку к рассказанным трагедиям.
– Ты впустую тратишь наше время, Дантиох, – сказал Крендл, его рваные губы ощерились, произнося твердые согласные в имени Кузнеца Войны. – Тебе и твоим людям будет дано другое задание. Ваша охранная функция здесь завершена. Твой примарх и Легион Железных Воинов теперь сражаются за Гора Луперкаля, и все наличные войска и ресурсы, включая формально находящиеся под твоим контролем, необходимы для наступления Магистра Войны на древнюю Терру.
Слова Крендла, полные жестокой правды, эхом разнеслись по Реклюзиаму. Минуту все молчали, онемев от столь дерзкой ереси, прозвучавшей в священном месте.
– Прекрати это безумие! – взмолился со ступеней капеллан Жнев, свет кузни отразился от его серебристо– черного доспеха.
– Крендл, подумай, что ты делаешь, – присоединился Тарраш.
– Теперь я – Кузнец Войны, капитан Тарраш! – взорвался Крендл. – Каким бы рангом ты ни обладал в этом варварском месте, ты будешь обращаться ко мне, используя заслуженное мной звание.
– Заслуженное чем? – спросил Дантиох. – Как награда за провал? Ты командуешь просто потому, что тебе не хватает отваги быть верным.
– Не говори мне о провале и нехватке отваги, Дантиох. В них тебе нет равных, – резко произнес Крендл. Он кивнул Серапису, и осколки гранаты, все еще остававшиеся в тканях его лица, блеснули в свете зала. – Вот как великий Барабас Дантиох дошел до того, что его оставили охранять столь бесполезную скалу. Этот фаворит лорда Пертурабо умудрился потерять Крак Фиорину, Стратополы и мир– крепость Голгис во время миграции хрудов в Проливе Вульпа.
Когда Крендл прорычал эти слова, Дантиох вспомнил последние темные дни на Голгисе. Хрудские ксеноотбросы. Нашествие невидимых. Ожидание и смерть, когда гарнизон Дантиоха превращался в пыль и кости, их доспехи ржавели, болтеры заедали, а крепость рушилась вокруг них. Только после того, как интенсивное энтропийное поле, созданное мигрирующими стаями хрудов, превратило камень и плоть в прах, позвоночные твари выползли из каждого угла, из каждой щели и атаковали, пронзая и разрывая жертву своими ядовитыми когтями.
Ярче всего Дантиох помнил, как они ждали «Грозовую птицу», которая должна была забрать выживших из руин Голгиса: сержанта Золана, воина– поэта Вастополя и технодесантника Таварре. Сердца Золана перестали биться на борту «Грозовой птицы», через несколько минут после взлета. Таварре умер от старости в лазарете крейсера, незадолго до прибытия на Малый Дамантин. Вастополь и Дантиох считали, что им сравнительно повезло, но оба стали калеками с дряхлыми сверхчеловеческими телами.
– Тогда он посчитал это мудрым, – продолжил Крендл с кислым отвращением, – усомниться в том, как его примарх ведет кампанию по уничтожению хрудов. Несомненно, так он хотел оправдать потерю половины своей Великой Роты и при этом не возложить ответственность на того, кто был действительно виновен: на Императора с его неумелой попыткой завоевать галактику и на себя – за свое собственное неудачное участие в ней. IV Легион разбросан по звездам. Бесчисленное множество крошечных гарнизонов удерживают ненадежное Согласие после того, как Крестовый поход слепо двинулся дальше. Наши некогда гордые Железные Воины низведены до уровня планетарных тюремщиков.
– Примарх был неправ, – сказал Дантиох, покачав головой в железной маске. – Кампания по истреблению скорее подтолкнула миграцию, чем остановила ее. Пертурабо заявил, что галактика очищена от хрудов, но если это так, что тогда так незаметно уничтожает миры Согласия в Течении Коронадо?
Новый Кузнец Войны проигнорировал вопрос.
– Ты разочаровываешь и раздражаешь его, – сказал Крендл Дантиоху. – Своего собственного примарха. Твоя слабость раздражает его. Твоя уязвимость – оскорбление его генетического наследия. У всех нас есть шрамы, но только на тебя он не может смотреть. Из– за этого ты надел маску? – насмешливо улыбнулся Крендл. – Жалкая попытка. Ты – оскорбление природе и законам, которые правят галактикой: сильный выживает, слабый погибает. Почему ты не уполз куда– нибудь и не умер, Дантиох? Почему цепляешься за жизнь, преследуя остальных, как плохое воспоминание?
– Если я столь неприятен, чего же ты и примарх хотите от меня?
– Ничего, калека. Я сомневаюсь, что ты переживешь путешествие к месту сбора. Пертурабо нужны его Железные Воины – все его истинные сыновья – для наступления Магистра Войны. Гор поведет нас к самым стенам Императорского Дворца, где невообразимые укрепления Императора будут проверены на прочность нашей отвагой и где будет твориться история.
– Император долго отвлекался на свои исследования на древней Терре, – злобно заявил Гасдрубал Серапис. – Империуму не нужны советы, правительство и бюрократия, которые он создал в своем отшельничестве. Нам нужен лидер: Великий Крестовый поход должен вновь обрести смысл и цель. Император больше не достоин вести человечество к следующему этапу его естественного господства над галактикой. Напротив, его сын – Гор Луперкаль – доказал свою пригодность для этой задачи.
– Кузнец Войны Крендл, – сказал Жнев, перебив Сына Гора и сделав несколько угрожающих шагов вперед. – Если ты остаешься в стороне и ничего не делаешь, пока Магистр Войны планирует отцеубийство и вливает яд в уши своего брата– примарха, значит, ты тоже планируешь убийство собственного отца. Пертурабо – наш примарх. Мы должны помочь нашему благородному лорду увидеть ошибку его решения – а не усугубить ее своим беспрекословным согласием.
– Лорд Пертурабо действительно твой примарх. Это так трудно – подчиниться приказу своего примарха? – удивился Серапис Железным Воинам. – Или же мятежная олимпийская кровь все еще горит в ваших венах? Крендл, мятеж на вашем родном мире в ваше отсутствие – уже достаточный позор. Полагаю, ты не позволишь повториться этому среди воинов собственного Легиона.
– Хватит, священник, – рявкнул Крендл на капеллана. – Я выслушал аргументы. Вскоре у легиона будет мало нужды в тебе подобных. – Кузнец Войны обратился к молчавшему Дантиоху, который кипел от гнева. – Ты немедленно передашь мне командование этой крепостью и войсками.
Мгновение оба Железных Воина смотрели друг на друга в холодной ярости.
– А если я откажусь?
– Тогда ты и твои люди будут считаться предавшими своего примарха и его Магистра Войны, – пообещал Крендл.
– Как ты и твой хтонийский друг предали Его Величество Императора?
– Твоя крепость будет превращена в пыль, и предатели вместе с ней, – сказал ему Крендл.
Дантиох обратил мрачную железную маску к полковнику Круйшанку, капеллану Жневу и своему Железному Палатину, Зигмунду Таррашу. Их лица были такими же мрачными. Позволив глазам на секунду задержаться на приезжем ректоре, Барабас Дантиох вернул взгляд к своему неудержимому противнику. Крендла переполняли страх и неистовость. Серапис просто смотрел: холодный наблюдатель – кукловод с веревочками. Адепт Гракх ритмично булькал и вращал свой триокуляр, пока линзы не нацелились на Дантиоха. Почетная стража Кузнеца Войны стояла как статуи, с болтерами наизготовку, их стволы были наведены на хранителей Шаденхольда.
– Вастополь, – заговорил Дантиох. – Что ты думаешь?
Вокс– рев пророкотал по залу, отчего подвешенные над Реклюзиамом железные прутья затряслись и заплясали. Что– то большое и неуклюжее двигалось среди гигантских железных скульптур бокового нефа диорамы. Самые первобытные инстинкты самосохранения вынудили Крендла и его почетную стражу в шоке повернуться. Одна из скульптур ожила. Среди других титанов композиции она казалась маленькой, но рядом с ошеломленными Железными Воинами превратилась в массивную громаду.
Перед Легионес Астартес предстал их собрат. Дредноут. Медлительный металлический монстр, столь же огромный в высоту, как и в ширину, оснащенный комплектом тяжелого оружия. Почтенный Вастополь, наряду с Кузнецом Войны последний выживший Железный Воин с мира– крепости Голгис. Дантиох заключил истерзанного ужасными ранами и преждевременной старостью космодесантника в доспех дредноута, чтобы воин мог продолжать служить и хранить историю роты. Боевая машина была спешно окрашена в черный цвет для того, чтобы слиться с окружающей диорамой, и когда дредноут начал двигаться, за ним остался след черных капель свежей краски.
Видя, что на них надвигается стена из керамита и адамантия, вооруженные охранники Крендла попытались воспользоваться болтерами. Зияющие спаренные автопушки Почтенного Вастополя уже были заряжены, приведены в боеготовность и нацелены прямо на них. Оружие загрохотало, обрушив огонь на двух стоящих сзади космодесантников и наполнив зал невыносимой какофонией битвы. На такой короткой дистанции тяжелое оружие превратило двух Легионес Астартес в пятна крови и разорванной брони.
С большей плавностью и координацией, чем можно было ожидать от массивной машины, атакующий дредноут повернулся и отшвырнул третьего Железного Воина в противоположный неф конечностью с силовым когтем. Великолепный доспех «Максимус» смяло, и Легионес Астартес закричал, когда треснули его кости и разорвались органы. В то время как Крендл и Серапис попятились в укрытие, забыв о своих пистолетах, а адепт Механикум упал на пол Реклюзиама, оставшийся почетный страж Кузнеца Войны бросился на дредноута. Подняв болтер над головой, Железный Воин поливал огнем бронированный склеп Почтенного Вастополя.
Из адамантиевого корпуса дредноута посыпались искры. Вастополь активировал штык цепного кулака, подвешенного под автопушками. Набросившись на Железного Воина с этим зазубренным кошмаром, боевая машина смяла оружие космодесантника, после чего разрезала его доспех от челюсти до живота. Из рваной раны вывалились внутренности, почетный страж упал на колени и умер. Отойдя от стены со скульптурами, дредноут позволил смятому Легионес Астартес, которого он пригвоздил к безжалостному железу, рухнуть на пол. Подняв огромную металлическую ногу, Вастополь наступил на шлем Железного Воина, забрызгав полированный камень мозговым веществом и положив конец страданиям истерзанного космодесантника.
Когда Дантиох пошел вперед, сопровождаемый с одной стороны Таррашем и Жневом, а с другой – ректором и полковником, Крендл и Сын Гора отступили: на их исказившихся лицах были заметны гнев и ужас. Оба Легионес Астартес пятились шаг за шагом к выходу из Главного Реклюзиама, их пистолеты были наведены на безоружного Кузнеца Войны и его тяжеловооруженного дредноута. Однако Крендл и Серапис были политиками и знали, что лучший способ для них уйти живыми из крепости заключался в угрозах, а не в пистолетах.
Почтенный Вастополь оторвал Гракха от пола лезвиями силового когтя, держа адепта Механикум за покрытую капюшоном голову, как куклу ребенка. Бледно– желтые линзы триокуляра техножреца панически вращались, а трубки респиратора неистово булькали.
– Подозреваю, Кузнец Войны Крендл привел тебя с заданием оценить наши укрепления, – обратился Дантиох к подвешенному Гракху, – чтобы ты мог вернуться с данными о наших возможностях выдержать осаду. Конечно же, более искусный Кузнец Войны, чем он, сделал бы это сам. Вастополь был летописцем нашей роты, но теперь он не особо общительный. Вастополь, – обратился Дантиох. – Как закончится история адепта Гракха?
Силовой коготь дредноута начал вращаться на кисти, вырвав голову техножреца в капюшоне из плеч. Его тело рухнуло на ступени алтаря, из разорванного обрубка шеи била смесь крови и ихора.
– Безумие! – заорал Крендл приближающемуся Дантиоху. – Ты – покойник!
Начались угрозы.
– Капитан Крендл, – прошипел Дантиох. – Это крепость Железных Воинов. Она не служит и никогда не будет служить изменнику Магистру Войны. Мой гарнизон и я верны Императору: мы не разделим твое проклятье. – В мрачных глазах Дантиоха блеснула холодная гордость – характерная черта для Легиона и его железного отца. – Похоже, у меня есть последняя возможность доказать мою ценность примарху. В этот раз я его не подведу. Шаденхольд никогда не падет. Ты слышишь меня, Идрисс? Эта крепость и защищающие ее люди никогда не будут твоими. Железные Воины на Малом Дамантине сражаются за Императора и за меня. Ты потерпишь провал, и настанет твой черед предстать перед разгневанным примархом. А теперь беги, трус. Возвращайся на свой предательский флот и забери этого еретического пса с собой.
Отступая через арку Главного Реклюзиама вместе с настороженным Сераписом, ошарашенный Крендл ткнул пистолетом за спину, а затем в Железных Воинов и их дредноута.
– Все вы, – Крендл обвел дулом болт– пистолета вокруг, – превратитесь в прах. Ты слышишь, Дантиох? Превратитесь в прах.
– Давай, попробуй, – с вызовом заревел Дантиох, но захлебнулся хриплым кашлем. Когда Кузнец Войны упал на колени, тяжело дыша, Тарраш схватил руку Дантиоха. Похлопав по керамитовому плечу Железного Палатина, Кузнец Войны перевел дыхание. Тарраш отпустил его, но обессиленный командир Железных Воинов остался на коленях с опущенной головой. Он медленно повернулся к ректору в капюшоне.
– Итак, – сказал клирик, – ты сам это услышал: прямо из уст предателя. Сердца наших братьев погрязли в уродливом предательстве. – Ректор засунул руку внутрь богатой мантии. Тихий гул смещающего поля, почти незаметный раньше, стих, сняв маскировку жреца и открыв его истинные размеры. Когда клирик опустил капюшон, на миг реальность вокруг огромной фигуры расплылась, после чего вернулась ясность.
С их разумов спала пелена, и обитатели Шаденхольда увидели брата– космодесантника в богато украшенном доспехе темно– синего цвета, поверх которого был наброшен сюрко. Он держал под рукой шлем с плюмажем, на бедре висели ножны с гладием. Броню, сработанную мастером– оружейником, покрывали замечательный орнамент, знаки боевых отличий и награды. Символ на правом наплечнике указывал, что воин – Ультрадесантник; украшенный драгоценностями крукс ауреас на левом – что он чемпион Легиона, тетрарх Ультрамара и один из почетного караула самого Робаута Жиллимана.
– Ты хорошо сыграл свою роль, тетрарх Никодим. Ультрадесантники часто прибегают к такой театральности? – спросил Дантиох.
– Нет, милорд, не часто, – ответил чемпион, его коротко стриженые волосы и приятные патрицианские черты отличали элитного воина Ультрамара. – Но сейчас необычные времена, и они требуют необычной тактики.
– Позволь мне быть откровенным, Ультрадесантник. Когда ты прибыл на Малый Дамантин со своими инсинуациями и сомнительными данными, я чуть не приказал Вастополю сбросить тебя со стен Шаденхольда. – Кузнец Войны поднялся с колен, снова при помощи Тарраша. Тетрарх бросил на него жесткий взгляд; один из глаз окружала аккуратная татуировка в виде символа его ордена.
– Для Железного Воина нелегко слышать о слабости своих братьев, – продолжил Дантиох. – В этом я согласен даже с Идриссом Крендлом. Ты опорочил моего отца– примарха и опозорил IV Легион обвинениями в мятеже, ереси и убийстве. Мы позволили твоим оскорблениям остаться безнаказанными; ты позволил нам роскошь услышать об измене братьев из первых уст. Наше единство скреплено истиной. И что хочет от нас Робаут Жиллиман?
Тауро Никодим оглядел собравшихся. В Тарраше и Жневе читалась та же суровая гордость, что и в их Кузнеце Войны; Почтенный Вастополь существовал только ради битвы, а верность полковника Круйшанка была написана у него на лице – в беде преданность Императору служила ему утешением.
– Ничего такого, что бы вы уже не дали, – заявил Никодим. – Откажите Магистру Войны в ресурсах и подкреплениях. Держитесь так долго, как сможете. Усилия немногих верных смогут замедлить наступление предателя. Минуты. Дни. Месяцы. Лишь бы дать Императору время укрепить Терру перед грядущей бурей, а моему лорду – пробиться через посеянное Гором смятение и подготовить ответ лоялистов.
– Если мы пойдем на это, Железный Воин против Железного Воина, тогда было бы неплохо узнать, что у Жиллимана есть стратегия, – сказал Дантиох.
– Да, милорд. Как всегда, у лорда Жиллимана есть план, – спокойно ответил ему чемпион Ультрадесантников.
Когда собравшиеся уже покидали залитый кровью Главный Реклюзиам, Дантиох окликнул его: – Никодим?
– Да, Кузнец Войны?
– Почему я?
– Лорд Жиллиман знает о твоем искусстве и опыте в деле осады. Он полагает, что эти навыки будут крайне необходимы.
– На мое искусство он мог рассчитывать, но на мою верность? – настаивал Дантиох. – В конце концов, мой Легион считается изменившим присяге.
– Ты прежде говорил открыто, милорд. Позволь мне сделать то же самое?
Дантиох кивнул.
– Магистр Войны смог использовать слабость твоего примарха – его гордыню, – осторожно пояснил тетрарх. – Твоя история с Пертурабо – не секрет. Лорд Жиллиман убежден, что тоже может надеяться на такую же слабость в тебе.
Кузнец Войны снова кивнул – Никодиму и себе.
Я был там. На этом крошечном мире, в забытой системе, в далеком уголке галактики, где был нанесен могучий удар по ренегату Магистру Войны и его альянсу потерянных и проклятых. Там, на Малом Дамантине. Я был среди немногих, выступивших против многих. Братом, пролившим кровь братьев. Сыном, изменившим слову заблудшего отца. И этим словом была… ересь.
Мы сражались целый старотерранский год и еще один день. Только олимпийцы. Железные Воины, ответившие на призыв своего примарха и своего Императора. Холодные глаза обоих следили за нами издалека. Оценивали. Ожидали. Они заставляли Железных Воинов продолжать бой – как невидимые боги, привлеченные в мир смертных запахом битвы, смрадом крови и дыма, который нельзя ни с чем спутать.
Я был там, когда Кузнец Войны Крендл наслал на нас рой «Грозовых птиц». Выпущенные из массивного крейсера «Бентос» и загруженные под завязку солдатами и артиллерией, самолеты затмили звезды и обрушились на наш мир как стая крылатых молний. Если бы им удалось прорваться через толстый покров над враждебной поверхностью Дамантина и пролететь через пещерные системы, «Грозовые птицы» выгрузили бы ужас, который несли на борту, на наши подготовленные позиции. Но Кузнец Войны Дантиох приказал разрушить Орфеевы врата за час до этого, и все, что «Птицы» нашли там, – это камень и разрушение, когда они, одна за другой, поражали поверхность планеты.
Я был там, когда могучие божественные машины Легио Аргентум, которым тоже не позволили войти во врата, шагали через кислотные адские штормы Малого Дамантина. Как слепые, затравленные чудовища, они спотыкались и падали под напором шквалов и циклонов; бронированные панцири покрывались ржавчиной, гигантские компоненты ходовых системы выходили из строя из– за коррозии. Печально известный «Омниа Виктрум», разрушитель сотен миров, был одной из трех военных машин, которые смогли доковылять до карстовой воронки, достаточно большой, чтобы вместить их. И там орущие орды, составлявшие экипажи божественных машин, столкнулись с неизмеримым лабиринтом колоссальной пещерной системы планеты и фактом, что они могут навечно потеряться в темных глубинах.
Я был там, когда Кузнец Войны Дантиох приказал запустить гигантские земляные насосы, и озеро сырого прометия вздулось, затопив пол нашей огромной пещеры потоком черного ихора. Я смотрел, как юнтарианцы из 4– го Надир– Мару и бессчетное количество осадных пушек утонули в приливной волне нефти и смерти. Я тревожно закричал, когда колонны моих братьев– изменников прошли к насосам через отмели, чтобы вывести из строя огромные машины. Я радостно заревел, когда мой Кузнец Войны приказал поджечь сырой прометий вокруг них. Огонь был столь ярок, что не только изжарил Железных Воинов внутри их доспехов, но и принес в пещеру свет, которого ее глубины никогда не знали.
Я был на стенах Шаденхольда, когда наши артиллерийские установки превратили резервные «Грозовые птицы» Кузнеца Войны Крендла в огненные шары обломков. Я видел, что небольшие армии, которые высадились на наших донжонах и башнях, падали навстречу смерти, не сумев удержаться на перевернутой крепости. Я сражался вместе с Сынами Дантиоха – генетически модифицированными громилами чудовищных размеров; они разрывали на части солдат 4– го Юнтарианского полка Надир– Мару, загнав их в огневые мешки и внутренние дворики. Я был среди Ангелов Адамантифрактов полковника Круйшанка, когда их дисциплинированный лазерный огонь освещал бастионы и разрезал противников на тлеющие куски. Я смотрел сверху на крепость, охваченную резней, где нельзя было пройти из– за трупов и дышать из– за крови, которая висела в воздухе, как смертоносный туман.
И наконец, я сражался в узких коридорах и ужасающих строениях работы Кузнеца Войны. Забирал жизни в огромных количествах, лицом к лицу с моими братьями Железными Воинами. Убивал во имя Императора, не уступая братьям в холодной решимости. Убивал с той же бесстрастной логикой и огнем внутри меня, что и мой враг. Измерял свою силу в пролитой крови предателей, чья сила должна была быть измерена моей. Я был там. В Шаденхольде. На Малом Диамантине. Где немногие выступили против многих, где среди братоубийственного кошмара битвы братья истекали кровью, где ересь обрела свои очертания.
Шаденхольд задрожал.
С низкого потолка посыпалась пыль, а на полу башни запрыгали крупицы песка. Из подземного блокгауза донеслись раскаты выстрелов. Хриплый рокот стрельбы резал слух, а пламя из раскаленных стволов слепило глаза. Барабас Дантиох беззаветно верил в планировку своей кошмарной крепости. Он сказал Идриссу Крендлу, что Шаденхольд никогда не будет принадлежать ему. Даже на этом этапе – триста шестьдесят шестом старотерранском дне убийственной осады – он мог рассчитывать, что крепость не подведет. Хотя титаны предателей и боевые машины Механикум блуждали по пещерам, рои «Грозовых Птиц» атаковали башни цитадели и вражеские Легионес Астартес штурмовали нагромождение ее стен, он знал, что жестокая логика планировки и скала, из которой была создана твердыня, не позволят Шаденхольду пасть. Тактический гений Дантиоха простирался намного дальше безжалостных внешних укреплений крепости. Жизнь, прожитая в осаде, научила Железных Воинов тому, что врагов нельзя недооценивать и любая крепость падет, рано или поздно. Дар Кузнеца Войны был в том, чтобы отодвинуть это событие как можно дальше. Блокгауз был прекрасной иллюстрацией этого принципа в действии.
По всей цитадели, на каждом уровне и в каждом секторе, был блокгауз. Второй рубеж обороны для гарнизона Железных Воинов: каждое убежище было снабжено собственными спрятанными запасами еды, воды и боеприпасов, а также элементарным медицинским и коммуникационным оборудованием. Каждое помещение само по себе было изолированным, со своим уникальным дизайном и планировкой. Ни одну смертельную возможность не оставили неиспользованной, и каждый сектор обстрела и угол стрельбы были идеальны выверены. В каждом блокгаузе Кузнец Войны создал ловушку из узких проходов, скрытых позиций и огневых мешков, которые в спокойные мирные часы использовались в качестве тренировочных объектов для Легионес Астартес.
Блокгаузы не только предоставляли находящемуся в тяжелом положении гарнизону Дантиоха передышку и запасы, но также расстраивали все надежды Кузнеца Войны Крендла на быструю победу, с тех пор как его силы вторжения пробили главные, внешние укрепления. Бои внутри Шаденхольда были такими же кровавыми, как побоище на стенах. Крепость провоняла горячим металлом и быстрой смертью. Каждую стену изрешетили болтерные снаряды, всюду пятна крови, пол в каждом помещении был устлан телами в доспехах.
С трудом опустившись на одно колено, Дантиох задумался над кипой смятых, запачканных кровью схем. Планы Шаденхольда покрывали весь пол амбразурной платформы и были перепачканы чернилами. Стратегические пояснения Дантиоха почти скрыли детали главного плана крепости. Вокруг Кузнеца Войны шаркали ноги космодесантников, а воздух гудел от беспрестанного треска стрельбы. Рядом рухнул один из Ангелов Адамантифрактов, из рваной раны в груди вырывался воздух. Рядом истек кровью другой, пока хирургеон Имперской Армии суетился над обрубком его руки. Края пергамента, на котором была изображена схема, намокли в растущей луже крови, но Кузнец Войны, держа перо у ротовой решетки шлема, был так увлечен трехмерным представлением двухмерных изображений, что едва обратил на это внимание.
– Прикажите отделению Секундус отступить к опорному пункту этажом выше, они почти отрезаны, – распорядился Дантиох.
Пока адамантифракты поливали лазерным огнем своих карабинов ведущий к блокгаузу длинный коридор, старший по званию офицер Ангелов в блокгаузе – лейтенант Кристофори с бесполезной, искалеченной рукой на перевязи – исполнял обязанности тактика и связиста. Оперируя маленьким, но мощным вокс– модулем, установленным в амбразурной стене, Кристофори был глазами и ушами Кузнеца Войны в Шаденхольде. Пока лейтенант передавал приказ по большой вокс– трубке, Дантиох отфильтровывал поток докладов, поступающих по вокс– каналам отдельных Железных Воинов и от радиостанций различных блокгаузов. Положив трубку на место, лейтенант приложил палец к наушникам и кивнул.
– Сэр, Девять– Тринадцать докладывает о вражеских подкреплениях на ангарной палубе, – передал лейтенант.
– Легионес Астартес? – спросил Дантиох. В это трудно было поверить. Если судить по количеству трупов, Крендл должен был к настоящему времени задействовать половину Великой Роты. Шаденхольд кишел потомками Пертурабо.
– Имперская Армия, мой лорд. Похоже, пехотные части Би– Ниссальских Адъютантов.
Дантиох позволил себе скрытую улыбку. Свежая кровь. Видимо, Крендл получил подкрепления. Это одновременно обрадовало и обеспокоило Кузнеца Войны. Крендла послали сюда за подкреплениями для примарха и Гора Луперкаля, а не тратить ценные людские ресурсы Магистра Войны. Само по себе это уже достаточный повод для досады. Проблема с подкреплениями означала, что Крендла обеспечили всем необходимым для завершения начатого. Гор не мог позволить, чтобы известия о сопротивлении Малого Дамантина и верности Железных Воинов достигли других Легионов. Конец был близок.
– Девять– Тринадцать отбросили к топливному складу. Ожидают приказов, – добавил Кристофори.
Дантиох заворчал.
– Скажи их старшему по званию, что у него есть разрешение использовать оставшиеся детонаторы Девять– Тринадцать на цистернах прометия. – Кузнец Войны начертил крест на ангарах «Грозовых птиц» Шаденхольда. – Они нам не пригодятся, так не отдадим их и врагу. Девять– Тринадцать может отступить поэтапно к этому техническому каналу, – продолжил он, ткнув кончиком пера в пергамент. – Затем пусть идут к сержанту Аскветалу в блокгаузе Север– 4.
– Сэр, еще одно – блокгаузы Юг– 2 и Восток– 3 докладывают, что у них кончаются боеприпасы.
– Стяните всех наших людей на уровнях два и три к опорному пункту полковника Круйшанка в узле коммуникаций, – прорычал Дантиох сквозь звуки стрельбы.
– Полковник мертв, сэр.
– Что?
– Полковник Круйшанк мертв, сэр.
– Проклятье, тогда к капитану Галлиопе! У них все еще есть немного запасов.
– Да, милорд, – невозмутимо произнес Кристофори и начал передавать приказы Кузнеца Войны.
Таков был порядок вещей, сколько себя помнили обитатели Шаденхольда: битва координировалась едва ли не под болтерным огнем. Хотя возвышенная амбразура давала ценную возможность осмотреться, Железным Воинам, адамантифрактам и великанам приходилось сражаться среди питаемого адреналином безумия внизу. Каждый знал, что его жизнь зависит от безжалостного убийства врага, и нигде это не было так очевидно, как рядом с узким входом в блокгауз. Бесконечный поток болтерных снарядов и лазерного огня раскрошил камень, сгладил очертания стен и превратил вход в зияющий провал в скале, какими изобиловала система пещер за ним. С потолка лилась кровь тех, кто не смог пробиться в зал; пол представлял нагромождение изрешеченных тел и растоптанных доспехов.
В центре блокгауза стоял Почтенный Вастополь. Дредноут был слишком велик, чтобы использовать предусмотренные в здании укрытия, и вместо этого удерживал позицию, словно одержимый, уничтожая любого атакующего бешеным огнем из раскаленных стволов автопушек. Военная машина несла на себе главную тяжесть обороны блокгауза; тем не менее, усиленная броня ее саркофага была раскалена и отмечена многочисленными попаданиями болтерных снарядов. Чудовищная машина стояла в луже собственной гидравлической жидкости, а из одной ее громоздкой ноги сыпали искры. Дуло нижней пушки было оторвано, а под ней колючим клубком висел искалеченный штык цепного кулака. Вокруг дредноута из бойниц и полукруглых амбразур в стенах стреляли его сверхчеловеческие родичи. Будучи экспертами в искусстве создания преград, Легионес Астартес гордились своими умениями: каждый обороняющийся Железный Воин должен убить столько своих братьев– предателей, чтобы это соответствовало уравнениям Кузнеца Войны, исчисляемым во времени и крови.
– Ракетная установка! – завопил Тарраш с пола зала. Когда Легионес Астартес и адамантифракты убрали стволы и спрятались за защитными укрытиями, ракета пролетела через проход внутрь блокгауза. Ударив в стену с бойницами, снаряд взорвался, разбросав острые осколки над головами укрывшихся защитников.
Меткая стрельба Ангелов Адамантифрактов выжигала весь подход к блокгаузу, барабаня по броне атакующих Железных Воинов и разрезая на куски противников из Имперской Армии – пушечное мясо из юнтарианцев Экспедиционного флота. Те, кто смог прорваться к входу, сталкивались с новым шквалом: дисциплинированным, экономным огнем боевых братьев гарнизона. Легионес Астартес из числа осаждающих, ворвавшись в помещение, отпрыгнули от опустошительного огня автопушек и лазерных лучей, и разошлись по сторонам, отчаянно ища укрытия. Стремление закрепиться в блокгаузе привело их прямиком под удар Железного Палатина и его штурмовиков.
Сыны Дантиоха – покрытые шрамами увальни, накачанные до пределов гормонами и пылкой верностью, – атаковали ворвавшихся громадными рабочими инструментами – молотами с диамантиновыми наконечниками, зазубренными лопатами и кирками. Словно этого кошмара было недостаточно для нападающих, атаку возглавляли Железный Палатин, капеллан Жнев и Ультрадесантник Тауро Никодим.
Один из Железных Воинов черно– желтым пятном метнулся прочь от гибнущего под обстрелом отряда. Под градом снарядов, которые рикошетили от его доспеха, он оттолкнулся от одной стены, затем от другой, после чего неуклюже перекатился по полу. За ним последовали двое других предателей, которые вели непрерывный огонь из болтеров, и группа воспользовавшихся ситуацией юнтарианцев.
Генопотомки обрушились на первого космодесантника, их кирки и лопаты выбивали искры из его покореженного керамита. Второй обратил свой болтер на Никодима, лазурный блеск доспеха Ультрадесантника сразу же привлек внимание воина. Жнев не стал тратить время с третьим, активировав поршни в искусственном плече. Его крозиус арканум в форме молота просвистел в воздухе непредсказуемой дугой и пробил шлем Железного Воина. Расколов броню и кости на стыке шеи и плеча космодесантника, капеллан снова задействовал механизм, быстро возвращая священную реликвию в боевое положение. Раскрутив крозиус, Жнев яростно заревел и снес голову еретику.
Тарраш пронзил вырвавшуюся из тела космодесантника кровавую пелену снарядами своих болт– пистолетов, скашивая солдат Надир– Мару, которые непрерывным потоком врывались в блокгауз. Смуглые, лоснящиеся лица под нелепыми тюрбанами скалили белые зубы на Железного Палатина. Бывший капитан Железных Воинов рявкнул указания Ангелам Адамантифрактам у бойниц и Сынам Дантиоха внизу убить юнтарианцев.
Когда вражеские Легионес Астартес устремились к нему, брат Никодим Ультрамарский сделал несколько пробных взмахов сверкающим клинком гладия. В другой руке он держал огромный штормовой щит. Щит был высотой с Ультрадесантника – прямоугольная пластина, изогнутая, полуцилиндрическая поверхность которой потрескивала защитным энергетическим полем. Чемпион отгородился им, словно перегородкой воздушного шлюза.
В рукопашной Железные Воины не уступали по свирепости неодолимым Пожирателям Миров или Кровавым Ангелам, полным верноподданнического пыла. Но если загнать их в угол, они становились еще смертоноснее – бесстрастные машины, воплощение ужаса и решимости. Никто из них не обладал такой отточенностью движений и подлинным искусством владения клинком, которые демонстрировал Никодим. Тетрарх отбил болтер Железного Воина в сторону шипящим щитом, после чего разрубил оружие убийственным нисходящим ударом своего гладия. Прежде чем ошеломленный Железный Воин смог схватиться за молот на поясе, Ультрадесантник рассек доспех противника мечом. Клинок просвистел сквозь нагрудник и шлем Железного Воина, забрызгав помещение олимпийской кровью.
Неподалеку космодесантник, который возглавлял отчаянный штурм, прорывался через толпу генетических рабов. Цепной топор визжал, рассекая массивные тела. Железный Воин вырвался из окружения мускулистой плоти, снося головы и громадные конечности Сынов Дантиоха, оказавшихся на его пути. Крозиус капеллана Жнева просвистел в воздухе на маятниковом креплении, разнеся моторизованный корпус топора на куски. Железный Воин ответил немедленно, выхватив из кобуры болт– пистолет. Прежде чем он смог покончить с капелланом, Тарраш обрушил на еретика неистовый град снарядов из своих пистолетов. Угол стрельбы был выбран в спешке, и ни один из снарядов не пробил доспех «Максимус». Тем не менее, атака отрезала космодесантнику путь к спасению, и жаждущие реванша генетические увальни схватили Железного Воина. Один монстр обхватил рукой шею Легионес Астартес, в то время как двое других схватили руки. Великаны со звериной силой потянули за конечности предателя, и внезапно зажимы доспеха и тело внутри с тошнотворным хрустом разорвались на части.
На противоположной стороне входа в блокгауз генетические братья великанов с равным удовольствием убивали юнтарианцев Надир– Мару. Когда лазерный огонь стих, а темные лица расступились, появились еще две фигуры в доспехах. На их броне были изображены шевроны и желтые полосы, а на спине у каждого, по бокам силового ранца, висела пара медных контейнеров с прометием. Переступив через юнтарианцев, Железные Воины навели на врага длинные стволы, заканчивавшиеся короткими и широкими опаленными соплами.
Тарраш повернулся к блокгаузу со всего двумя словами на устах: «В укрытие!»
Ударная волна извергнувшегося ада сбила Железного Палатина с ног. Внутри помещения тяжелые огнеметы нанесли максимальный урон. Все превратилось в обжигающий жар и дым, чернильный мрак рассеивался слепящими потоками нагнетаемого прометия. Когда разрушительные струи нащупали путь через оборонительные сооружения, шум и запах стали почти непереносимыми. Сквозь гул огнеметов Железных Воинов все еще раздавался стрекот болтеров, но слышнее всего были сдавленные крики объятых огнем людей: Ангелов, генепотомков и воинов Надир– Мару. Доспехи не спасали от этого жара, и Железные Воины брели сквозь огненную бурю в поисках передышки.
Возможно, это был болтерный снаряд, выпущенный вслепую в темноту, или луч из ствола лазкарабина или лазпистолета. Вероятнее всего, это была очередь из неистовых автопушек Почтенного Вастополя, но что– то поразило одну из топливных канистр. Серия взрывов пронеслась сквозь густой дым, опрокинув оставшихся в живых навзничь. Пламя прокатилось по потолку и полу, по всем укрытиям в блокгаузе, затем выплеснулось через узкий вход и устремилось дальше, вдоль забитого людьми коридора.
Перчатка Дантиоха, словно якорь, вцепилась в верхний край стены у амбразурной платформы. Кузнец Войны поднялся на дрожащие ноги в клубящемся дыму, затоптав небольшое пламя, охватившее его схемы. Кристофори погиб, как и раненые адамантифракты и его хирургеон. Когда дым начал рассеиваться, Дантиох посмотрел на пол блокгауза. Повсюду были тела, как лоялистов, так и предателей, – слой спаленной брони и обуглившейся плоти. Такое же опустошение протянулось по коридору до входа. Однако там кто– то двигался, и нападающим не потребуется много времени, чтобы организовать атаку и воспользоваться результатами произошедшего.
Опираясь на стену, Кузнец Войны спустился по ступеням.
– Тарраш! – позвал Дантиох. Среди сажи и дыма вдруг что– то зашевелилось.
– Сэр, – раздался ответ Железного Палатина. Взрыв оглушил Железного Воина ударом о стену. Его голос дрожал, но космодесантник был жив.
– Все кончено. Нас победили. Враги надвигаются. Поднимай выживших.
– Да, милорд.
Пока Тарраш брел по месту бойни в поисках выживших, Дантиох провел пальцами по стене. Кузнец Войны начал стучать по камню, идя вдоль стены. Удовлетворенный результатом, он остановился и повернулся к массивному дредноуту, который все еще стоял на страже в центре блокгауза с автопушками наготове.
– Вастополь, ты все еще с нами, мой друг? – спросил Кузнец Войны.
Объятый пламенем дредноут не ответил. Взрывы не нанесли машине вреда, только опалили его адамантий и подожгли свитки, знамена и декоративную отделку, которые украшали тяжелый корпус.
– Перестань, – сказал Дантиох. – Все кончено. Мы могли бы сражаться до последнего, но что это даст?
Дредноут по– прежнему стоял неподвижно.
– Это не Голгис, – сказал Дантиох боевому брату. – Это прерогатива Кузнеца Войны – решать, когда сражаться, а когда нет. Здесь нас разбили. Время дать бой где– нибудь в другом месте. Теперь иди сюда и помоги мне; может быть, ты еще будешь рассказывать эту историю.
Пока Почтенный Вастополь волочил свою искалеченную и искрящуюся ногу по телам на полу блокгауза, Тарраш пробрался среди погибших и умирающих. Все Ангелы погибли, как и оставшиеся Сыны Дантиоха. Разбушевавшийся ад покончил со всеми ними, и только горстка Легионес Астартес, защищенных от взрыва своими доспехами, пережила катастрофу.
– Противник наступает! – крикнул Тарраш со стороны входа.
– Вперед, вперед! – Дантиох подстегивал космодесантников, появившихся из дыма и руин.
Тауро Никодим внезапно оказался рядом с ним: его безупречный доспех был перепачкан копотью и забрызган кровью.
– Я думал, что это последний рубеж обороны, – сказал тетрарх. Ультрадесантник смирился с тем, что умрет здесь, забрав столько жизней предателей, сколько сможет.
– Игра не окончена, – сказал Дантиох. – Соберите оружие.
– Куда мы направляемся?
– Через эту стену.
Дантиох постучал по участку стены блокгауза. Спланированный конструктивный недостаток.
– Вастополь.
Дредноут, прихрамывая, подошел к стене и пробил кладку массивным плечом. Камни и пыль осыпали боевую машину. Вастополь выбрался из неровной бреши, пропуская выживших Легионес Астартес: Кузнеца Войны, Железного Палатина, брата– сержанта Ингольдта, братьев Толедо и Баубистру, Ультрадесантника и капеллана Жнева. За отверстием тянулся широкий пролет крутой, каменной лестницы, поднимающейся вдоль стены внутрь изобилующего пещерами потолка– основания Шаденхольда. Легионес Астартес пошли впереди Почтенного Вастополя, с трудом преодолевающего ступени: изувеченная нога дредноута делала его неуклюжим и затрудняла подъем.
Лестница задрожала.
– Что это было? – отозвался Тарраш. Одно мгновенье все стояли молча в темноте. Затем по камню вокруг них прокатилась дрожь. Ступени под ногами затряслись, и в потолке и стенах лестницы появились трещины.
– Это «Омниа Виктрум», – сказал Дантиох. – Крендл в конце концов вывел своих титанов на позицию. – Кузнец Войны попытался представить изъеденные кислотой колоссы – оставшиеся боевые машины Легио Аргентум. «Омниа Виктрум» был титаном типа «Император». Гора проржавевшей брони, шагающая по пещере как мстительный бог. Он нес оружие грандиозных размеров: чудовищные инструменты разрушения, способные стирать с лица земли города и повергать вражеские божественные машины. На его сутулых плечах располагался целый маленький город: комплекс из изъеденных коррозией шпилей, башен и платформ – операционная база и мобильные казармы ожидающих своего часа подкреплений.
– Он обстреливает южный фас Шаденхольда из орудий и турболазеров, после чего высадит войска. – «Император» был огромен и, безусловно, достаточно высок, чтобы стоять рядом с цитаделью Железных Воинов и под ней. Он мог выгрузить орду Железных Воинов– предателей и пехотные части Би– Ниссальских Адъютантов, которые закончат осаду. Когда свежая кровь ворвется через южный сектор Шаденхольда, соединившись с потрепанными частями Крендла на севере, сопротивление лоялистов будет сокрушено. Даже хитроумные блокгаузы второй линии Дантиоха не смогут спасти защитников от всеобщей бойни, которая тогда начнется.
По лестнице еще раз пробежались толчки, сбив с ног нескольких космодесантников. Дантиох упал на Тарраша, который поддержал Кузнеца Войны, но большинство уставились на потолок. На Железных Воинов сыпались камни и пыль, а стены дрожали.
– Проход обрушивается, – закричал Никодим, держа над головой штормовой щит.
– Он выдержит, – заверил Дантиох. Они были в основании пещерного потолка Шаденхольда. Артиллерийский обстрел «Омниа Виктрум» должен был принудить цитадель капитулировать, и вся крепость сотрясалась до самого скалистого основания. У подножья лестницы вновь раздался треск стрельбы: болтеры и лазкарабины в руках предателей Легионес Астартес и солдат 4– го Юнтарианского полка Надир– Мару. Хлынувший в пустой блокгауз противник последовал за ними через отверстие в стене. Взбирающиеся по лестнице воины Крендла вели огонь по лоялистам.
– Вперед! – закричал Дантиох и продолжил подъем.
– Кузнец Войны, – услышал он зов Тарраша и, повернувшись, увидел, как его Железный Палатин сбегает вниз по ступеням к Почтенному Вастополю. Хотя южная стена выдержала, часть ее обвалилась, создав затор, через который широкое тело дредноута не могло пройти. Его наклонившиеся плечи застряли между стен, и боевая машина оказалась в западне: крепко удерживаемая скалой и неспособная найти опору для искалеченной ноги.
Вражеский огонь обрушился на бронированную спину дредноута. Брат– сержант Ингольдт и Железный Палатин схватили конечности боевой машины и изо всех сил потянули металлического монстра. Несмотря на то, что Почтенный Вастополь стал мишенью, а интенсивность стрельбы увеличилась, Железные Воины старались освободить своего товарища. Вокс– передатчики дредноута дрожали от стонов воина внутри, когда безжалостный лазерный огонь и болтерные снаряды кромсали заднюю плиту Вастополя.
Баубистра и капеллан Жнев сбежали по ступеням к боевой машине. Брат Баубистра прыгнул на переднюю часть саркофага и вскарабкался по громоздкому оружию. Между могучими плечами дредноута и потолком лестницы Баубистра нашел отверстие для своего болтера и начал отвечать экономными очередями. Жнев, целясь в центральную колонну Вастополя, с разбегу врезался в дредноута в надежде, что удар сможет освободить боевую машину. Капеллана постигла неудача. Почтенный Вастополь оказался полностью обездвижен. Только неодолимая сила солдат Крендла сдвинет его, а до той поры дредноут Железных Воинов будет стеной из адамантия и керамита, разделяющей обе стороны.
Тарраш услышал знакомый вой.
– Ракета! – закричал он.
Ракета врезалась в спину дредноута, сбросив Баубистру с его насеста и вызвав у Почтенного Вастополя вокс– рев предсмертной муки. За ней последовали еще две – они разрушили бронированную оболочку гиганта. Теперь стоны Вастополя стали непрерывными: массивное металлическое тело Железного Воина отказывало. Дантиох спустился по ступеням к дредноуту.
– Извлеки его, – приказал Кузнец Войны.
– Он умрет, – ответил Жнев сквозь грохот битвы.
– Выполняй.
Тарраш посмотрел на Дантиоха и его капеллана. Потом на Тауро Никодима, ждавшего чуть выше по лестнице.
– Милорд, – сказал Тарраш, – для такой процедуры нам нужны специальные инструменты и магос– генетор Уркварт.
Дантиох положил руки на холодный металл саркофага Почтенного Вастополя. Железный Воин продолжал стонать через вокс– динамики.
– Вастополь, послушай меня, – сказал Кузнец Войны. – Мы не оставим тебя, мой друг. Нам нужно вытащить тебя. Ты поможешь нам?
Между ними медленно поднялась силовая клешня дредноута. Находясь в наклонном положении, боевая машина все еще могла двигать этой конечностью, хоть и слабо. Соединив кончики когтей в виде шипа, дредноут пробил оружием бронированную обшивку своего саркофага. Магна– поршни и гидравлика сдвинулись и зафиксировались в руке, разомкнув коготь. Могучим усилием конечность стала выходить. Бронированное тело дредноута отшатнулось назад, сопротивляясь акту самоистязания, но, в конце концов, плита отделилась от испещренной попаданиями оболочки.
Амниотическая жидкость саркофага вылилась из капсулы, забрызгав ступени и космодесантников поблизости. По разрушенной секции пробежали электрические разряды, а изнутри валил пар. Вонь была невыносимой. Наружу вырвалось небольшое пламя, провода и кабели дымили и искрились. То, что осталось от бывшего брата Вастополя, лежало погребенным, подобно утробному плоду. Воин– поэт был едва жив. Его тонкая кожа сморщилась и сжалась, а руки атрофировались. Он давно лишился ног, а тело превратилось в каркас из костей, заполненный трубками жизнеобеспечения и импульсными контактами, которые проходили между пожилым Легионес Астартес и его металлическим склепом.
– Извлеките его, – приказал Дантиох.
Капеллан Жнев и брат Толедо вытащили останки Железного Воина из саркофага, извлекли трубки, вставленные меж сморщенных губ и желтых зубов, и отключили пилота от нейроимпульсного интерфейса, который связывал его с разбитым корпусом дредноута. Двое Железных Воинов несли Вастополя между собой; его руки лежали поверх керамитовых наплечников, а голова, покрытая влажной старческой кожей, прислонилась к капеллану.
Новые ракеты поразили пустую оболочку дредноута, и Железные Воины побежали вверх по каменной лестнице. Несмотря на утомление, космодесантники двигались быстро, их замедляла только слабость Вастополя, состояние которого ухудшалось, и отрывистый кашель Кузнеца Войны, который выводил его из себя своей регулярностью. На вершине лестницы они наткнулись на железный люк в потолке. С трудом преодолев последние несколько ступеней, Дантиох приказал открыть люк, и Железные Воины прошли внутрь.
Комната за ним была большой и темной. Кузнец Войны дернул вниз большую рукоятку в каменной стене, и лампы начали мигать. Застоявшийся воздух вокруг Легионес Астартес пришел в движение с грохотом мощных генераторов.
– Запечатай его, – сказал Дантиох брату Баубистре, указав на люк. Дантиох прошел через комнату, вслед ему посыпались вопросы. Комната не была блокгаузом, хотя в ней размещался небольшой арсенал: болтеры на стеллажах, ящики с боеприпасами, гранаты и несколько доспехов «Тип III». Кузнец Войны проигнорировал вопросы своих братьев и приступил к работе на ближайшем руническом модуле.
– Сержант Ингольдт, брат Толедо, будьте добры, облачите Почтенного Вастополя в один из тех запасных доспехов.
– Это не спасет его, – сообщил Жнев Кузнецу Войны.
– Капеллан, пожалуйста. Пока еще есть время.
– Кузнец Войны, я должен потребовать от тебя объяснений, – сказал Тауро Никодим, оглядевшись. – Я думал, мы отступаем к следующему опорному пункту.
– Для чего, Ультрадесантник? – задал встречный вопрос Дантиох; его руки заскользили по глифам и рунам пульта управления. – Шаденхольд потерян. Оставшиеся в цитадели лоялисты будут разгромлены подкреплениями Крендла, а «Омниа Виктрум» превратит остальное в развалины. Эта крепость дала Императору и Робауту Жиллиману триста шестьдесят шесть старотерранских дней – дней, купленных олимпийской кровью, чтобы они могли подготовить ответ Ереси, лучше укрепить Императорский Дворец и рассчитывать на более благополучный исход, чем наш.
– Каков план, милорд? – сказал Тарраш, озвучивая мысли всех присутствующих.
Дантиох оглядел похожий на пещеру зал.
– Это последняя из секретных стратегий Шаденхольда, – сказал Кузнец Войны. – Последнее решение в любой осаде и ответ любому врагу, который смог бы довести нас до этого.
– Ты сказал, что крепость потеряна, – сказал Никодим.
– В битве есть много моментов, когда мы можем использовать слабость нашего врага. Мы за время осады использовали почти все. Ирония в том, что враги наиболее слабы именно в момент победы: когда все их силы брошены в бой и рассеяны по занятой территории. Сейчас мы воспользуемся этим.
– Как? – настаивал чемпион.
– При осаде надо в первую очередь думать о ее конце. Мы должны смириться с возможной гибелью и подготовиться к ней. Этот зал был одним из первых, который я создал, когда строил Шаденхольд. Он расположен в потолке пещеры, прямо в скалистом основании крепости, и содержит два важных устройства, связанных с общим пультом: можно сказать, спусковой крючок для обоих. Первое – это небольшой телепортариум с генераторами, необходимыми для питания такого оборудования. Второе – это детонатор, подключенный к взрывчатке, расположенной в ключевых уязвимых пунктах в основании цитадели. Гравитация закончит остальное. – Дантиох подождал, давая остальным время оценить грандиозность его плана. – Капеллан Жнев, пожалуйста, начинайте процедуру телепортации. Наше путешествие будет коротким, но цель – важна.
Капеллан пошел к телепортационным площадкам, а Тарраш помог Ингольдту и Толедо поднять едва дышащего Вастополя, запечатанного в доспехе.
– Каков пункт назначения? – спросил Никодим Кузнеца Войны. Ультрадесантник не привык находиться в тактическом неведении.
– Враг направил все, что у него есть, на захват этой крепости, несомненно, оставив свою слабой. Мы собираемся телепортироваться на «Бентос» и захватить мостик, используя силу и эффект внезапности. Братья, время пришло. Пожалуйста, займите свои позиции.
В то время как Тарраш и двое Железных Воина понесли бронированное тело Почтенного Вастополя к площадкам переноса, Никодим прицепил свой штормовой щит к плечевому креплению. Ультрадесатник колебался.
Стоявший у люка Баубистра сказал:
– Думаю, они прорвались, Кузнец Войны. Враги приближаются.
– Очень хорошо, брат Баубистра; теперь присоединяйся к своим братьям.
Когда Баубистра прошел мимо, Дантиох перевел в боевое положение заряды, установленные глубоко в скалистом потолке основания Шаденхольда. Затем он активировал каналы связи на всех уровнях и вокс– мегафоны цитадели.
– Идрисс Крендл, – прошипел Дантиох. – Капитан, это твой Кузнец Войны. Я знаю, что ты здесь, где– то в моей крепости. Я знаю, что ты окружен предателями и стоишь в тени божественных машин Коллегия Титаника. Столкнувшись со столь неравными силами, я обращаюсь к тебе в последний раз. И я снова говорю тебе, что эта крепость не будет служить интересам нашего жестокого отца и его Магистра Войны, ставшего изменником. Но, капитан, я был неправ, когда говорил тебе, что Шаденхольд никогда не падет. Идрисс, он падет…
С этими словами Кузнец Войны отключил каналы связи и включил пусковой механизм телепортатора и детонаторов. Заняв место рядом с Никодимом и Железными Воинами на площадках переноса, Дантиох поправил свою мантию. Кузнец Войны активировал герметизацию маски и моргнул в темноте. Он ощутил, как с противоестественной силой варп втягивает его в себя. Ему показалось, что где– то вдали звучат первые взрывы: колоссальные детонации, разрывающие стратегические уязвимые места в основании крепости. Посреди ужаса переноса Дантиох закрыл глаза и представил себе то, что, как он думал, никогда не сможет увидеть.
Падение Шаденхольда. Его буквальное падение со свода пещеры. Триллионы тонн скалы и каменных построек рухнули вниз, забрав с собой тысячи предателей – Железных Воинов и имперских солдат, которые все– таки захватили Шаденхольд. Последний ответный удар крепости, воплощенный в гравитации, огне и камне: рухнувшая твердыня уничтожила, похоронила под лавиной крови и обломков и могучий «Омниа Виктрум», и другие божественные машины, которые вынесли ей приговор.
Разгерметизировав маску, Дантиох бросил взгляд на полетную палубу флагмана «Бентос». Палуба была почти пуста; большая часть «Военных ястребов» и «Грозовых птиц» крейсера участвовали в развертывании войск и воздушных атаках на Шаденхольд. Бледно– зеленая «Грозовая птица», вокруг которой материализовались Железные Воины, носила символы и обозначения Сынов Гора. Это была личная машина Гасдрубала Сераписа.
Тарраш спустился по рампе «Грозовой птицы», неся маяк телепорта. Дантиох приказал скрытно установить устройство на корабле во время встречи с Крендлом и капитаном Сынов Гора в Главном Реклюзиаме.
– Как мы собираемся добраться до мостика? – спросил капеллан Жнев.
– По возможности, с наименьшим кровопролитием, – сказал ему Кузнец Войны. – Это флагман 51– й Экспедиции. Железные Воины – обычное зрелище на палубах. Станем этим обычным зрелищем.
– А как же он? – спросил Тарраш о Тауро Никодиме. Под слоем копоти и засохшей крови можно было разглядеть блеск доспеха Ультрадесантника.
– Экипаж не станет задавать вопросы Легионес Астартес.
Дантиох целенаправленно шел по полетной палубе в сопровождении своих соотечественников– лоялистов. Космодесантники побороли желание держать болтеры в боеготовности и вели себя более небрежно и естественно. Брат Толедо и сержант Ингольдт несли обмякшее тело Почтенного Вастополя, отчего лазутчики еще меньше походили на ударный отряд.
Фактически на борту корабля не осталось астартес: почти каждый Железный Воин был направлен в недра планеты. На пути космодесантников попадались только полковые штабисты и члены экипажа; из– за жестоких порядков, установленных Крендлом, немногие решались задержаться взглядом на полубогах, и путь лоялистов на командную палубу прошел без происшествий. Поступок Дантиоха был столь дерзким и смелым, что никто на борту «Бентоса» даже на секунду не подумал о том, что на них напали.
Их молчаливое, напряженное приближение было нарушено неожиданным ревом клаксонов. Железные Воины вскинули болтеры и немедленно заняли позиции для обороны.
– Отставить, – приказал Дантиох. Впереди послышался грохот бронированных ботинок по палубе. – Нас не обнаружили и нас не атакуют.
Борясь с инстинктами и чувством опасной уязвимости, которое вызывало их положение, Железные Воины снова опустили стволы. Небольшое подразделение ветеранов 14– й Великой Роты Крендла прошло по пересечению коридоров впереди них. Когда их шаги стихли, Дантиох повернулся к своим ветеранам.
– В этот момент, – сказал он им, – выжившие на Малом Дамантине докладывают о разрушении внизу, гибели Крендла, сил Магистра Войны и «Омниа Виктрум». Кто бы ни командовал, он захочет визуального подтверждения этого невероятного доклада. Ряды врагов уменьшились еще на пять братьев Легионес Астартес.
Дантиох повернулся и уверенно зашагал по ступенькам к мостику в сопровождении брата Баубистры и Железного Палатина. Когда Кузнец Войны добрался до вершины и посмотрел вниз на обширный мостик «Бентоса», у него снова начался приступ кашля, который привлек к себе внимание.
Мостик «Бентоса» кипел активностью: младшие офицеры и бледные сервиторы работали среди лабиринта рунических модулей, когитаторов и пультов управления, которые заполняли командную палубу. Двое Железных Воинов в доспехах «Максимус» стояли на страже у арочного выхода, а лорд– коммандер Варсанг Габрун из 4– го Юнтарианского полка Надир– Мару переговаривался с офицерами в тюрбанах из его тактического штаба. Лорд– коммандер остался таким же, каким его помнил Дантиох: он все так же бессознательно теребил завитки бороды и бросал на подчиненных пронзительные взгляды, полные желчного скептицизма и недовольства.
Эпицентром активности – точкой, куда стекались все доклады, данные и информация – были трое Сынов Гора: смуглые хтонийцы с надменными усмешками и нахмуренными бровями. Среди них был тот, кто сразу распознал то, что не увидели остальные на борту «Бентоса»: угроза перед ними, и это вражеский Кузнец Войны Барабас Дантиох.
Баубистра и Тарраш ворвались на мостик вслед за своим господином. Приставив стволы к вискам часовых– предателей, они прорычали своим олимпийским братьям бросить оружие и встать на колени. Оставив свой груз, сержант Ингольдт и Толедо вышли вперед с поднятыми болтерами и прицелились в Сынов Гора. Двое предателей рядом с Гасдрубалом обнажили болт– пистолеты, и активность на мостике затихла, сменившись напряженным оцепенением. Капитан предателей, не веря своим глазам, что– то возмущенно кричал, в то время как Железные Воины и Сыны Гора следили друг за другом. Пока капеллан стоял на коленях рядом с умирающим Вастополем, а Дантиох опирался на сводчатую стену в приступе кашля, Тауро Никодим нашел выход из тупика.
Чемпион Ультрадесанта шагнул вперед. Он был единственным, кто двигался на пораженной командной палубе. Неустрашимый Никодим прошел мимо разъяренного лорд– коммандера Габруна, который закричал непримиримым полубогам: «Не стрелять на мостике!» Лицо Гасдрубала исказилось от гнева и замешательства. Разрушение Малого Дамантина и появление Дантиоха и его Железных Воинов на мостике само по себе было достаточно шокирующим, но теперь перед ним стоял один из сынов Жиллимана: таинственный Ультрадесантник, который вмешался в дела Магистра Войны и, несомненно, приложил руку к сопротивлению Железных Воинов на планете.
Гасдрубал отступил к одному из больших стрельчатых экранов, возвышающихся над мостиком: толстое стекло было единственной преградой, отделявшей капитана космодесантников от враждебного вакуума снаружи. Его телохранители оставались на месте, отслеживая приближение Никодима болт– пистолетами. Гасдрубал посмотрел на Железных Воинов, взявших под прицел мостик и его самого. Габрун продолжал выкрикивать предостережения. Гасдрубал кивнул, уверенный, что Железные Воины не настолько глупы, чтобы выстрелить и уничтожить обзорное окно, приговорив всех на мостике к смерти в космосе.
– Убейте этого проклятого Ультрадесантника, – вскипел Гасдрубал.
Сыны Гора открыли огонь. Железные Воины навели болтеры с намерением ответить тем же.
– Не стрелять! – скомандовал Дантиох в промежутках между раздирающими тело конвульсиями. Так как его Железные Воины стояли лицом к стрельчатым экранам мостика, он не мог позволить случайному выстрелу пробить корпус корабля.
Никодим снял с плеча огромный штормовой щит и вовремя повернул его, чтобы принять первые болтерные снаряды космодесантников– предателей. Когда выстрелы ударили в блестящую лазурь щита, тетрарх активировал защитное поле. Меткость Сынов Гора была превосходной. Каждый болтерный снаряд попал в цель, и если бы не штормовой щит, которым прикрывался Никодим, он бы оказался изрешечен безжалостным потоком бронебойных снарядов.
Когда он приблизился к предателям, дальность действительного огня сократилась, и энергетическое поле штормового щита не выдержало. Один из снарядов с адамантиевым сердечником прошел сквозь бронированное покрытие и вскользь задел плечо Ультрадесантника. Когда чемпион Жиллимана продолжил наступать, лицо Гасдрубала еще больше исказилось от ярости и неверия. Сыны Гора выбросили пустые магазины, вставали новые и продолжили стрельбу. Но Никодима ничто не остановило бы.
Когда космодесантники Гасдрубала опустошили магазины во второй раз, Никодим получил попадания в бедро, грудь и в плечо. В этот раз адамантиевые снаряды нашли свою цель и пробили щит и доспех Ультрадесантника. Энергетическое поле зашипело от перегрузки, и все, что теперь отделяло Никодима от врагов, – это изрешеченный болтерными снарядами щит. Пробежав последние метры командной палубы, Ультрадесантник сошелся с Сынами Гора.
Отчаявшись, предатели схватились за свои хтонийские клинки. Никодим уже извлек гладий. Броня на его ладони была скользкой от крови, которая стекала по руке из серьезной раны в плече. Развернувшись между двумя Легионес Астартес, Никодим обрушил штормовой щит на одного из них. Он почувствовал удар вражеского клинка по потрепанному щиту и ударил Сына Гора снова. Вытянув руку и отведя щит в сторону, как открытую дверь, Ультрадесантник позволил предателю один необдуманный выпад. Меч метнулся в открытое пространство между локтем чемпиона и бедром. Никодим махнул гладием сверху вниз, отсекая предплечье космодесантника. Перчатка и клинок упали с лязгом на палубу.
Ультрадесантник развил свое преимущество: один почетный гвардеец против другого. Он оглушил предателя серией ударов штормового щита, его край и так и сяк бил по шлему. Почти потеряв сознание, Сын Гора поскользнулся в собственной крови и упал на палубу. Никодим ткнул ногой в лицевую пластину предателя и перевернул его, а затем, возвышаясь над распростертым противником, занес нижний край прямоугольного щита над горлом космодесантника. Он посмотрел на Гасдрубала и его последнего охранника, который вызывающе стоял между ним и своим господином. Никодим опустил штормовой щит с тошнотворным хрустом. Герметическая перегородка между шлемом и доспехом треснула, и край щита перерубил шею предателя.
Ультрадесантник, тяжело дыша от напряжения, одно мгновение переводил дух, после чего поднял могучий щит и побежал прямо на Сына Гора. И снова Никодим почувствовал, как более легкий хтонийский клинок бессильно скользит по покореженной снарядами пластине. В этот раз Ультрадесантник не остановился. Он вбил Сына Гора прямо в толстое стекло стрельчатого окна. Зажатый между наблюдательным окном и Ультрадесантником, предатель бросил оружие и попытался схватить край щита защищенными керамитом пальцами. Никодим ударил его о стекло во второй и третий раз. В конце концов Сын Гора смог вцепиться в щит и уже собирался оттолкнуть его в сторону и схватить Ультрадесантника за горло.
Такого шанса он так и не получил. Замахнувшись, Никодим вогнал острие клинка во внутреннюю часть штормового щита и пронзил космодесантника за ним. Последовал вздох. Легкий. Почти неслышимый. Вытянув меч, Никодим отошел в сторону и позволил щиту и Сыну Гора упасть на пол мостика.
Гасдрубал отвернулся. Как и все на мостике, капитан полагал, что Ультрадесантник собирается швырнуть космодесантника прямо через окно, разбив толстое стекло и впустив вакуум внутрь. Капитан испуганно смотрел на чемпиона Жиллимана. Никодим расхаживал перед ним с перепачканным кровью гладием. Он расстегнул шлем и снял его. Не было больше отточенности движений, от патрицианского спокойствия не осталось и следа. Никодим сплюнул кровь на палубу. В руке Гасдрубала дрожал болт– пистолет. Их окружили Железные Воины, наставив болтеры на предателя.
– Все кончено, – заявил Дантиох, его мрачная настойчивость пробилась через какофонию шума на мостике. Гасдрубал повернулся от разъяренного Ультрадесантника к холодной, зловещей маске Дантиоха. – Ты проиграл, – уведомил Кузнец Войны своего врага.
Болт– пистолет Гасдрубала выпал из его керамитовых пальцев. Когда Толедо и сержант Ингольдт взяли пленника под стражу, Никодим вложил в ножны гладий и захромал по мостику. Лорд– коммандер Габрун все еще выкрикивал свои протесты. Полубог заставил офицера замолчать, медленно приложив палец к его губам.
Никодим присоединился к Дантиоху на палубе, рядом с Почтенным Вастополем. Кузнец Войны приказал Таррашу принять командование на мостике. Ингольдту и Толедо было приказано охранять Гасдрубала и приготовить его к допросу. Капеллан Жнев и брат Баубистра были приставлены к Варсангу Габруну, чтобы убедить оставшихся солдат лорд– коммандера и экипаж «Бентоса» принять быструю и сравнительно бескровную смену власти и новые приказы, которые последуют за ней.
Стоя над двумя выжившими с мира– крепости Голгис, Ультрадесантник спросил:
– Я могу чем– нибудь помочь, Кузнец Войны?
Дантиох не смотрел на тетрарха – глаза Кузнеца Войны были обращены на Вастополя. Древний лежал неподвижно в боевом доспехе на полу, прислоненный к стене. Серую кожу черепа покрывали тонкие пряди седых волос, а лицо отмечали морщины преждевременных веков. Молочно– белые глаза дергались и блуждали между Дантиохом, Никодимом и мостиком.
– Наш благородный брат уходит, – сказал Дантиох. Его слова звучали глухо и отдавали одиночеством и простой печалью утраты. Почтенный Вастополь не только пережил ужасных хрудов на Голгисе. Он сопротивлялся холодному зову смерти и прошел через муки старения, чтобы еще раз послужить своим братьям. Преждевременно вырванный из своего металлического чрева, Вастополь по– прежнему цеплялся за жизнь. До сих пор.
– Он был нашим летописцем, – сказал Дантиох, – и хранил память о наших триумфах. Однажды на Голгисе он сказал мне, что эти истории прошлого готовят нас к трудностям настоящего, как укрепление или цитадель, построенная на фундаменте древней скалы. Я не обладаю его искусством – я создаю в железе и камне то, что он выразил бы в словах. Тем не менее, я живу, чтобы рассказать историю о последней победе Железных Воинов: последнем триумфе IV Легиона на службе Империуму. Он бы хотел, чтобы история продолжалась. Увы, его история, – сказал мрачно Дантиох, – как и история нашего Легиона, подошла к концу.
– Кузнец Войны, – медленно начал Никодим, – в этом нет необходимости. Я однажды заверил тебя, что у лорда Жиллимана есть план. Ты безупречно исполнил свою роль в нем, Железный Воин. Лорду Жиллиману по-прежнему нужна такая находчивость и такое мастерство. Империум слаб, Дантиох. Глаз Железного Воина сможет заметить такую слабость, а верная рука – исправить ее.
– Что еще ты хочешь от меня? – спросил Кузнец Войны.
– Встать плечом к плечу с лордом Жиллиманом и помочь ему укрепить Императорский Дворец.
– Укрепить Дворец… – повторил Дантиох.
– Да, Железный Воин.
– Пертурабо заставит нас заплатить за такие фантазии.
– Возможно, – серьезно сказал Никодим. – Но я считаю, что залог твоей сегодняшней гениальной победы был в признании факта, что Шаденхольд, при всем его неприступном великолепии, падет. Лорд Жиллиман разделяет твой взгляд. От такой вероятности зависит будущее человечества. – Ультрадесантник смолк, давая остальным время осознать это чудовищное предположение.
Дантиох не ответил. Вместо этого он смотрел, как оставшиеся крупицы жизни покидают тело его друга и боевого брата. Покрытые коркой веки Вастополя задрожали, затем глаза закатились и мягко закрылись, и сухой шелест предсмертного вздоха покинул губы воина– поэта.
Последнее, что Почтенный Вастополь услышал, прежде чем затих в вечном сне, это слова Дантиоха, обращенные к Ультрадесантнику:
– Ты говоришь об искусстве разрушения. В этом потомки Пертурабо не знают равных: они неукротимы в битве и несравненны в науке осады. Покажи мне дворец, и я скажу тебе, как Железный Воин сможет захватить его. Затем я покажу, как ты можешь остановить меня. Я не знаю, сколько еще буду служить Империуму, но обещаю тебе вот что: сколько бы железа ни осталось внутри этой старой брони, оно твое…
Железо внутри. Железо снаружи. Железо повсюду. Империи возникают и разрушаются. Я сражался с древними расами галактики, и мои братья Легионес Астартес будут и далее сражаться, встречая новые угрозы и опасности, пока еще не известные. Мы – Империум железа, а железо – вечно. Когда наша плоть давно забудется, став жертвой врага внутри или врага снаружи, железо будет жить дальше. Наши ульи падут, а могучие флоты обветшают. После того как наши отполированные временем кости от легкого ветерка распадутся в прах, наше оружие и доспехи еще многие годы будут целы. Следы воинственной расы: железо лоялистов и предателей. Они расскажут нашу историю – предостерегающую повесть для потомков. Железо не заботит ни вера, ни ересь. Железо вечно.
Наши доспехи, клинки и болтеры потускнеют, покроются коррозией и сгниют в песках какого– нибудь далекого мира. Их тусклый блеск скроется под ржавчиной и исчезнет. Серое станет бурым, а бурое – красным. В забытом ржавеющем осколке нашей павшей империи железо вернется в свое изначальное состояние, возможно, чтобы когда– нибудь снова послужить другой глупой расе. И хотя слабость моей плоти подвела меня, как и слабость плоти моих братьев в конце концов подведет их, наше железо будет жить дальше. Потому что железо – вечно.
Из железа рождается сила. Из силы рождается воля. Из воли рождается вера. Из веры рождается честь. Из чести рождается железо. Это Нерушимая литания. Да будет так вечно.
За краем неба всегда ждет новый горизонт,
Всегда можно сделать еще один шаг и увидеть новое солнце.
– из «Стихов о зените Великого крестового похода» (Песнь XIX) автор Кэл Квинт
Я знаю, что ты здесь. Я вижу тебя в темноте твоего сна. Мы пока не встретились и не встретимся еще какое-то время. Ты даже меня не слышишь, но это неважно. Можно не слушать, но все же услышать правду. Поэтому я объясню тебе. Объясню, потому что не могу показать. И тебе придется понять, потому что иначе я останусь наедине с этим даром – и этого я не выдержу.
Все началось с трех слов, произнесенных примархом:
– Мы идем внутрь.
Мы. Идем. Внутрь.
– Вот мой приказ. Выполнять. Немедленно.
Я должен подчиниться. Таковая моя функция. Такова моя жизнь. Я и корабль, и его курс, я направляюсь туда, куда прикажут. Я занял свое место и кожей ощутил тепло в металле навигационного трона. Мои поры сочились потом, ставшим розовым от крови.
Я был не один – соседние троны заняли мои братья. Их тела казались влажными и скользкими, словно у рыб, которые на солнце покрываются слизью.
Видишь ли, нужны были трое – трое таких, как я, чтобы направлять «Железную кровь» сквозь игольное ушко пути через варп. Один смотрит и следит, а другие следят за тем, что проследил первый. Первым был я. Я был старшим навигатором, и в варпе этот корабль принадлежал мне в той же мере, что и Железному Владыке. Да, он произнес приказ, но именно я отдал корабль черной звезде.
Я сел на трон, и заслонки смотрового экрана раскрылись.
Я увидел солнце.
Плоская белизна.
Звук. Осколки стекла звенят, ударяясь друг о друга.
Диск, сотворенный из ночи.
Черное солнце росло, а я сжимался на своем троне. Чувствовал, как звук вибрирует в горле. Резь в моих человеческих глазах. Едкие слезы на щеках.
Мы идем внутрь.
Я смотрю своим истинным зрением. Не-свет этого солнца проникает в зрачок моего третьего глаза. И я вижу.
Нас создали, чтобы видеть. Я навигатор из дома Тал, и наш дом лишь один из многих. Мы выглядим как люди, но ими не являемся. Мы – боковая ветвь, искусственные создания, продуманная реакция на необходимость, если угодно. Навигаторы могут смотреть в варп, различать его течения и вести корабли на расстояния, пересечь которые при соблюдении законов пространства и времени можно было бы лишь за тысячи лет. Ради этого мы и выведены, ради этого защищается наш генетический фонд, а дома получают привилегии. Третий глаз в моем черепе – портал между безумием варпа и человеческим сознанием. Мой разум способен смотреть на невозможное и не сломиться при этом.
Мне доводилось видеть кошмары и даже более страшные вещи – и я выжил. Я оставался собой. До тех пор, пока служение IV легиону Астартес не привело меня к черной звезде в самом сердце раны, которую создало рождение бога.
Да, я говорю «бог».
Как еще мне их назвать? У нашего разума, у нашего понимания и языка есть предел. Поэтому я говорю «бог», зная, что он существует – что они существуют, – но все же понимаю, что этим словом не передать полностью их сущность. Они – сокрытая истина, закономерность в варпе, которую я так и не разглядел. Они – то, что ждет за порогом.
И я увидел их. Увидел самую суть.
Черная звезда приняла нас.
«Железная кровь» скользнула в жерло тьмы. Реальность истончилась до линии, проведенной на черном листе. Я слышал тишину, и она кричала. Свет обрел твердость. Твердость породила фигуры из света и отражений. Координаты, измерения – все рухнуло из реальности в бездну. Одно мгновение, быстрее мысли и бесконечнее времени, тянулось и тянулось, пока не обратилось в звук, всегда существовавший, но до сих пор неслышимый. Пока он не стал смехом. Целой вечностью смеха.
А потом он закончился, и я вопил на стальном троне, и мир, сложенный из противоестественных ощущений и резких граней, все летел кувырком. Ревели сирены, стены сочились алым. Металась команда. Потеряв направление, вращался корабль – и мысли, и звезды. Медики бросились ко мне, они держали меня, и в их глазах был крик – крик страха. Я слышал слова – или «алхимические формулы», – и эти слова казались мне облачками красного пара. А потом в мою плоть вошла первая игла.
Красный свет. Визг машин. Иглы…
…и потом тишина.
Теперь я вижу сны. Они приходят на волнах успокоительных на дне бездны в глубинах мертвой планеты, называемой Талларн. Здесь меня держат сыны Пертурабо. Здесь держат нас всех – тех, кто проник в черную звезду с открытыми глазами. Нас будят, когда им нужно, чтобы мы видели для них, чтобы вели их и дальше по дуге круга, который они хотят завершить.
Они думают, что понимают. Но они не способны понять, и не поймут никогда.
Чтобы понять, нужно видеть.
Я вижу тени в глубинах этого мира. Целую жизнь я путешествовал в царстве нереального, смотря на него глазами человека. Теперь я тот, кто смотрит на мир смертных глазами бога.
И я всегда вижу.
Я вижу и теперь. Вижу, даже паря во сне и тишине. Вижу тебя, сына железа, как ты прячешься в темноте под слоями земли и камня. Я вижу тебя и рассказываю тебе о тайнах, но ты никогда не услышишь моих слов. Эта последняя тайна – мой дар тебе, дар из самого сердца черной звезды, где сходятся смертность и вечность. Если смотреть отсюда – с другой стороны тонкой, не толще кожи, завесы реальности, – вы все не сильны и не слабы, не благородны и не жестоки.
Вы не герои. Вы слепцы.
А вселенная видит вас. И смеется.
[Начало записи]
Я – Торгун-хан из братства Луны и орду нойон-хана Джемулана. Это мое свидетельство под присягой.
>Расскажи мне, где это началось.
На Хелле?
> Нет, до того. Ты говорил, что тебя прикомандировали к другому Легиону.
Хорошо.
> Ничего не утаивай.
Думаешь, я стал бы пробовать?
> Кое-кто пытался. Я бы этого не советовал.
Это случилось на переломе эпох. Тогда у нас было больше свободы. Мне говорят, что все изменилось на Улланоре, и ко времени вызова в систему Чондакс, были предприняты попытки укротить нас. Но в тот момент нам так не казалось.
Я со своим братством отправился на операцию по повторному умиротворению равнинных миров Уржа, завоеванных двадцатью годами ранее. Легион покинул их слишком рано, и Империум не успел глубоко пустить корни. Задание не было трудным – мы действовали самостоятельно, имея в распоряжении пятьсот рысаков и единственный фрегат для их перевозки – но необходимость в нем никогда не должна была возникнуть.
Братство справилось за три месяца. Это была карательная экспедиция, и у противника не оказалось желания долго сопротивляться. Мы снова подняли имперское знамя над столицей системы и вызвали Армию для восстановления контроля. Со мной был Хаким, хотя я не очень хорошо его знал. К тому времени мы служили вместе возможно… два года? Не более того. Назначение увлекло его больше меня, и я оценил его рвение. Как и большинство воинов братства, мы оба были терранцами, что способствовало согласию в наших рядах.
Выполнив задание, мы стали ждать приказы. Я рассчитывал снова объединиться с орду: мы уже слышали, что полным ходом идет сосредоточение сил для какой-то крупной кампании, но не знали какой именно. Вместо этого, нам дали новое задание, приказав оставаться отдельно от основных сил.
Эта дорога привела нас на Хеллу, но не сразу.
Сначала был Пояс Тарш, вереница миров на краю южного фронта крестового похода. Противниками были гуманоидами, но весьма отдаленными. Даже сейчас не могу сказать, были ли они каким-то ответвлением нашего биологического вида, ксеносами или кем-то еще. Мы сделали то, что от нас просили: перебили их.
Путешествие было долгим. По пути у нас возникли проблемы в варпе, едва не погубившие корабль. Вот почему нас выбрали – пополнение запасов в Поясе было трудным делом, а мы находились к нему ближе всех. Главные силы принадлежали другому Легиону – Лунным Волкам, как они тогда назывались. Они сражались почти семь месяцев, а им поручили закончить кампанию быстро.
Так мы стали участниками той войны. Поначалу я поручил поддерживать связь с Волками Хакиму, так как был занят изучением скудных тактических данных, полученных от моих командиров.
В тот момент я не принимал совместную операцию близко к сердцу. Мне было всего лишь любопытно.
> В твоем деле говорится, что ты изначально был приписан к вербовочной программе Шестнадцатого Легиона.
Да.
> Ты говоришь, что не принимал назначение близко к сердцу? Тебе предстояло сражаться вместе с Волками.
На момент перевода я был ребенком. Я долгое время был Белым Шрамом.
> Есть предположение, что…
Я знаю о нем. Оно ошибочно.
> Мы обсудим это позже. Продолжай.
Ими командовал Верулам Мой из 19-й роты. Он был старшим офицером и, очевидно, получил приказ принять нашу помощь. Ему это не понравилось. У него было намного больше воинов, в основном пехота с механизированной поддержкой. Мы знали, что для него наши силы незначительны. Поэтому я решил сделать все, что в моих силах, чтобы сгладить отношения между нами.
Мы прибыли перед штурмом расположенного на краю огромного равнинного материка города-конгломерата в девятом мире Пояса. Враги долгое время готовились к штурму и хорошо подготовились. Город был прикрыт куполом мощного пустотного щита, и Мой решил, что лучше всего атаковать по суше. Он использовал подобную тактику прежде: проникнуть под краем щита, отключить генераторы и тем самым лишить врага прикрытия, а затем задействовать орбитальную бомбардировку для завершения задания.
Тарши знали, что приближается, и укрепили наземные подступы. Они не просили пощады, хотя не могли сравниться с нашей объединенной огневой мощью и, подозреваю, знали об этом.
Мы скоординировали планы штурма на мостике корабля Моя. Он хотел нанести главный удар – «острие копья», как он называл его. Его воины были искусны в подобной тактике и отлично взаимодействовали. Он не хотел, чтобы соперничающие авангарды мешали друг другу на поле боя, поэтому отправил нас на фланги, разделив мою роту пополам. Нас это устроило. Мы могли свободно использовать свою скорость, нанеся сильный удар по противнику, а затем отойти, позволив Лунным Волкам возглавить основной штурм.
– Ты будешь придерживаться плана? – спросил меня Мой, явно сомневаясь в нашей способности взаимодействовать с его силами.
Я ответил утвердительно. Всем своим видом он демонстрировал недовольство, но мало что мог сделать: мы оба действовали согласно данным нам приказам.
Положение исправил Хаким.
– Это великая честь для нас, – заявил он Мою. – Наш народ больше вашего примарха чтит только собственного Великого Хана. Думаю, у них много общего.
Моя развеселило это утверждение. Даже тогда Лунные Волки держались обособленно. Сравнение с Гором, учитывая его репутацию и список побед, для них выглядело смехотворным.
– Так вы… кто? Рота Луны? – спросил Мой.
– Братство, – ответил я. По какой-то причине слово показалось мне глупым.
– Нам сообщили ваше тактическое обозначение. Шестьдесят четвертая рота.
– Если тебе так проще, можешь использовать его, – сказал я.
Мой пожал плечами.
– Мы оба лунные воины. И можем пользоваться старыми именами.
Думаю, таким образом он попытался смягчить атмосферу. Я улыбнулся, но Хаким низко поклонился и, выпрямившись, встретился взглядом с Моем. Мне показалось, что они уже нашли общий язык, чего я раньше не замечал.
Впрочем, если это облегчало нашу задачу, я мог смириться. Тогда я не счел это чем-то важным.
Нас высадили на позиции за час до запланированного совместного штурма. Я возглавил правый фланг, Хаким – левый. Мы располагались далеко от позиций Лунных Волков и намеревались совершить широкий охват вражеских позиций, чтобы отвлечь как можно больше огня от центра, где должны были наступать союзники.
Мы остерегались вражеского артиллерийского огня, он был точным, но также были уверены в нашей скорости и искусном управлении гравициклами. Я хотел показать Мою, на что мы способны. Хотел предать город огню и посеять в нем замешательство.
Капитан Мой отдал приказ, и мы ускорились, перестроившись в развернутый боевой порядок. На расстоянии двух километров от цели по нам открыли огонь. Он усилился, и мы прибавили скорость, лавируя между энергетическими лучами и наслаждаясь происходящим. Братство понесло определенные потери, но у противника было явные проблемы с прицеливанием. Мы достигли стен с опережением графика и рванули гравициклы вверх, чтобы преодолеть внешние брустверы.
Поражаемые со всех сторон лэнсами, защитники отступили, дав нам возможность установить тяжелые заряды. Они предназначались для пробивания брешей в преграде и обеспечения доступа внутрь периметра наступающей пехоте. Мы взорвали заряды в тот самый момент, когда враг начал перегруппировываться и вводить в действие более тяжелое вооружение. Целые участки стены рухнули, открывая вид на город.
Я связался с Хакимом, приготовившись к спланированному отходу. Наша задача была выполнена, и теперь мы перешли к стадии ложного отступления, расчетливо выманивая защитников из останков их оборонительного периметра на наступающих Лунных Волков.
– Мы остаемся на позиции, хан, – сказал Хаким.
– Ты о чем? – спросил я. Я слышал по радиосвязи, что его позиция уже обстреливается. Скоро то же будет и с моей.
– Это сыны Гора. Они не станут уважать отступление. Поэтому мы останемся здесь, и наш союз будет скреплен.
Я не знаю, почему он выбрал этот момент, чтобы предложить новый план. Возможно, он решил, что под огнем я буду более расположен принять поспешное и нужное ему решение. Так или иначе, когда я ответил, то уже видел привлекательность его идеи. Я устал от бесконечных отступлений, стрельбы на ходу и отвлекающих маневров. Мы походили на призраков, которые никогда не останавливались достаточно долго, чтобы организовать оборону. Другие Легионы гордились своей стойкостью под обстрелом. Почему мы не могли быть такими же?
Мои воины ждали приказа. Интенсивность огня уже увеличилась и грозила стать губительной. Я проверил авгуры, отметив позицию Хакима, маршруты движения Лунных Волков, расчет времени и диспозиции…
И принял решение.
– Спешиться и занять позиции, – приказал я, вынимая из кобуры болтер. – Мы пустим им кровь здесь.
Мы понесли немалые потери. Я не горжусь этим. Наше вооружение и оснащение предназначалось для стремительных атак, а не для удержания плацдармов против тяжеловооруженных врагов, и нам недоставало дальнобойной поддержки.
Но я горжусь тем, что мы выстояли.
К тому времени, как воины Моя вступили в бой, мы прочно окопались, не позволяя частям Тарши соединиться на разрушенных стенах. Лунные Волки прошли мимо, ударив по флангам охвативших нас врагов и разгромив их. Затем, объединившись, мы перешли в наступление и ворвались в город. Некоторые из нас снова сели на гравициклы, используя их для взаимодействия с пехотой Моя. Я остался пешим, и скоро мои братья сплотились: как те, что были в белых доспехах, так и другие – в зеленых.
Это была могучая комбинация. Я следил за тактикой боя Лунных Волков. Восхищался ею и стремился копировать. Думаю, они делали то же самое. Мы стали объединенной силой, и на наших сроднившихся мечах сверкала кровь врагов.
Я сражался в самом центре города, когда меня нашел Мой. Его доспех был забрызган кровью, а цепной меч блестел от нее.
– Мы не планировали это, – выкрикнул он, хотя в голосе не слышался гнев, только удивление.
– Ты бы отступил? – спросил я.
Он засмеялся.
– Я не знаю, как это делается.
После этого мы обратили весь город в пепел. Мне сказали, что руины пылали еще много недель.
Той ночью мы не вернулись на корабли. Наши воины остались на поверхности планеты, празднуя победу. Между ними царило взаимопонимание: прежде Легионы мало знали друг о друге, и совместная битва продемонстрировала, насколько схожими мы были.
Хаким вернулся сразу после заката. Доспех был сильно поврежден, но он ухмылялся.
– Ночь была отличной, хан, – сказал он.
– Где ты был? – спросил я.
– Познавал новое, – ответил он. – Ты идешь? Капитан Мой ждет.
И я пошел. Причин для отказа у меня не было. Во мне все еще кипел боевой дух. Как и остальное братство, я пребывал в эйфории. Немногие победы вызывали у меня лучшие ощущения, чем та ночь. Ведь мы низвергли не только стены врагов, но ожидания друзей.
Мой ждал возле входа в брезентовую палатку. Вокруг нее стояла охрана из его Легиона, а внутри горели факелы. Я видел движущиеся внутри тени и слышал громкие голоса.
– Охота была отличной, – сказал Мой. В его глазах горел огонь, который я принял за радость от безоговорочной победы. – И не последней, что мы провели вместе.
Мне было приятно это слышать.
– Так что это такое, капитан? – спросил я.
– Собрание воинов. Мы так делаем в нашем Легионе. Присоединишься?
Была ли у меня причина для отказа? Я не помню точно. Не думаю. Дать согласие казалось…вежливым. Хаким был явно знаком с происходящим и, наклонившись, прошел под пологом палатки.
Я слышал голоса моих братьев, победные песни на терранском готике и чогорийском хорчине. Остановившись на пороге, я оглянулся на Моя.
– Обычай твоей родины?
– Нет, не хтонийский. И уже больше, чем просто обычай.
Прежняя воинственность Моя исчезла. Я почувствовал, что мои дипломатические усилия увенчались успехом, и этот момент стал началом нового пути для Легиона, который сделает нас менее… изолированными. У меня было ощущение, что я добился этого наряду с военной победой и почувствовал гордость.
Поэтому я вошел.
> А вот и предположение: ты всегда хотел быть воином другого Легиона.
Я говорил тебе, что это не так. Там были и другие. В начале, это казалось естественным.
> А впоследствии?
До самого конца я верил, что действую во имя справедливости.
> А Хаким?
Мы придерживались одних взглядов, хотя на этой стезе он всегда был впереди меня.
> Где он сейчас?
Я уже говорил тебе. Не знаю. Он либо погиб у Просперо, либо сбежал.
> Но у тебя есть соображения на этот счет.
[пауза]
Не думаю, что он погиб. Хаким не отречется. Он попытается каким-то образом отыграть ситуацию назад, вернуть все к тому замыслу, что ему показали.
> В этом ты проявил слабость. Ты был его ханом.
К сожалению, я допустил много ошибок. Хаким не самая большая из них.
> Мы вернемся к этому. Но что насчет тебя?
Я рассказал тебе все.
> Нет, не все.
Что еще ты хочешь знать? Вошел бы я в палатку, получи еще один шанс? Или же вернулся бы к своему братству? Исправил бы свою ошибку?
> Каган решит.
Я вошел бы туда снова. Можешь не сомневаться.
> Будь осторожен. Ты все еще можешь обречь себя.
Я не стану унижаться! Я – Торгун-хан из братства Луны и орду нойон-хана Джемулана. Я во всем следовал пути чести. Я верил в Великий крестовый поход. Верил в магистра войны, когда в него верили все. Такое не забыть. А теперь объяви приговор или же дай мне клинок. Я все еще могу служить и сражаться.
[пауза]
Так каким будет приговор?
[пауза]
Каким? Скажи мне!
[пауза]
Я узнаю свою судьбу.
[Конец записи]
Он бежит, а под ногами горит земля. Бежит так быстро, что словно летит, едва касаясь обугленных плит, прорываясь сквозь хлещущие из трещин синие языки. Над головой сверкает небо, разрываемое сиянием истончающейся пелены.
Он видит свою добычу, возвышающуюся над бурлящей массой тел, и этого достаточно. Вздымаются топоры, сверкая в огне, и обрушиваются на лица вопящих проклятых, но его с ними нет.
Весь Род сражается на бескрайних равнинах Велбайна, встретив яростью безумие орды. Спущенные с цепи Волки бросаются в гущу боя, где им и хочется быть. Стаи воюют, прикрывая друг друга, образуют стены щитов и клинья секир. Вопящие порождения ночи обрушиваются на них, но крики замирают в их нечестивых пастях, когда твари видят гнев Русса. Примарх продолжает сражаться, хотя даже его, исполина, не видно – на поле боя достаточно кошмаров, чтобы занять Волчьего Короля.
Но нет стаи, что защитит ему спину, нет стаи, что прикроет его яростную атаку. Он был один так долго, что успел свыкнуться с этим. Топор кружит вокруг как боло, свистит, ускоряется, готовится к удару.
Над ним нависает добыча – огромная, покрытая панцирем и окутанная пагубным огнём. Её крылья, рваные и кожистые, раскрываются в измученной ночи. Под ударами копыт трещит земля, клинок рассекает сам воздух, а от рёва содрогается мир.
Это воплощение кошмаров смертных, собранных воедино и раздувшихся в сотворённого безумием исполина. Он идёт по полю смерти, разя направо и налево дымящимся топором. Огонь взмывает навстречу, омывая кроваво-красные мускулы и чёрные маслянистые шипы. Придавленное короной рогов длинное бычье лицо скалится в свирепой презрительной усмешке.
Он бежит всё быстрее. Он уже видел эту тварь. Он узнаёт складки демонической кожи, топор в руках, выбитые в железе руны разрушения. Он помнит, что тварь сделала в прошлый раз, когда пересеклись их судьбы.
И как он мог бы забыть, если не помнит почти ничего другого?
Тварь видит его и рычит вызов, от которого содрогается поле боя. Передняя нога опускается, и трещины идут по тлеющим плитам. Оружие движется тяжело, с лезвия брызжет кипящая кровь.
Но он уже зашёл слишком далеко. Он прыгает, пролетает над головами низших чудовищ, разбрасывает их, прорывается сквозь бессильную преграду.
Он бросает вызов в первый раз за многие годы. Он даёт волю языку, молчавшему с тех пор, как последние братья из его стаи сгорели на погребальном костре. Он произносит имена умерших, павших в бою братьях, как и обещал их духам, когда угли ещё мерцали как умирающие звёзды.
– Алви! – кричит он, обрушивая на тварь первый удар. Густая как магма кровь хлещет на клинок топора. Алви, так и не заслуживший подвигом имя, Алви, чистейший из них. Алви, который умер, когда его нагрудник сокрушили копыта твари, и продолжал рубить нечестивую плоть даже захлёбываясь кровью.
Демон воет, обрушивая собственный топор, но он слишком быстр. Он движется словно буря, словно молния, кружит и приближается – неуловимо, неудержимо.
– Бирньольф! – Сказитель. Скальд, тяжёлый на руку, но лёгкий на язык, несущий сагу стаи и память об её жертвах. Бирньольф умер в когтях твари и был брошен обратно в сумерки испарений вечных чумных равнин Грита. Со смертью Сказителя умолкли и саги.
Теперь демон пытается сделать так же, но он слишком хитёр. Он старше и закалён в пламени, что жарче огня, терзающего этот мир. Он отскакивает в сторону, уже готовясь к новому рывку.
– Эйрик! – Злотоволосый, живучий. Эйрик глубоко ранил тварь перед смертью, забравшись на неё для удара.
И теперь он поступает так же – использует массивность демона против него, противопоставляя скорость силе. Мимо словно маятник пролетает тяжёлый топор твари, проходя на расстоянии волоска. Он вонзает клинок в грудь демона и хватается за железные цепи, чтобы не упасть и взобраться выше.
– Гуннальд Щитоносец! – Как мог умереть Гуннальд? Какая сила могла пробить его несокрушимую защиту? Гуннальд сражался до самого конца, размахивая громовым молотом и изрыгая проклятия даже тогда, когда его душили.
Он не пытается сделать так же. Он не так силён, как Гуннальд, и потому пользуется скоростью, карабкаясь по железным пластинам шкуры твари. Она пытается стряхнуть его, но не может. Воин чувствует растущий страх. Теперь демон знает, кто он.
– Хьорвальд, Храни, – близнецы, всегда сражавшиеся вместе, вскидывающие болтеры и наполняющие воздух очередями разрывных снарядов. Они пали лишь тогда, когда тварь остановила атаку и разбросала последних охотников с клинками. Он помнит, как они отбросили болтеры, обнажили мечи и бросились в бой. Хьорвальд и Храни умерли так же, как и жили: плечом к плечу.
Не осталось имён. Он сражается, словно обезумев, цепляется за плечо демона когтями искусственной руки, а другой рубит топором. Тварь пытается скинуть его, отбросить, как было прежде, но теперь его когти острей.
Всё тяжелей, глубже, старше, мудрей, сильней. Убив его стаю, тварь ввергла его в бойню, достойную Конца Света. Теперь он подобен старому охотнику легенд, отнимающего у павших силу.
Тварь вырывает у него топор и торжествующе ревёт. Она смотрит, как мелькает и вспыхивает красным клинок, падая на горящую землю. Она замирает, чтобы взглянуть на это – и здесь ошибается.
Он ждал этого. Его волчьи когти тянутся к шее твари. Адамантиевые клинки, потрескивающие от вспышек молний, сжимаются на демонической шкуре, сдавливают толстые мускулы.
Тварь бьётся. Вцепляется в него. Раздирает когтями бронированную спину. Но теперь ему достаточно держаться. Он давит всё сильнее, когти впиваются всё глубже, выдавливая реальный воздух из нереальных лёгких. Он скрипит клыками, чувствуя, как из ран течёт кровь.
Кожа лопается, вздуваются и рвутся сосуды, сила покидает зверя. Он душит демона, падающего на колени. Вокруг бушует битва, вихрь неудержимого гнева, но её больше не видит даже демон.
Красные глаза твари вспыхивают в последний раз, и он не отводит взгляд. Демон задыхается, хрипит, но хватка не ослабевает.
Лишь когда тварь погибает, лишь когда её смертная оболочка превращается в неподвижную грязь и пепел, он поднимает свой кровавый коготь. Он срывает шлем с головы и запрокидывает лохматую голову, глядя в небо. Вдохнув неотфильтрованный воздух, он торжествующе воет.
Его живые братья воют вместе с ним. Они знают, что теперь он вернётся. Они знают, что он на самом деле убил. Он стоит на дымящемся трупе демона, опустив сапоги на его опавшие плечи. Осталось произнести лишь одно имя, имя последнего воина стаи, того, кто ради мести охотился среди моря звёзд, того, кого слишком долго звали Одиноким Волком.
– Бьорн.
По лобовому скату брони «Спартанца» с двух сторон били болты.
Йорин Кровавый Вой ударил по сдерживаемым его зажимам, разгоняя кровь по венам. Броня стонала, поврежденные пучки волокон извергали искры, его свободному перемещению мешали временно усиленные секции. Он проверил свой болт-пистолет, счётчик боеприпасов которого мигал на сетчатке глаза, и достал топор. Актенические узоры бело-голубой энергии потрескивали вдоль изгибающегося края фенрисийской стали.
Жёсткие черты лица Йорина исказились в улыбке.
Вокруг него двадцать четыре ветерана в штормовом-сером керамите, отделанным серебром и золотом, подготовили своё оружие. Железные торки обвивали их руки; изодранные свитки с клятвами и почестями, заработанными ещё во времена, когда Руссами не правил Леман, были прикреплены к их доспехам. Они закрепили черные шлемы с волчьими черепами, каждый из которых был отражением пропитанной кровью посмертной маски Йорина.
Они были его Варагирами, лучшими воинами Декк-Тра.
– Две минуты, – предупреждение заглушило помехи в воксе.
Йорин моргнул, активировал руну на своем ретинальном дисплее, открыв таблицу данных с орудийных индикаторов танка. Бронированное острие Декк-Тра приблизилось к узкому ущелью, на чьих заросших травой склонах виднелись пни, камни и разбросанная земля. Вырванные с корнем деревья образовали частокол. За ними на плоской насыпи рядом с зелеными и золотыми полями, колыхавшимися на легком ветерке, расположились хижины из глины и соломы. Там паслись животные, обитавшие в Блудфоле, откормленные и готовые к убою.
За пределами деревни сражались фигуры, облачённые в тёмно-синее и штормовое-серое.
– Гуннар ответил на наше приветствие? – спросил Торальд, вставляя новый магазин в свой болтер. Йорин почувствовал, как тень Моркая, Волка Смерти, зашевелилась в его сердце при упоминании о бывшем брате по топору. – Или гости завели нас в очередную ловушку Альфа легиона?
– Можно ли быть уверенным хоть в чем-то в этой войне? – возразил Йорин.
– Мы должны быть вместе с нашим королём, – прорычал Альмар Грозовой Кулак, сгибая пальцы своего потертого силового кулака. Сквозь прорези его кожаной маски сверкали янтарные глаза, поверхность которой была изрезана таким образом, чтобы повторять открытые лицевые мышцы. – А не тратить время на погоню за слухами о заблудших братьях, далеких от настоящей войны. Мы Декк-Тра, Старая гвардия Русса, а не свора безмозглых каэрлов.
– Это не пустая трата времени, – огрызнулся Лейф.
Йорин нахмурился, снова усомнившись в своём решении назначить Лайфа своим новым лейтенантом. Булвей и Гуннар, когда-то бывшие его братьями по топору, одни из первых эйнхериев Русса, служили его лейтенантами во время Великого Крестового Похода. Их боевые навыки легко сочетались с харизмой, которой так не хватало Лейфу. Они исчезли после Просперо, и семь долгих лет потерь оставили ему не так много хороших кандидатов на их замену. Сейчас он нуждался в надежном хусъярле больше, чем когда-либо. Их недавние поражение показали ему это.
– Нам понадобиться каждый клинок, чтобы разбить армии Хоруса и добиться успеха там, где мы потерпели поражение в Трисолиане, – продолжал Лейф.
– Мы не говорим об этом, – ответил Хьялмар. Несколько волков зашипели. – Он содержит в себе злой вюрд, который досаждает даже Волчьему Королю с тех пор, как он решил испытать его гнев.
Йорин подавил дрожь. Воспоминание о его последнем разговоре с Руссом было словно песня сирены, которая пела на краю его сознание, завлекая в свои объятия.
***
Волчий Король был один в своём зале, еда остыла и гнила на подносе и ланксе. Вокруг него лежали свитки с подробным описанием десятины в Трисолиане. Пепел покрывал его щёки, отмеченные дорожками высохших слез. Он смотрел на приближающегося Йорина глазами, глубоко запавшими в серые глазницы, - драугр, наделенный жесткостью волей Всеотца. Он был таким уже несколько недель. Сомнения гноились в его душе, вопросы о его роли повелителя и палача Всеотца.
У Йорина разрывалась душа, когда он видел своего повелителя в таком разбитом состоянии.
– Я слышал, что готи, нашли Гуннара и его Своры, – голос Русса был лишь хриплым эхом его былой силы. – Я слышал, что ты хочешь взять корабль и вернуть их в Легион.
– Да, мой король, – губы Йорина двигались в такт его воспоминаниям. – Они слишком долго были без вашего руководства, и нам нужна их сила, чтобы разбить армии Воителя.
– А если они не захотят вернуться? – спросил Русс.
– Те, кто не захочет, будут убиты как предатели, – ответил Йорин. – Какими они и являются.
Русс покачал головой и печально улыбнулся.
– Нет, сын мой. Предложи им шанс, но не приказывай им, – Русс не дал ему сказать, подняв руку. – Они выбрали свой собственный путь на службе у моего отца, и пока они продолжают служить ему, они не предатели.
Он рассмеялся.
– Я завидую их свободе, ибо они сами управляют своими действиями и судьбой, как и предстоит всем моим ярлам и их компаниям.
***
«Тридцать секунд» – Вокс вырвал Йорина из воспоминаний.
– Руны брошены, курс проложен, Йорин ударил топором по своему пластрону, сжимая пальцами рукоять из тюленьей кожи. Тень Моркай кипела в его жилах, его красный вой смывал страхи Йорина за Русса волнами обжигающего возбуждения от обещания кровопролития. – Соберите свои топоры, войны Русса. Блудхэйр идёт.
Йорин снова ударил кулаком по своему нагруднику. Его Волки вторили ему, попадая в ритм, который неуклонно нарастал, приближаясь к крещендо. Грохот заполнил тесный отсек.
– Вновь Декк-Тра сплетает убийство по приказу нашего короля, чтобы наказать трусливых сынов Нострамо и восстановить род, потерянный нами после Просперо. - его щёки вспыхнули от стыда. Реорганизация его ордена в личный орден Русса была бесчестным поступком, которая омрачала его душу до самого Упланда, но такова была цена развязанной Хорусом войны. Ни одного воина нельзя было пощадить в глупых, самозваных крестовых походах.
«Десять секунд!»
– Оборвите все нити, которые найдете, – прорычал Йорин. – Если вюрд решит, что этот день станет для вас последним, встречайте конец с мужеством. А до этого пусть земля покраснеет от рассказов о том, как оборвется их жизнь.
– Хайдур Русс! – зарычали его волки. – Хайдур Фенрис!
Штормовой трап с лязгом открылся.
Йорин устремился вниз по трапу, нажимая на курок своего болт-пистолета. Два масс-реактивных снаряда пробили латный воротник Повелителя Ночи, и его голова исчезла в багровом шлейфе. Лязгающий грохот тяжелых болтеров «Спартанца» вонзили кинжалы чистой агонии в череп Йорина. Языки пламени прочертили строй предателей, треск разрывающихся снарядов сопровождался брызгами крови и расплавленного мяса. Воздух задрожал, калейдоскопические копья чистой энергии пронзили торс «Контемптора», когда пятьдесят Варагиров Йорина выскочили из своих транспортников.
– Фенрис хьольда! – взвыл Йорин.
Его братья подхватили напев, стреляя на ходу.
Йорин перепрыгивал через трупы, смрад гнилого мяса и фекалий забил ему горло, когда его болты разорвали на части еще одного предателя. Шальной выстрел поразил второго легионера, его треснувший шлем обнажил алебастровую плоть, покрытую синими венами. Второй залп разнес череп предателя на части. Ответный огонь ударил по его пластрону, разбрызгивая искры перед его визорами и наполняя рот едким запахом болтерного топлива. Толстые трещины паутиной покрыли керамит, и боль прошлась вдоль рёбер, кровь капала сквозь трещины. Завыли тревожные сигналы. Йорин проигнорировал их, разрезая очередного предателя на части шквалом масс-реактивных снарядов.
VIII среагировал со скоростью, удивившей его. Рапторы неслись вперёд на визжащих прыжковых ранцах, отвратительные птичьи крики заглушали хриплый рёв танковых двигателей и раскатистый гром болтеров, пущенных в ход тактическим и террористическим отрядами. Плазменные разряды и волкитные лучи сыпались на Космических Волков, словно огненные слезы Суртура. Один из них превратился в пепел, а другой заживо сгорел в своей броне, испустив пар через мягкие подкладки. Болты сбили с ног двух Варагиров и разнесли третьего. Варагир рядом с Йорином упал, разорванные внутренности брызнули сквозь пробитую броню с приглушенным треском детонирующих масс-реактивных снарядов.
– Похоже наши кузнецы будут недовольны, – рассмеялся Торальд, в его голосе послышалась боль, когда болт пронзил его бок. Его биокод вспыхнул янтарным светом на сетчатке глаза Йорина, его сенсоры определили местонахождение Повелителя Ночи. Болты Йорина раскололи броню предателя, уничтожив его жизненно важные органы. – Эти жалкие скитны и так не слишком хорошо относятся к гостям, это прискорбно.
– На что ты надеялся, брат? – спросил Ульбрандр Кроухейм. Его волкитная змея взвизгнула, грудь предателя исчезла в облаке пара и огня. – Хлеба и сыра, чтобы успокоить твой нежный желудок? Мясо и эля, чтобы укрепить твой меч?
– Моему мечу и желудку не нужна помощь, жрец, – рассмеялся Торальд, его болтер выплевывал смерть золотыми вспышками. – Хотя рог мьёда между братьями будет не лишним.
Йорин ухмыльнулся, сразив Повелителя Ночи в окровавленных перчатках и накидке из содранной кожи, отмеченной Ноктюрнскими знаками. Было приятно слышать, что у его братьев поднялось настроение. Их недавнее поражение при Трисолиане и спасение из засады Альфа Легиона в Акантисе окутало их странной меланхолией. Не было смеха в медовых залах, ни преувеличенного бахвальства в тренировочных клетках.
Поражение что-то украло у Декк-Тра, что-то, в чём они нуждались.
– Медведь пробудился, – произнес Йорин, и еще два биокода с шипением исчезли в небытии. Семь Варагиров спали на красных снегах, двое страдали в целебной коме, в то время как у других были глубокие раны. – Мы должны пронзить зверя копьем быстро, пока мы не поменялись ролями. – Он застрелил ещё одного предателя. – К сожалению, мы не можем использовать ваши штуки, из них получается ужасное железо.
Гортанный смех прорезался сквозь отрывистые щелчки Вургена, когда стая альф повиновалась боевому кличу, выстраивая своих воинов в острие копья, которое Йорин нацелил в сердце предателей. VIII были трусами по натуре, слабость их врагов и ужас, который внушали их повелители, были единственными опорами их мужества. Он осмотрел битву в поисках их повелителя, поклявшись убить его, когда Волки Фенриса ворвутся в ряды Повелителей Ночи, воя от кровавой ярости.
Йорин уклонился от обезглавливающего взмаха цепного клинка сержанта, выпотрошив его на обратном движении. Он разрядил свой болт-пистолет в черепообразное забрало предателя, пытаясь вытащить свой цепной топор. Третий бросился на него, его потрескивающий силовой кулак был окрашен в красный цвет и заляпан свежей кровью. Йорин с презрительной легкостью уклонился от неуклюжих ударов, отрубив руку по локоть, прежде чем обезглавить его. Органы упали в грязь.
Йорин раздавил их каблуком.
– Меня удивляет, что Гуннар считает этих безумцев достойной добычей, – сказал Лейф, блокируя бешеные удары силовых когтей Раптора своим штормовым щитом. Его ледяной клинок рассёк предателя от ключицы до таза. – Они позорят легион каждым своим вздохом.
– Он давно стремился наказать Восьмой за их преступления во времена крестового похода, – ответил Ульбранд, вонзая свой Клык Моркай в глаз предателя. Тот дернулся, застыв на буре. Йорин убил Раптора, когда тот прокрался в слепую зону Ульбранда, подняв цепной меч и приготовившись обезглавить Волчьего жреца. Воин странно закричал, когда умер. – Это была его одержимость.
– Какое значение это имеет? – рявкнул Хьялмар, разбивая забрало Раптора силовым кулаком. Смазка сгустила кровь, вытекающую из его плеча, пучки волокон искрились из прорех в пластроне. – Они покинули Свору. Они самые падшие предатели.
Йорин заколебался, услышав эхо своих собственных слов, обращенных к Руссу в Штормовом Кулаке. Неужели он звучал так мелочно перед примархом?
Из-за рассеянности он поздно парировал.
Агония пронзила его сросшиеся рёбра, и он почувствовал, как под разорванной плотью двигаются их осколки. Предупреждающие руны вспыхнули на его сетчатке; поврежденные участки подсвечивались красным. Он отмахнулся от них, боль потонула в теплом потоке стимуляторов, введённым его фармакопеей. Он ударил своим шлемом в лоб предателя, раздробив его. Повелитель Ночи пошатнулся. Йорин рассек его ноги, наблюдая, как они ломаются под ним, наслаждаясь его болезненным рёвом, прежде чем разрубить его основное сердце пополам ударом вниз.
– Я не согласен, – продолжил Ульбрандр, его крозиус с волчьей головой уничтожил торс предателя. – Ты слишком обширно и слепо трактуешь понятие предательства. Независимость мышления не делает предателем. Гуннар использует эту независимость, наказывая Восьмой за предательство в той же мере, что и за их прежние преступления. Его одержимость Хундераксом не умаляет этого.
Йорин зарычал, грязь прилипла к его ботинкам. Воспоминание о компании на Хундераксе разрывали его разум. Целые группы населения были расчленены и ритуально освежеваны, их тела выставлены в общественных местах, а крики транслировались по воксу. Рапторы с удовольствием охотились на выживших в руинах, отдавая их Апотекариям, которые правили жуткими ямами для снятия шкур, словно мелкие лорды. Гуннар был в ярости, требуя от Русса совершить правосудие над Кёрзом и его легионом.
Это был один из последних случаев, когда два легиона служили вместе.
Йорин вырвал свой топор из груди очередного предателя, грязь волочилась за ним по пятам. В его голове повторялись слова Ульбранда и Хьялмара. Оба были по-своему правы. Да, пропавшие Космические Волки покинули Свору, чтобы идти своим путём, но в своем пути они по-прежнему служили Всеотцу и Руссу, ослабляя армии Хоруса и уменьшая его шансы на победу.
Вправе ли он диктовать вюрд другим?
Йорин отмахнулся от этого вопроса, обезглавив очередного Повелителя Ночи.
Он был ярлом Декк-Тра, щитоносцем Русса. Гуннар, бывший когда-то его братом по топору и хусъярлом, теперь являлся бесчестным дезертиром, позором Декк-Тра и Своры. Вюрд или нет, все они будут подчиняться приказам Йорина и Волчьего Короля или встретят его топор. Такова была их судьба, пока золотые залы Верхнего Мира не пригласит их души на пиршественные столы.
Руна жизни Торальда погасла, его голову вырвал когтями Раптор. Лейф разрубил его убийцу надвое, ревя в животной ярости. Йорин повторил вой, тень Моркай зарычала в его груди. Его топор оставлял кровавые следы на керамите и плоти, скорость возрастала вместе с его яростью. Его дыхание участилось, а рычание стало более звериным. Повелители Ночи падали после каждого удара, их тела лежали грудами, а его глаза искали малейший намек на их повелителя.
Еще двенадцать предателей погибли, прежде чем Йорин увидел его.
Повелитель предателей с радостной самоотверженностью рубился с Космическими Волками, его силовая сабля блестела от фенрисийской крови. На его поясе звенели шлемы Тёмных Ангелов, а на железных цепях висел плащ из плоти, отмеченный до боли знакомыми племенными татуировками. На его груди, талии и плечах на высохших сухожилиях висели человеческие бедренные кости. Они звенели о керамит, украшенный гололитическими изображениями смерти и нитями искривленных молний. Плавная Нострамская письменность называла его Принцем Окраин, и он рассмеялся, когда Йорин приблизился.
– Очередная собака, отчаянно желающего умереть за своего Всеотца, – смех принца был мягким, в его голосе слились воедино культура и жестокость. Он описывал своим клинком замысловатые круги. – Я пошлю ему твою шкуру, когда этот мир станет моим новым охотничьим угодьем. У меня целая коллекция шкур твоих жалких сородичей, и мои рабы вряд ли смогут обработать их все.
Принц отразил первые атаки Йорина, его телохранитель встретил Варагира Йорина клинком и пистолетом. Йорин нацелился в горло принца, нанеся этот удар вместе с замахом, которым собирался рассечь предателя от макушки до таза. Он напирал на принца, его уверенность росла с каждым парированием, которое делал предатель. Принц парировал удар, который должен был снести ему голову, и ударил кулаком в шлем Йорина, а его клинок оставил дымящуюся рану в груди. Предупреждающие руны заполнили сетчатку глаза Йорина, кровь просачивалась сквозь прореху в пластроне.
Йорин настороженно попятился.
– Никаких праведных слов, Космический Волк? Не будет обещаний смерти за мои преступления, палач?
Он засмеялся в своём шлеме с крыльями летучей мыши, и Йорину потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями. Предатель был искусен, более искусен, чем большинство других. Дыхание выходило сквозь вокс-решетку.
– Битва забрала твой язык, Фенрисиец? – его голос стал вкрадчивым. – Или ты молчишь из-за страха?
Йорин проигнорировал насмешку, нанеся удар в живот принца, за первым следовали удары по горлу и конечностям. Предатель с легкостью парировал каждый из них, и использовал инерцию Йорина, чтобы провести стремительную серию выпадов и ответных ударов, каждый из которых следовал за предыдущим. Несколько ударов пробили глубокие борозды в пластине Йорина. Кровь просачивалась сквозь них, а на сетчатке глаза загорелись красные руны тревоги. Он блокировал обезглавливающий удар, скрестив острие топора с мечом принца, изменяя равновесие и стойки, чтобы проверить Нострамского ублюдка.
– Все же страх, – усмехнулся Принц.
Принц оттолкнул его назад, лезвие проделало дымящуюся дыру в его наруче. Йорин сильно замахнулся, пытаясь выиграть время. Принц проскользнул под ударом, ударив костяшками пальцев по шлему Йорина, раздробив керамит и кость. Волчий Лорд пошатнулся, на мгновение ослепнув. Он попробовал ударить в голову и горло, живот и конечности предателя, но Принц парировал все удары, а его клинок проскользнул сквозь защиту Йорина. В груди Волчьего Лорда вспыхнула боль, клинок Принца до самой рукояти вонзился в правую грудь Йорина.
Йорин упал на одно колено, и предатель вытащил свой клинок. Боль умножилась во сто крат.
– Ну что же за слова вы говорите при смерти, дикари? – усмехнулся Принц, наслаждаясь своей властью, и держа клинок наготове для удара. Йорин встретился с ним взглядом, решив не показывать страха перед Моркай, даже когда в его груди ревела боль. – Ах, да. До следующей зимы.
Он так и не завершил удар.
Плазма разорвала грудь принца, сжигая воздух в его легких. Из раны шел запах жаренного мяса. Предатель пытался сделать вдох, который рождался и умирал у него на языке. Йорин поднялся на ноги и вздрогнул от тупой боли, вызванной треском сломанных костей. Боль пронзила руку и плечи, когда он поднял топор и двумя ударами обезглавил Принца. Голова в шлеме шлепнулась в грязь, и Йорин наклонился, поднял голову и отбросил ее в сторону. Он забрал себе шлем в качестве трофея.
Звуки битвы стихли до приглушенных криков и одиноких вспышек болтеров.
Оставшиеся в живых варагиры Йорина сгрудились вокруг него стеной из обгоревшего керамита и плоти. Он зарычал и сжал губы, когда Ульбрандр нанёс на его раны антисептический спрей, заполнил их синтетической плотью и зашил. Волчий Жрец усмехнулся, хлопнул его по плечу и перешёл к другим раненным. Его Инициат-Священник извлекал геносемя из мёртвых, поднося умирающих Миру Императора.
Тяжёлое хлопанье бронированных ног по грязи приближалось. Йорин и его братья повернулись к нему лицом.
Странствующие Волки приближались, их язык тела выдавал настороженность. Они были облачены в штормовые серые и волчьи доспехи легиона, символы Декк-Тра гордо выли на пластронах и наплечниках. Их нагрудные знаки были странными, филигранная инкрустация рунных знаков потрескалась и износилась. Белый броневой цемент образовал бугры в местах повреждений, а временно заделанные участки остались неокрашенными. На нескольких пластинах была изображена геральдика легиона Хоруса, обезображенных футарком и старой кровью.
– Это ловушка, – прорычал Хьялмар на ухо Йорина. – Это Альфа Легион, замаскированный под Волков. Они использовали Повелителей Ночи в качестве приманки точно так же, как они использовали гвардейский полк в Акатнисе. Мы должны атаковать сейчас, пока они не заманили нас в ловушку!
– Есть разница между уничтожением смертных и легионеров, – ответил Ульбрандр, заставив Хьялмар опустить силовой кулак. – Даже жизни Повелителей Ночи стоят больше, чем жертвы для приманки.
– Кто может знать, о чем думает Гидра? – возразил Грозовой Кулак.
Йорин прервал дальнейшую дискуссию подняв руку.
– Гуннар Торольфссон! – позвал Йорин, опуская топор. – Выходи!
Космический Волк шагнул вперёд, его боевой доспех Марк IV был запятнан единственным наплечником Имперского пурпура, иконографией III легиона, покрытого футарком. Он с шипением снял шлем. Густая грива белоснежных волос и короткая борода обрамляли бледное, покрытое шрамами лицо со сверкающими янтарными глазами. Он оскалили клыки в злобной улыбке, плазменный пистолет остался пристегнут к поясу. Он поднял свой меч в Фенрисийском приветствии. По его лезвию потекла кровь.
– Йорин Кровавый Вой, – прохрипел Гуннар. – Рад встречи, сородич.
Йорин проигнорировал эту любезность, опасаясь, что его топор может вонзится в грудь Гуннара. Его смертельная тяжесть была восхитительно соблазнительной. Радость боролась со злостью, восторг с отвращением. Гуннар был его братом за долго до того, как они были связаны одной кровью и верностью, до того, как Йорин стал щитоносцем Русса в смертные годы на Фенрисе. Мальчишками они попробовали соль и землю очага Тэнгира, поклявшись ему жизнью и его подопечному Леману.
Гуннар отказался от этих слов после Просперо.
Йорин пытался примирить эту истину с воином перед ним, на лице которого была такая же знакомая улыбка, как у него самого. Тень Моркая зарычала в его сердцах, стремясь освободиться.
– Я не ожидал тебя увидеть здесь, – продолжал Гуннар.
– Я и не думал находиться здесь, – солгал Йорин, гнев окрасил его голос. Приветливое выражение лица Гуннара исказилось, и Йорин шагнул в нейтральную зону, разделявшую волков. – Но Волчий Король издал приказ. Каждое боевое судно и воин Своры должен вернуться на Храфнкель. Войска Воителя наступают на Бета Гармон, и жизнь Всеотца вскоре окажется под угрозой. Нас слишком мало, чтобы сломить его в одиночку.
Гуннар пристально посмотрел на воина рядом с ним, его доспехи были покрыты шкурой Черной Гривы и украшены камнями с рунами и пожелтевшими костями животных. Он сжал посох из резного бивня мамонта и выудил набор костяшек пальцев из кожаного мешочка на поясе. Бормоча что-то на древнем Фенрисийском, готи бросил свою руну, затем опустился на колени, чтобы рассмотреть их.
– Кровавый Вой говорит правду. Бета Гармон пылает под взглядом Предателя.
– Три легиона защищают его стены, – сказал Ульбрандр, кивнув Гуннару и его готи. Оба ответили на него. – Но воинство Воителя неисчислимо. С каждой минутой, что мы теряем, Моркай подбирается все ближе к тому, чтобы забрать душу Всеотца для Зала Мертвецов.
– Три легиона? – переспросил Гуннар, прищурив глаза.
– Жиллиман и Лев преследуют предателей, пока они продвигаются к Терре, – ответил Йорин. – Волчий Король собирает Свору перед отплытием, а Разбитые легионы могут собрать всего несколько тысяч воинов. Большинство из них — разрозненные боевые отряды, сражающиеся от Ультрамара до Исствана.
– Не следует ли тебе обратиться с призывами к ним? – спросил Гуннар, наклонив голову.
– Они не Декк-Тра, – ответил Йорин, в его глазах зародилось подозрение.
– С ними бы ты добился большего успеха, – Гуннар вытер кровь со своего клинка. – Мы поклялись защищать Блудфол и убивать Повелителей Ночи. Я видел слишком много миров, очищенных от жизни Принцем и его хозяином. Я не оставлю этот мир на произвол судьбы.
Шок заглушил удивление Йорина, сорвав слова с его языка. Сопротивление следовало ожидать. Они были Фенрисийцами, непокорными по своей натуре, но мысль о прямом отказе была невыносима. То, что эти приказы исходили от самого Волчьего Короля, только усилило недоверие. Мышцы его рук напряглись, и тень Моркая взвыла в крови, пылающей в его ушах. Кровь зашипела на лезвие его топора, когда он активировал его.
Ярость его братьев была подобна раскаленным углям, прижатым к плоти.
– Клятвопреступник, – прорычал Хьялмар, активируя кулак. – Скитнахский ублюдок.
– Ты смеешь называть меня клятвопреступником? – гнев обострил тон Гуннара до ярости. – Мы поклялись защищать Всеотца и Его народ. – Он вновь активировал свой силовой меч, и крутанул им. – Мы не можем отказаться от их защиты, иначе нарушим наши клятвы.
–– Ты отказываешься подчиняться призыву Волчьего Короля – воскликнул Хьялмар, делая шаг к Гуннару. Йорин остановил его. – Гуннар принадлежал ему и никому другому. – Даже несмотря на то, что он твой господин, и ты поклялся чтить его превыше всех других клятв. Это и делает тебя клятвопреступником.
– Я уверен, многие из воинства предателей думали так же, как и ты.
– Это восстание будет выиграно или проиграно на Терре, – сказал Леиф, пытаясь удержать Хьялмара. Грозовой Кулак изрыгал проклятия в адрес Гуннара. Йорин зарычал, когда губы хусъярла растянулись в улыбке. Он наслаждался этим. – Победа здесь будет бессмысленной, если погибнет Всеотец.
– У Всеотца есть целых три легиона и бесчисленные миллиарды Имперской гвардии, чтобы защитит Его. А у этих людей нет никаких защитников, кроме нас. Здесь Империум, так же, как и на Терре, и он вносит такой же вклад в завершение этой войны, как Тронный Мир.
Йорина забавлял масштаб заблуждения Гуннара.
– Этот мир неважен, брат, – сказал Йорин. Ярость наполнила его решимостью, смывшей всю боль из плеча. – Терра – это главный приз.
– Дулан изменил тебя, брат. Ты прячешься за приказами, словно испуганный ребенок за юбкой своей матери. Вопрос решен. Я не отдам своих воинов.
– Твоих воинов? – недоверчивая улыбка искривила губы Йорина, и его топор тяжело повис в руке. – Я ярл Декк-Тра, – присягнувший повелителю всех, кто носит его герб. Это мои воины, хусъярл, как и ты. Те, кто не подчинится, будут спать этой ночью на красном снегу.
– Я ярл этой Своры, – ответил Гуннар. – Избран в соответствии с законами легиона и Фенриса. Моя власть равна твоей, и я не пошлю своих воинов умирать за дело, которое они сами не избрали. Каждый решил остаться здесь, и здесь они остаются.
Кивки и утвердительные вокс-щелчки пронеслись по Волкам Гуннара. Йорин подавил раздражение.
– Пусть все решат клинки, – ответил он, ярость усилила его голос волчьим рычанием. Волк Смерти взвыл в красной ярости в его сердцах, желание разорвать горло Гуннару ощущалось физически, покалывая его плоть и сжимая мышцы. – Мы станем в квадрат, и победитель будет командовать твоими воинами, в то время как другой будет пировать с Моркаем в Зале Мертвецов.
Гуннар пожал плечами, его губы растянулись в усмешке.
– Как пожелаешь.
– Позволь мне сражаться, ярл, – прорычал Хьялмар. Ярость сверкала в его глазах. Лейф и Ульбрандр поддержали его, как и остальные варагиры. – Я окажу тебе честь.
– Нет, – отрезал Йорин. – Этот вызов был адресован мне, этот бой – мой. Ставьте квадрат. – Они ворчали и протестовали, но в конце концов подчинились. Гуннар двинулся ему навстречу в центр, вращая клинок.
– Ты уверен, что сможешь драться? – он указал на раненное плечо Йорина. – Эта рана далека от заживления, и нет ничего постыдного в том, чтобы выставить чемпиона из-за…неспособности.
– Я не настолько слаб, чтобы проиграть тебе, – прорычал Йорин, оскорбленный намеком на слабость или трусость. – Чего ты беспокоишься, брат? У тебя уже задрожали колени?
Гуннар пожал плечами и сделал выпад.
Не обращая внимания на острую боль в плече, Йорин отразил удар клинком. Разрушительные поля сталкивались с громовыми раскатами, выпады парировались, а удары с боку отбивались. Йорин нацелился в горло Гуннара, но тот увернулся от удара и ударил кулаком в грудную пластину Йорина. Уверенность сверкнула в глазах Гуннара, когда он парировал очередную серию ударов, а его клинок прорезал глубокие прорехи в пластроне Йорина. Агония пронзила нервы Йорина, его сетчатка окрасилась в красный цвет от отчетов о повреждениях.
Сквозь разрубленную пластину сочилась кровь.
– Зачем ты пришел сюда? – спросил Гуннар, начиная новую атаку. – В самом деле.
– Легион ранен, – ответил Йорин, отвлекаясь от боли, вспыхивающей в груди и плече. Он парировал и сделал выпад, топор вонзился в бок Гуннару, Хусъярл оттолкнул Йорина назад, нацелившись ему в горло. Йорин отскочил в сторону, от неловкого движения мышцы на его ребрах порвались. – Десятина Моркая стала тяжелым бременем после Просперо.
Печаль промелькнула на лице Гуннара настолько быстро, что Йорин едва не пропустил её.
– Удобное оправдание, – пропыхтел он, нанося молниеносную серию ударов.
Йорин парировал и отразил всё, что мог, но последний удар едва не пробил его раненные ребра.
– Если ты не стал настолько наивным, что не можешь поверить, что двести Волков смогут что-то изменить?
– Я верю, что, если Декк-Тра вернёт утраченное, мы заставим предателей заплатить.
– Булвей и его Свора?
Йорин пропустил ответный удар, слишком вытянув руку. Он проклял себя за оплошность, выставив топор для защиты, когда Гуннар надавил на него. Он должен был ожидать этого.
– Булвей был потерян на Просперо, – он выплюнул эти слова сквозь стиснутые зубы, не обращая внимания на боль, вспыхнувшую в раненом плече. Он замахнулся на ключицу Гуннара, но тот парировал удар, ударив локтем в наплечник Йорина. Боль обожгла мышцы и мясо. – Мы искали, но Волчий Король приказал отступать, и я поклялся повиноваться.
Гуннар ударил кулаком по шлему Йорина, трещины разошлись в углу одной линзы. Йорин зарычал — вой Моркая смешался с его собственным — и бросился на Гуннара. Он наносил удары по конечностям, животу и горлу Гуннара, не обращая внимания на его защиту. Искры брызнули из его визора, звон столкнувшихся разрушительных полей заполнил уши. Кровь шипела на Фенрисийской стали, его клинок пробил брюшную пластину Гуннара. Другой Космический Волк усмехнулся, не обращая внимания на кровь, запекшуюся на истертом керамите, и снова бросился на Йорина.
Их клинки сцепились, каждый воин стремился забороть другого.
– Дулан изменил тебя, – Гуннар надавил всем своим весом. – До той компании ты думал только о своих братьях, а о приказах и структуре командования меньше всего.
– Мои братья всегда были…
– Не делай вид, что это не так, – прорычал Гуннар, напрягая мышцы. Сервоприводы завизжали, когда Йорин надавил сильнее, решив сломить защиту Гуннара. Другой Волк ослабил хватку и сильно толкнув, отбросил Йорина назад. Лезвие Гуннара вонзилось в левое бедро Йорина. Боль пронзила его ногу, а фармакопия его доспехов ввела стимуляторы. – Ты бросил сотни наших братьев на Просперо. Они ничего не значили, когда Волчий Король приказал нам уходить, так что не притворяйся, что они тебе дороги.
Гуннар сделал ложный выпад в горло Йорина, но вместо этого его клинок устремился вниз, вонзился в правое бедро Йорина, разорвав мышцы и пронзив ноги. Боль очистила его разум от мыслей, и руны вспыхнули красным. Йорин заковылял назад, его кровь капала в грязь, он замахнулся топором, пытаясь обезглавить Гуннара, но ловкий удар Волка обезоружил его.
Гнев исказил улыбку Гуннара, превратив её в выражение жестокой победы.
– Я должен был ослушаться? – спросил Йорин, встретив ухмылку Гуннара своей собственной оскаленной посмертной маской. Он присел на корточки, пальцы согнулись в кулак. Он опирался на левую ногу, правая все еще выла в агонии. Ярость помогала ему стоять. – Русс- наш повелитель, его воля – наша воля.
Гуннар взмахнул клинком над головой, вынуждая Йорина повернуться на раненой ноге. Он ударил кулаком в визор Йорина, трещина на линзах увеличилась. Йорин ударил кулаком в челюсть Гуннара, брызнула кровь и зубы. Хусъярл увернулся от следующего удара, и его клинок вонзился в пластрон Йорина.
Потрескивание поджаривавшейся плоти заполнило уши Йорина, этот запах проник в ноздри. Он хватал ртом воздух, его основное сердце бешено колотилось, когда его двойник перестал функционировать. Из-за боли он зажмурил глаза и опустился на колени. Йорин почувствовал, как клинок вырвался на свободу, пластрон упал в грязь рядом с ним с тяжелым шлепком, но он продолжал бороться, пытался выровнять дыхание, и открыл глаза, готовый встретится с Моркаем в Зале Мертвецов.
– Из-за твоего ограниченного восприятия долга я больше никогда не смогу следовать за тобой, – произнес Гуннар, опуская клинок. – Я не буду слепо подчинятся приказам, с которыми не согласен.
– Согласно традициям, ты должен добить меня, – ответил Йорин, в его голосе звучали боль и предвкушение. Он ненавидел жалось в глазах Гуннара. – Не заставляй меня ждать. Делай свое дело.
– Традиции можно отбросить, – ухмыльнулся Гуннар, подзывая одного из варагиров Йорина. Ульбрандр опустился на колени рядом с Йорином, и вставил биосчитыватели в открытые нейропорты ярла. – Я спас тебя от Принца не для того, чтобы убить собственноручно. Я не настолько расточительный со своими силами.
– Чертов Скитнах! – взревел Йорин, отталкивая Коухейма в сторону и обнажая горло. Не из-за страха смерти его сердце начало бешено колотится, а из-за страха, что его сочтут трусом и навсегда лишат золотых залов. – Убей меня, трус!
– Я не запятнаю свой клинок кровью верного сына, – огрызнулся Гуннар. – Неужели ты не понимаешь, Кровавый Вой? Следование традициям сделает из меня таким же предателем, как и Хорус.
Йорин нахмурился. Он не мог не согласится.
– Сохранение мне жизни ничего не изменит между нами, – ответил он, когда Лейф и Ульбрандр помогали ему подняться на ноги. – Традиции можно игнорировать, но приказы – нет. Им нужно следовать.
– Тогда ответь мне на один вопрос.
Йорин моргнул.
– Спрашивай.
– Всеотец приказал нам уничтожить Просперо?
Щеки Йорина вспыхнули от стыда, и он выдавил из себя ответ.
– Нет.
– Нет, – согласился Гуннар. – Хорус манипулировал нами, чтобы Магнус не представлял для него угрозы. Мы подчинились, как и следовало, но были неправы, не подвергнув сомнению этот приказ. Послушание ослепило нас, мы увидели врага среди нас, и превратили потенциального союзника в еще одного врага.
– Это не то же самое…
– Так и есть, – перебил его Гуннар. – Ты видел вероломство Хоруса во всей его красе, но все еще отказываешься признать, что мы не можем слепо следовать за ним, как когда-то. Мы должны усмирить покорность, используя свой рассудок, и чтить дух наших клятв.
Среди варагиров поднялся недовольный ропот. Йорин остановил их, подняв руку.
– Клятва не может быть изменена и не верно истолкована. Клятва бескомпромиссна и непреклонна. Вот что делает её клятвой. Мы поклялись повиноваться, служить Всеотцу и Волчьему Королю. Игнорировать его, – Йорин указал на мертвых Повелителей Ночи, — значит рисковать, ступить на тот же путь, по которому направил легионы предателей Хорус. Это твоя клятва, брат?
– Ты искажаешь мои слова в угоду собственным целям, – ответил Гуннар. Он нахмурился. - Мы чтим каждый принцип нашей клятвы Всеотцу. Мы защищаем Его Империю и Его народ, и будем защищать до последнего вздоха. У нас нет хозяина, кроме Него и Волчьего Короля, и мы никогда не поставим наши собственные интересы выше Его или не рискнем манипулировать теми, кто это делает. Разница лишь в том, брат, что мы выбрали свой путь в служении Ему, а ты все еще следуешь тому, что тебе уготовано.
Все, что Йорин мог сказать в ответ, исчезло с его языка, когда он услышал в речи Гуннара отголоски слов Русса. Он вспомнил их встречу на борту «Храфнкеля». Русс разрешил ему отплыть, но он не отдавал приказ. Йорин сделал свой выбор, и Волчий Король уважил его.
Йорин перешагнул с ноги на ноги, испытывая дискомфорт от различий между ним и Гуннаром.
– Вот как мы избежим следующего Просперо, – продолжил Гуннар. – Ты видишь это?
– Мне это не нравится, – ответил Йорин Кровавый Вой. - Но я начинаю понимать.
«Меч рубит острием».
– афоризм клинковых кланов Гоби (неизвестная эпоха)
– Ты готов?
Сигизмунд поднял голову. Архам смотрел на него. Взгляд магистра хускарлов не дрогнул.
Сигизмунд позволил дыханию успокоиться, растущему адреналину покинуть мысли, а пальцам, пока пустым и неподвижным, расслабиться. Над ним до сводчатого потолка возвышались чёрные стены храма Клятв. Золочёные и выгравированные в камне имена легионеров смотрели на него сверху. В свисавших с железных цепей бронзовых чашах горел огонь. В тенях ждали его братья – двести воинов в чёрной и жёлтой броне, украшенные чёрно-белыми табардами и спокойно сжимавшие оружие в руках. Храмовники. Хранители клятв VII легиона. Это было место, где каждый воин Имперских Кулаков приносил клятву брату, примарху и Императору, и Храмовники защищали его своими мечами и жизнями.
Архам продолжал выжидающе смотреть на Сигизмунда. Он принял должность магистра хускарлов всего год назад, но его присутствие обладало авторитетом ещё до того, как он стал главным телохранителем Рогала Дорна. Архам был одним из Первых, тех воинов, которых приняли в легион сразу после того, как Император нашёл Рогала Дорна. Одного этого было достаточно, чтобы Архам вызывал уважение. Он присутствовал здесь в качестве представителя Рогала Дорна, чтобы всё прошло должным образом. Если Сигизмунд потерпит неудачу, то примарха не будет здесь, чтобы увидеть его слабость. Сигизмунд кивнул.
– Хорошо, – произнёс Архам и протянул меч, который принёс из оружейной “Фаланги”. Другой меч висел за его спиной, в ножнах из чёрной кожи и серебра, клятвенный клинок Храма, меч, который станет оружием Сигизмунда, если он пройдёт предстоящее испытание.
Сигизмунд сжал рукоять предложенного клинка, Архам отпустил оружие, и он почувствовал, как распределяется в руке вес меча. Сервомоторы доспехов заурчали, когда он повернулся к кругу братьев.
– Начали, – произнёс Архам, и первый из двухсот Храмовников шагнул к Сигизмунду в размытом пятне стали.
Ночь опустилась на Ионическое плато. Покрывавшие землю кочующие лагеря появились недавно, являя собой одно из последствий Объединения и войн за него. Сумевшие убежать от сражений между старыми и новыми тиранами приходили сюда и укрывались в руинах забытых империй. Они образовали лабиринт из металла и ткани, который растянулся на двести километров вплоть до радиоактивных областей на юге. Это была испорченная земля. Испорченная не так, как отравленные токсинами пустоши Гоби, а историями, которые цеплялись за это место. Вот почему оно было пустым, когда пришли беженцы.
Монархи и деспоты древности, высекавшие дворцы на склонах гор, и гробницы которых покрывали равнины, были заклинателями и говорящими с духами. Они исчезли в небытие Долгой Ночи, оставив после себя угасавшие королевства и наполовину забытые страшные воспоминания в землях, что граничили с ними. Беженцы отбросили эти страхи, необходимость в убежище победила призраков старых историй. Однако мало кто смотрел на руины или касался гробниц.
Кроме молодых. Для них мёртвое прошлое было тем, что можно подобрать и носить, словно выброшенный плащ. Группы молодых людей, которые сбивались вместе и бродили по кочевью, собирали старые истории и делали их своими. Впадая в неистовство, они надевали небрежно покрашенные в белый цвет рогатые маски из зазубренного железа и короны из полированных металлических обрезков. Названия этих банд рассказывали об истории земли: Кровавые Призраки, Короли Трупов, Королевы Гадеса. Они приходили ночью и убивали или мучили тех, кто не мог защититься. Чаще всего они охотились на тысячи сирот, которые жили и выживали в кочующих лагерях. Некоторые говорили, что банды забирали тех, кого могли и принимали к себе, пополняя ряды похищенными детьми.
Сигизмунд посмотрел на доски, заменявшие дверь в пустую цистерну. Дождя уже не было несколько дней, и в воздухе висела металлическая дрожь статики вместе с запахом пыли и дымом походных костров. Кочевые лагеря простирались во всех направлениях, море плавающих обломков и изодранной ткани. Верёвки с найденными колокольчиками звенели на горячем ветерке. Электрические змеи висели в воздухе, привязанные к пустым зарядным хранилищам, ожидая молний. На западе поднимались скалы Афонского плоскогорья, царапая оскорблённое небо. Кости и черепа старых крепостей сияли оранжевым и золотым на горных обрывах, когда последние лучи солнца прорезали землю.
– Я не слышу их, – произнёс Нестро, подтягивая ноги и поворачиваясь, чтобы посмотреть на Сигизмунда и Теру. – Может они не придут…
– Они придут, – тихо сказала Тера, её голос каким-то образом оставался спокойным. – Просто держитесь сзади, когда всё начнётся.
– Что ты собираешься делать? – спросил Сигизмунд, голос не скрыл растущий в нём страх.
Тера посмотрела на него. Её глаза были тёмными, перечёркнутыми холодным светом, проникавшим сквозь щели в досках двери. Один из детей, забившихся поглубже во мрак старой цистерны, всхлипнул.
– Всё будет в порядке, – сказала Тера.
Затем он услышал шорох шагов снаружи.
Тера закрыла глаза и коснулась лбом металла железного прута в руках. Она обернула полосками кожи один из концов, сделав его рукоятью.
– Зачем ты это делаешь? – услышал он свои слова.
Она не ответила. Шаги снаружи остановились над ними. Тени заслонили проблески тусклого света, проникавшего сквозь заколоченную дверь, пыльное тепло заходящего солнца сменилось огнём факелов.
Сигизмунд чувствовал, как сердце стучало в груди. Они не переживут этого. Это станет концом жизни, которая, казалось, началась с пылающего города, когда он бежал и прятался в ночи.
Что-то острое ударило по доскам двери, и в воздухе раздался шипящий смех. К нему присоединились другие, пока не превратились в хриплый хор глумливого хохота. Свет факелов вспыхнул сквозь щели у входа.
– Загробный мир ждёт вас, малыши… – произнёс высокий голос. – Приходите и увидите смерть…
Удар сотряс дощатую дверь.
Тера открыла глаза. Сигизмунд заметил мгновенную дрожь в её руках, и затем она снова успокоилась. Она начала вставать. Сигизмунд увидел, как на её лице мелькнула боль. Она переместилась, стараясь не ступать на левую ногу. Некоторые самые маленькие дети заплакали. Тера повернулась к двери. Сигизмунд потянулся и схватил её за руку. Она оглянулась на него, синяки и наполовину залеченные струпья слились в тенях, заполняя исхудавшее лицо. Она покачала головой.
– Это должно произойти, – сказала она. – Иначе они не остановятся, не сейчас. Я причинила им много боли, но недостаточно.
Он секунду смотрел ей в глаза, в ушах стучала кровь.
– На этот раз их будет слишком много, – сказал он. Она покачала головой, он не мог сказать, соглашаясь или возражая, и потянулась открыть дверь.
Первым пришёл Анакс. Анакс Серый, старейший из братьев Храма, поднявший меч в северных ульях Терры, ставший известным воином даже до того, как VII легион получил имя и понёс его к звёздам, и теперь он первым пришёл к Сигизмунду. Он ударил булавой, двумя руками, сила передалась камню и стали. Сигизмунд встретил удар, позволил ему соскользнуть по мечу, а клинку повернуться от импульса столкновения, и попал лезвием по лицевой пластине Анакса. Керамит треснул, а Сигизмунд уже ударил снова, ещё два раза, низко и высоко, и Анаксу пришлось повернуться, чтобы поднять булаву для атаки. Сигизмунд ударил ногой, сломав керамит с обратной стороны колена Анакса, и описал мечом круг, когда воин пошатнулся.
– Уступаю! – прорычал Анакс. Лезвие Сигизмунда касалось его шеи. Сигизмунд убрал меч.
Позади него в круг уже шагнул Эктуро, с обнажёнными коротким мечом и кинжалом, без шлема, он атаковал с мрачным лицом. Сигизмунд встретил атаку и нанёс режущий удар по шее Эктуро. Удар не достиг цели. Эктуро поднырнул и блокировал меч Сигизмунда своим мечом, и устремил кинжал в рёбра противника. Удар был быстрым и текучим, почти красивым.
Эктуро родился на Арканисисе и принёс мастерское владение мечом и ножом из этого мира болот и железа. Вступление в легион и годы в 85-м штурмовом батальоне соединили его прирождённые навыки с постчеловеческой силой и гибкостью. Он был смертоносен во всех отношениях, каким и должен быть космический десантник и воин Храма.
Сигизмунд позволил острию кинжала почти коснуться себя, а затем резко перенёс вес вперёд, нажимая мечом и заплетая ноги Эктуро. Молодой воин попытался отступить, но он уже наполовину лишился равновесия, его преимущество исчезло в мгновение ока. Сигизмунд поймал левую руку Эктуро, повернулся и с силой бросил. Эктуро упал на пол, начал подниматься, но клинок Сигизмунда коснулся сзади его шеи.
– Уступаю!
Но новый воин уже шагнул в круг, уже рубил, и танец клинков и смертоносных ударов кружился, не прекращаясь. Двести клинков, которыми владеют лучшие в легионе, двести клинков выступают против него один за другим, пока он не проиграет или не дойдёт до конца. Не существовало другого пути ни для Храмовников, ни для легиона. Что бы стать Первым Храмовником, лидером чемпионов Клятв, он должен сразиться со всеми ними, одним за другим. На поле боя они стояли вместе, они были братьями, связанными единой кровью и клятвами, но здесь он должен стоять один.
Его меч встретил очередной удар, и звон стали эхом разнёсся под покрытыми клятвами стенами.
Тишина. Эхо тишины и колеблющийся свет факелов, просачивающийся через дверь из мира снаружи. Ни дыхания, ни криков, ничего, что заглушило бы треск металла по черепу и шорох опустившегося на землю тела.
Сигизмунд не двигался.
– Тера? – раздался слабый голос из дальней стороны цистерны-пещеры. Сигизмунд оглянулся. Нестро повернулся к нему, широко открыв глаза над коленями. Нестро… Шустрый Нестро не был самым маленьким, но цеплялся за Теру словно тень. Нестро как-то сумел прийти сюда в одиночку из Кипра после того, как тот сгорел. Нестро, который дрожал при виде открытого пламени. Мальчик дрожал и теперь.
– Тера? – снова спросил он, почти поддавшись панике и страху. – Где Тера?
– Ваши короли здесь, – раздался снаружи высокий шипящий голос. – Выходите во тьму…
Сигизмунд на секунду закрыл глаза. Он вдохнул и задержал дыхание, почувствовал, как кровь бьётся сквозь него.
Он не хотел делать этого. Он не хотел умирать в пыли со сломанными костями и истекать кровью, пока его убийцы будут выть, словно шакалы. Он не хотел, чтобы это произошло с ним. Он не был воином. Он даже не был старшим после Теры. Он был быстрым, но не сильным, всегда тем, кто выживал, но никогда тем, кто побеждал. Но он был здесь, и если он не станет двигаться и не выйдет, тогда он сдастся за них всех.
Сигизмунд открыл глаза. Он встал, чувствуя как дрожит, когда выходил за дверь. Он увидел их, фигуры в свете факелов, выше себя, с тонкими конечностями под серыми лохмотьями, масками из помятого металла, коронами с острыми краями, ножами и цепями в руках.
Он не стал смотреть вниз на лежавшую перед дверью Теру. Земля под ногами оказалась влажной, когда он шагнул вперёд, липкой и комковатой.
Толпа масок зашевелилась. Зазвенели цепи.
– Ты здесь, чтобы встать на колени или присоединиться к ней? – спросила высоким голосом одна из масок.
Сигизмунд слышал, как дыхание шипело, входя и выходя из его лёгких. Босая нога коснулась металлического прута, зажатого в неподвижных пальцах Теры. Он наклонился, но не спускал взгляда с толпы масок. Кожаная рукоять прута была липкой от крови, когда он поднял его.
Смех раздался позади одной из масок и разошёлся по толпе.
– Ещё один для костяных ям…
Прут тяжело лежал в руке. Он уже сражался раньше – все потерянные в кочевых лагерях прошли через это – но понятия не имел, что собирался сделать дальше. Он почувствовал, как задрожали руки.
Он вспомнил Теру, как она подняла железный прут и коснулась его лбом, услышал свой вопрос, на который она не ответила:
– Зачем ты это делаешь?
Дыхание в лёгких замедлилось. Дрожь в руках и ногах прошла. Круг наблюдающих масок застыл в бесконечно растянувшейся секунде, балансируя на краю броска вперёд в пятне размытых ударов.
Медленно и осторожно он коснулся холодным железом лба.
Кровь. Кровь на лице Сигизмунда и во рту. Удар разбил ему челюсть с левой стороны. Зрение утратило чёткость. Куски сломанного керамита посыпались с брони, когда он рванулся вперёд. Сервомоторы правой ноги вышли из строя, поэтому он перемещал мёртвый вес доспехов одними мускулами. Свернувшаяся кровь вытекала из сочленений брони, где её прорубили клинки.
Выпад Сигизмунда проскользнул мимо древка Каливара и поразил его в грудь. Сила удара сбила знаменосца с ног. С активированным силовым полем меч пронзил бы тело насквозь. Сигизмунд уже стоял над упавшим воином, повернув меч и направив острие вниз, остановив смертельный удар над лицом Каливара.
– Уступаю, – выдохнул Каливар. Сигизмунд выпрямился и повернулся, собираясь встретить первый удар следующего противника. Удар не пришёл. Его взгляд пробежался по кругу бронированных фигур, знакомые глаза смотрели на него с окровавленных лиц и разбитых шлемов. Всё закончилось? Он сразился со всеми?
Сердца замедлились, мысли прояснились. Размытость боя отступала, оседая в разуме.
Нет, он ещё не сразился со всеми. Это ещё не закончилось.
– Ты готов, парень? – Голос был низким и потрескивал статикой. На секунду он закрыл глаза, слушая лязг и шипение механических шагов.
Он повернулся.
Напротив него в круге стояла гора чёрного железа и жёлтых пластин брони. Это больше не был космический десантник, больше уже нет. Так же как генетическое мастерство превратило Сигизмунда и его братьев во что-то большее, чем человек, так и мастерство магистров кузни превратило воина перед ним во что-то большее, чем постчеловек.
В очертаниях фигуры были линии, подражавшие силовой броне Адептус Астартес, и геральдика не оставляла сомнений в его родстве и наследии: чёрный крест на белом фоне, сжатый кулак на жёлтом. Но он был почти вдвое выше Сигизмунда. Высоко на безголовом туловище располагался зелёный разрез. Сигизмунд увидел за бронестеклом глаза в светящейся амниотической жидкости. Руки и ноги были металлическими, мышцы заменяли поршни. В пальцах левой руки покоился молот, правой – щит из покрытого мелкими вмятинами металла. И молот, и щит были массивнее, чем мог поднять даже космический десантник в полной броне. Но это не был космический десантник. Это был один из мёртвых, которые приковали себя цепями к жизни и войне. Дредноут – вот как их называли теперь, всех братьев из двадцати легионов, которые спали железным сном и просыпались сражаться на войне, которая убила их.
Но это был не просто дредноут. Это был воин, получивший лавровый венок победителя из рук Императора при Месоре, когда Терра ещё оставалась разделённой, кто участвовал в осаде Луны и сражался рядом с великим Гором, когда тот был единственным сыном Императора. Аппий был первым, кто отказался войти во врата смерти и принял железный сон – отец дредноутов.
– Учитель, – произнёс Сигизмунд и на мгновение склонил голову, но не отвёл взгляд.
Искусственные мускулы сжались под пластинами брони, поршни в руках Аппия согнулись.
– Начали, – прогремел дредноут и бросился вперёд в грохоте железа и стали.
Сигизмунд упал. Спина врезалась в каменный пол. Он перекатился, вскочив на ноги за долю секунды. На плечо обрушился удар. Боль пронзила плоть, он покачнулся, поднял меч, чтобы контратаковать, но другой удар поразил его в руку. Сила была лёгкой, выверенной, но всё же едва не сломала предплечье. Он ещё раз покачнулся, бросился вперёд, и холодный металл ударил его в лоб. Он снова упал и опять перекатился, но поднявшись, увидел, как старший воин выходит из учебного круга.
Сигизмунд опустился на колени и стал ждать наставлений, но Аппий бросил на него взгляд, которого оказалось достаточно, чтобы удержать Сигизмунда на месте. Мастер оружия чистил деактивированную булаву, которой только что сражался. Его борода и волосы посерели от покрывавшего тренировочный пол пепла. Он носил стёганую тунику поверх чёрного нательника. Кожа на руках мерцала, пока он чистил оружие, рубцовая ткань старых войн блестела в свете контактных ламп. Татуировка с головой раптора и разрядами молний украшала левую щёку.
– В чём ты ошибся? – спросил Аппий.
– Я слишком медленно восстановился, – без колебаний ответил Сигизмунд.
Старший воин выгнул бровь:
– Уверен?
– Вы находились в позиции для удара, когда я двигался. Я был недостаточно быстр, чтобы нарушить согласованность ваших действий.
Старший воин долго смотрел на Сигизмунда и затем отвернулся, поднял булаву и отнёс её к одной из привинченных к полу оружейных стоек. Сигизмунд ждал.
В тренировочном зале были только они двое, воздух оставался спокойным, палуба и стены были избавлены от вибрации двигателей, которые сотрясали их, когда “Фаланга” работала на полной мощности. Корабль-крепость Имперских Кулаков стоял на якоре, поглощая боеприпасы и грузы снабжения с космических станций Урана, прежде чем пройти сквозь Элизийские врата и отправиться на передовую крестового похода. В рождённом в космосе городе войны наступил редкий момент тишины. Для Сигизмунда это означало возвращение на тренировочные палубы и к урокам Аппия. Конечно, происходящее в равной мере являлось не только уроком, но и испытанием.
Он был среди самых молодых претендентов, выдвинутых на соискание принесения клятвы Храма. Двенадцать лет отделяли его от кочующих лагерей Иона и мальчика, которого взял легион, чтобы сделать из него воина. Эти годы дали ему цель, о существовании которой он никогда даже не подозревал. Всегда двигаясь вперёд, ни разу не дрогнув и не отступив, он сражался и встречался лицом к лицу с врагами Империума, видел триумфы и поражения, и извлёк уроки, которые они преподали: и то, и другое может погубить тебя, если ты позволишь им. Он никогда не пытался подняться в звании или положении. Он просто смотрел в лицо тому, что было перед ним.
Аппий выбрал меч. По размеру и форме это был двойник лежавшего перед Сигизмундом клинка. Аппий повернул запястье, позволяя клинку просвистеть в воздухе. Движение казалось бессознательным, расслабленным, но Сигизмунд видел изменение в каждом рассечении. За те дни, что прошли с тех пор, как мастер оружия начал его тренировки, Сигизмунд понял, что ничто из того, что делал Аппий, не было случайным, у каждого жеста и движения была своя цель.
– Встань, – сказал Аппий. Сигизмунд встал, подняв перед собой меч. Аппий вошёл в круг пепла, спокойно придерживая клинок у бедра.
– Атакуй, – сказал он.
Сигизмунд прыгнул вперёд, вскинув клинок для первого удара, который разрубит лицо Аппия от глаз до подбородка.
Меч Аппия плашмя ударил Сигизмунда по голове. Свет вспыхнул позади глаз, но он уже двигался, превращая неудачный рубящий удар в нанесённый с обратной стороны рассекающий, который пройдёт по дуге под защитой Аппия. Раскалённая добела полоса скользнула по его плечу. По предплечью потекла кровь. Ещё один порез, ещё один, ещё больше крови забрызгало пол. Он поднял меч, но острие клинка Аппия оказалось у его горла. Его взгляд встретил взгляд Сигизмунда над полированной сталью.
Аппий отвёл клинок и взмахнул им, очищая от уже сгущавшейся на острие тонкой полосы крови Сигизмунда. Он развернулся и направился к краю круга, пока Сигизмунд чувствовал, как замедляется поток крови из раны.
– Ты – хороший воин, – сказал Аппий несколько секунд спустя, – возможно уже даже великий. – Мастер оружия устало улыбнулся. – Без сомнения, лучше меня.
У Сигизмунда возникло желание не согласиться с этим утверждением, и он собрался возразить. Он оставил рот закрытым.
– Ты станешь Храмовником, в этом сомнений нет… – Аппий замолчал, и Сигизмунд ощутил, что на этот раз мастер оружия не был уверен, что сказать дальше. – В этом сомнений нет. Вопрос в том, сможешь ли ты стать, кем-то большим.
Он повернулся к Сигизмунду, не сводя с него взгляда янтарных глаз.
Сигизмунд покачал головой:
– Я ничего не утаиваю, учитель.
– Нет, не утаиваешь – всегда идёшь вперёд, всегда наступаешь, всегда покоряешь, ничего не утаиваешь. Но я говорю не об этом или почему ты ещё не коснулся меня клинком.
– Вы – великий боец… – начал Сигизмунд.
– Я стар, – произнёс Аппий. – Проживи на войне столько, сколько прожил я, парень, и она научит тебя всему, что знаю я и даже большему. Ты молод, обучен и готов сражаться в кругу мечей, стать Храмовником, и этого достаточно, чтобы ты добился большего, чем просто позволял старому псу войны оставлять тебе дуэльные шрамы.
Сигизмунд не двигался. Тишина и неподвижность вернулись.
– Что ведёт тебя? – наконец спросил Аппий. – Ты идёшь вперёд, все мы наступаем – таков наш путь войны, предопределённый Императором и примархом, но что позади тебя? Почему ты не поворачиваешь, почему ты идёшь вперёд, как человек, который пытается обогнать бурю?
– Потому что если мы… Если я не буду идти вперёд, то никто не будет. Потому что если мы не будем идти вперёд, то мы потеряем всё.
– Мы? Как по мне, парень, мы с тобой в любом случае умрём в крови с мечами в руках. Поэтому кто это “мы”, кто потеряет всё?
Свет заходящего солнца падал в открытую дверь в его воспоминаниях. За ней он увидел силуэты фигур, облачённые как мёртвые короли и с окровавленными клинками в руках…
– Все, кто не так силён, как мы, – ответил Сигизмунд. Аппий мгновение молчал, а затем кивнул.
– Ещё раз, – сказал он и шагнул в круг, подняв клинок.
Удар дредноута выглядел размытым пятном. Поршни распрямились. Сигизмунд шагнул в сторону, когда молот обрушился на пол храма. Каменные осколки брызнули во все стороны. Он взмахнул клинком одной рукой, целясь в кабель на руке с оружием Аппия, но даже на полпути к смерти старый воин сохранил скорость и мастерство. Поршни потянули молот назад, и дредноут повернулся, тело полностью развернулось с машинной скоростью.
Удар Сигизмунда пришёлся в металлический щит Аппия. Отдача зазвенела в руке. Поршни толкнули щит вперёд. Сигизмунд приготовился отклонить удар, но опоздал на долю секунды. Его отшвырнуло назад, он начал падать, а молот дредноута уже опускался. Всё происходило слишком быстро. Он врезался в пол и перекатился за мгновение перед тем, как молот расколол то место, где он только что находился. Сигизмунд поднялся, но щит снова врезался, и он отшатнулся.
В этот момент он увидел свой шанс: две пластины брони на мгновение разошлись, обнажив провода и трубки. Он нанёс рассекающий удар, зная, что атака не увенчается успехом, понимая, что Аппий специально открылся. Дредноут повернулся, когда острие меча Сигизмунда рассекло подставленные кабели. Потекли поршневые жидкости и масло. Державшая щит рука дредноута застыла и замерла. Но как только удар достиг цели, поворотная сила Аппия снова соединила пластины брони вместе с мечом Сигизмунда. Клинок сломался.
Сигизмунд отпрянул в самый последний момент перед тем, как молот дредноута обрушился на то место, где он стоял. Аппий наступал, непрерывно нанося удары, а Сигизмунд отступал, сжимая рукоять сломанного меча. Он собирался…
Молот задел левое плечо. Броня раскололась. Кости сломались. Он падал. Теперь, в конце пути, он потерпит неудачу. Он не станет магистром Храмовников. Эта честь достанется другому. И в медленно складывавшихся обрывках мыслей он понял, что это не имело значения. Честь и звания не являлись наградами, которые вели его вперёд. Это было всего лишь следствием жизни, когда стоишь и сражаешься с судьбой лицом к лицу. Это не было вопросом гордости. Если он недостаточно силён, чтобы выстоять, вести за собой и стать чемпионом клятв братьев, то должен потерпеть неудачу.
Но кто, если не ты? Прозвучала мысль во время замедленного падения, и голос мог принадлежать ему, или Аппию, или Тере. Кто выстоит, если ты откажешься? Кому ты позволишь умереть вместо себя?
Он врезался в пол. Над ним навис собравшийся опустить молот дредноут, и Сигизмунд почувствовал рукоять сломанного меча в руке. Он вскочил на ноги под скрежет сломанных доспехов, мускулы швырнули его вперёд в размытом пятне. Внутри всё остановилось, сердца замерли между подъёмом и падением. Он ударил, вогнав сломанный клинок между пластинами брони, прорезая и рассекая сквозь смазывающие жидкости, заклинивая суставы.
Он остановился и встал перед Аппием, сломанное острие меча почти касалось светившейся щели саркофага дредноута. Машинный корпус Аппия скрипел, но не двигался, огромный корпус превратился в статую доспехов.
– Уступаю, – раздался голос из вокс-решёток дредноута.
Сигизмунд опустил меч.
– У клятв нашего ордена есть чемпион. – Голос был тихим, но прокатился по всему храму. Все легионеры мгновенно преклонили колени. Сигизмунд почувствовал, как его кровь капала на разбитый каменный пол, когда опустился на колено. Только Архам остался стоять, когда Рогал Дорн, примарх Имперских Кулаков, вошёл в круг коленопреклонённых воинов. Он остановился в шаге от Сигизмунда.
– Встань, сын мой, – произнёс Дорн. Сигизмунд встал. Тишина исходила от примарха, словно затишье перед бурей. Сигизмунд встретил взгляд генетического отца. Они долгую секунду смотрели в глаза друг другу, и затем Дорн махнул рукой. – Архам, меч.
Архам шагнул вперёд и протянул меч в ножнах Дорну, который сжал рукоять и одним движением вытащил клинок. Свет жаровен омывал оружие и выгравированные по всей длине слова: “Imperator Rex”. Дорн перевернул меч и протянул рукоятью вперёд. Сигизмунд подождал мгновение, а затем взял его. Он снова преклонил колени, опустив меч острием вниз и сжав руки над крестовиной. Остальные воины в храме встали.
– Ты отдаёшь себя защите места клятв? – спросил Дорн.
– Я отдаю себя этому долгу, – ответил Сигизмунд. Внутри вместо спокойствия, которое он познавал в битве, его мысли снова и снова проносились по ступеням прошлого, увлекая его вперёд, в будущее войны и самопожертвования.
– Ты отдаёшь свою жизнь и свой меч за тех, кто пришёл сюда и кто придёт после них?
– Я отдаю себя братству легиона.
– Ты приносишь клятву перед всеми, кто её разделяет?
– Я приношу клятвы, и они – мои узы и кровь. – Пауза, тишина в освещённой пламенем тени.
– Меч и клятва твои, – произнёс Рогал Дорн. Сигизмунд поднял голову. Свет факелов и жаровен падал на лица братьев, и на секунду ему показалось, что он почувствовал вкус пыли, принесённой ветрами Ионического плато.
Он медленно закрыл глаза и коснулся лбом металла меча, который сжимал в руках.
– Деяния прошлого – источник будущей расплаты.
– пословица ульев Альбии, записана Тенгостом Меррином
во «Дворе Непроизносимого Короля», книга I
– Я подчиняюсь твоему приговору, – говорю я и склоняю голову перед оружием.
Легионер не шевелится. Его палец напрягся на спусковом крючке болт-пистолета. Одно движение и боек ударит по капсюлю. Заряд выбросит снаряд по стволу пистолета в неподвижный воздух между дулом и моим черепом. Мгновенье спустя сработает вторичный заряд, разогнав болт до скорости свыше тысячи метров в секунду. Войдя в голову, он взорвется, разбрызгивая кровь и осколки черепа.
Все, что нужно для запуска этой фатальной последовательности – это короткое движение пальца. Все, что нужно для этого – решить, заслуживаю ли я смерти. Глаза из-за зеленых линз пристально смотрят на меня – я чувствую их голой кожей головы.
Я стою на коленях, с плеч свисает рваный плащ, напоминающий промокшие перья. Воин, конечно же, в броне, хотя ее цвет скрыт покровом темноты. Здесь ничто не остается цельным, все, в конце концов, растворяется в тени.
Я родился здесь, в тюремных стоках под Альбией, в бездне, ставшей царством изгнанных и приговоренных. Меня забрали из этой ночи спустя несколько десятилетий после того, как Великий крестовый поход покинул свет Сола. Благодаря этому я был старше большинства, но младше некоторых. В те дни в воздухе витал запах судьбы. Темное невежество прошлого сгинуло пред сиянием истины, и ничто не могло противостоять ей. Это было время, когда всех нас влек вперед яркий свет славы. Каждый сын Легионов чувствовал его.
По правде говоря, этот свет был первым в моей жизни. Возможно, единственным, который я когда-либо знал. Теперь я снова обитаю здесь – во взрастившей меня тьме, которая изводит мой бездействующий разум, скрываясь от своих грехов, и свет для меня снова потерян.
Я поднимаю голову и смотрю в скрытые за зеленым светом глаза воина.
– Ты хоть знаешь, кого пришел убить?
– Я знаю, кто ты, Фел Жарост, пожиратель снов Восьмого Легиона, – вокс-решетка воина щелкает, когда он прерывается. – Я пришел за тобой.
Умно. Не будь он тем воином, который выследил и преследовал меня во тьме ночами напролет, я бы сказал, что он шутник.
– Ты знаешь мое имя, но этого не достаточно, чтобы судить меня и забрать жизнь, – предупреждаю я его. – Поверь мне.
– Мне больше ничего не нужно знать о тебе.
– Правосудие должно быть слепо, а не безграмотно.
Я делаю долгий вдох и смотрю в дуло болт-пистолета и светящиеся за ним зеленые линзы. Я размышляю над тем, что видит воин: старика, стоящего на коленях в грязи, нечесаную бороду на лице со шрамами и морщинами? Или он видит что-то еще? Что-то не столь… жалкое.
– Ты должен знать, кого казнишь. Так было всегда.
Я поднимаю левую руку и касаюсь своего лба.
– Я покажу тебе.
Он не шевелится. Его палец все так же на спусковом крючке, выбирая между жизнью и смертью.
– Нет, – произносит он.
Я улыбаюсь, но мне невесело. Если мне суждено умереть, то это произойдет на моих условиях. В конце концов, кто мы, если отказываемся от своих жизненных принципов?
– Это не было предложением, – говорю я и показываю ему прошлое.
Конечно же, оно началось во тьме – в ту забытую эпоху, когда я был отнюдь не невинным ребенком.
Я открыл глаза и ослеп.
Когда я прыгнул к карнизу, прямо передо мной раздался выстрел. В глазах полыхнула яркая вспышка, кипящая неоновыми и белыми пятнами. Я кувыркался в воздухе, разум и глаза были ослеплены кружащимися грозовыми тучами. Свет пылал огнем внутри головы. Я врезался во что-то твердое и начал скользить вниз, хватая руками воздух. Меня кто-то схватил. Я почувствовал крепкие мускулы и гладкую кожу. Начал бороться, но свет по-прежнему обжигал чувства. Меня рывком подняли и впечатали в твердый металл. Дыхание сбилось, но я лягнул ногой и попытался отползти. Рука обвила мое горло и сдавила его.
– Тихо, – прошипели в ухо.
Я замер, узнав этот голос. Странно думать о ней сейчас, и еще более странно говорить. Каллиопа – она запомнилась мне под этим именем, пусть оно и не принадлежало ей. У нее вообще не было имени. Рожденные в ночи говорили языком щелчков, выдохов сквозь стиснутые зубы, звуков, которые не давали эхо в неподвижном воздухе. В этом языке имен не было. Но ей оно нужно. Она заслужила его.
– Я не вижу, – повторил я, судорожно дыша.
– Зачем ты открыл глаза?
Я не ответил. Честно говоря, я не знал. Иногда для глупости не нужна причина.
– Мне следовало оставить тебя там, где нашла. Перерезать глотку и использовать в качестве наживки для голодающих.
Угроза была реальной, и будь на ее месте любой из наших братьев или сестер, то поступил бы так же. Но она не делала этого прежде, и не сделает потом.
– Где добыча? – спросил я, дрожа от боли.
– Близко, – ответила она, спокойная, словно неподвижная вода. – Он не знает, где мы сейчас.
– Сколько?
– Всего лишь один.
– Кто это?
Долгое мгновение она не отвечала.
– Я не знаю, но он умрет раньше нас.
Охотник ждал нас, когда мы ступили в паутину. Он был огромен, но двигался быстрее любого, кого я знал. Его оружие разорвало тьму, и мы побежали, карабкаясь и перебираясь через балки, в то время как позади нас плясали взрывы. Я не представлял, кто или что это было, но понял его цель. Точно также как мы охотились на тех, кто спускался из мира света, так и это существо теперь пришло за нами.
Но мы не привыкли быть добычей. Здесь, среди убийц и отбросов верхнего мира, мы были охотниками.
– Ждем? – спросил я. Зрение очистилось от повреждений, оставленных светом, страх сменился голодом и гневом.
– Да, – прошептала она. – А затем мы выследим его и заберем сердце.
Она оскалилась, на заостренных кончиках зубов блеснуло пятнышко света.
– Мы заберем его сердце, – повторил я.
Я замер. Пульс замедлился. Я чувствовал под пальцами ржавчину и влагу, отпечатки трещин и выступы заклепок.
Мы ждали в объятиях темноты. Стали слышны тихие звуки пещер: медленный скрип километров спрессованного и скрученного металла, песня едва уловимых воздушных потоков в туннелях и пещерах, стук капель влаги о ржавое железо.
Те, кто живут под светом солнца или при отблеске печи, или же среди мерцания машин воспринимают темноту, как отсутствие каких-либо качеств. Но у нее есть структура, есть складки и высоты, как у бесконечной глубины. Говорят, что некогда на Терре были естественные океаны, и глубоко под их поверхностью во впадинах обитала величайшая тьма. Если в таких рассказах есть правда, тогда, возможно, тьма не была иссушена вместе с морями.
Возможно, она просто утекла в более глубокие места. В такие, как это.
Мы исчезли, став частью темноты. Это не было чудом или использованием потусторонней силы. Все дело в одной мелочи: тишине. Когда вы бесшумны, темнота поглощает вас, превращая в частицу себя. Ваше тело рассыпается на фрагменты, черты лица становятся складками ткани, а пальцы – листьями в лесу. Кто-то может сказать, что подобный прием – это особенность выживания, но не для нас. Не для детей ночи. Мы научились этому из-за своего предназначения. Мы научились этому, будучи убийцами.
Время растянулось, отсчитываемое только по медленному пульсу моего сердца.
Наконец, Каллиопа заговорила.
– Он уходит, – произнесла она, бесшумно скользя пальцами по моей руке. – Направляется на верхние уровни. Мы должны идти за ним.
Я не ответил, но поднялся с карниза и прыгнул в ожидающий мрак. Я приземлился на брус и побежал вверх, руки и ноги не издавали звуков при контакте со скользкой от влаги поверхностью. Я почувствовал, что передо мной пустота и прыгнул. Через мгновенье рука встретилась с холодным металлом, и я, раскачавшись, приземлился и продолжил бег. Каллиопа следовала сразу за мной. Мы были двумя бледными привидениями, быстро и бесшумно скачущими по неосвещенной паутине.
Охотник, ставший нашей добычей, был быстр, очень быстр. Даже не видя его, я чувствовал его мощь, от которой при движении содрогалась сеть балок. Устремившись за ним, я не размышлял, почему он пришел за нами. Все, о чем я думал: он – не один из нас, он пытался покончить с нами, и поэтому умрет. Это был не гнев, а всего лишь факт.
И тогда добыча остановилась.
Мягкими тенями среди теней мы подкрались ближе. Воздух наполнился электрическим гулом, от которого я заскрипел зубами. Добыча повернула голову, словно оглядываясь, хотя я сомневался, что она видит. Мы приблизились. Каллиопа свернула, чтобы зайти с другой стороны – в одиночку или же с одного направления добычу не взять. Незнакомец по-прежнему не двигался. Возможно, он заблудился? Глубокой темноте вполне по силам устроить это, поглотить ориентировку и память, оставив только безумие.
Я вынул из креплений на кисти кусок стекла, выполнявший роль кинжала. Мягко нащупывая дорогу, я подкрался, оказавшись над добычей. Сделал долгий бесшумный вдох и ощутил запах крови на враге. Он кого-то убил. Было что-то еще, вонь, напоминающая о нагретой проводке и смазанных маслом механизмах. Я медленно повернул голову, прислушиваясь и чувствуя, как под пальцами дрожит металл.
Я напрягся. Каллиопа сделает первый ход. Так мы действовали, таким было наше взаимопонимание, которое никогда не обсуждалось и никогда не нуждалось в объяснении. Осколок стекла стал теплым в моих пальцах.
Каллиопа выскочила из тьмы, шум ее прыжка почти неуловим.
Почти.
Голова добычи повернулась с механическим шумом. Ее глаза светились. Красный свет пронзил паутину балок, отразившись от стеклянного клинка, которым Каллиопа ударила в шею врага. Человек был огромен и создан из металла и острых углов. Нож раскололся, а стремительно развернувшаяся добыча сомкнула руку вокруг шеи Каллиопы.
Я прыгнул, держа свой клинок обеими руками.
Враг не отпускал Каллиопу. Она дергалась, вцепившись в кисть противника. Я прыгнул на плечи незнакомца и вонзил стеклянный клинок в шею, вложив в удар всю свою силу и вес. Враг изогнулся. По моим рукам хлестнула густая и теплая кровь.
Когда добыча пошатнулась, я слетел с ее плеч.
Каллиопа вырвалась из ослабевшей хватки. Добыча вздрогнула, ее красные глаза светились, подобно проемам в мир крови. Каллиопа не сбежала. У нее все еще был клинок в руке. Она вонзила его в светящийся красный глаз врага. Его голова дернулась назад, но он не упал.
Противник поднял руку, и кровавый мрак разорвало пламя.
Время остановилось. Все остановилось.
Тогда я не понимал своего дара или даже не знал, что это был дар. Иногда я видел без помощи глаз. Иногда я знал, не понимая как. Иногда я проваливался в сновидения о золоте и огне. И в тот момент застывшего пламени я почувствовал последний громкий удар сердца Каллиопы и коснулся леденящего разума ее убийцы.
Меня охватила паника. Я не мог пошевелиться. Все, что я видел – это стоявшую передо мной окровавленную фигуру, увлажненные пластины ее брони, освещенные застывшими вспышками оружия.
Реальность стремительно вернулась, и рев пламени и шум заглушили последний вздох Каллиопы. Затем наступила тишина, нарушаемая только медленным стуком жидкости по металлу. Я не мог пошевелиться. И не хотел этого. Моя кожа была влажной, рот и нос наполнил смрад стрельбы. Я снова ослеп, но каким-то образом все еще видел.
Все, о чем я думал – что снова остался один, и всегда буду один.
Фигура передо мной опустила оружие и повернулась ко мне. Медленно подняла руку и сняла шлем. Голова под ним была широкой и лишенной кожи. Незнакомец смотрел на меня единственным, абсолютно черным глазом. Из изувеченной глазницы сочилась кровь, стекая по щеке. И тогда он заговорил, почти шепотом. В тот момент я не понял, что он имел в виду.
Потом, намного позже я решил, что осознал. Теперь же, понимаю, что даже тогда мне это не удалось.
– Я пришел за тобой, – сказал он.
Мортинар, семьдесят первый префект Сарагорнского анклава, резко выпрямился, тяжело дыша открытым ртом. Глаза были вытаращены, сердце колотилось. Он повернул голову, моргнув от яркого света, заливавшего зал совета.
– Господин?
На него смотрела Хасина. Ее лицо с искусственной кожей не выражало эмоций, но глаза блестели замешательством. За ее спиной ожидали остальные помощники, переминаясь с ноги на ногу в нервной тишине. Мортинар снова огляделся, тяжело дыша. Из ниш в стенах на него глядели резные и позолоченные лица, в их пустых глазах отражался свет ламп.
– Кошмар, – выдавил он и взглянул на дрожащую руку, выглядывающую из вельветового рукава. – Да, всего лишь кошмар.
Он снова поднял голову и увидел, как собравшиеся помощники обмениваются взглядами.
– Господин… – начал Торлек, отведя глаза. Неуверенно выглядевший молодой капитан стражи запнулся на полуслове.
– Вы не спали. Вы вызвали нас для обсуждения работ по Четвертой программе. Вы просто говорили, что…
В этот момент префекта вновь охватила паника, в голове заревели сигналы тревоги.
«Почему они все стоят вокруг, как стадо? Почему просто смотрят на него?»
– Как далеко продвинулись враги? – резко спросил он, быстро подойдя к столу и включив дисплей с гололитическими данными. – Какие у нас потери?
Он пробежался глазами по конусу светящихся данных, изучая состояние гарнизона анклава.
Следующим нарушил тишину Коримино, его третий жизнехранитель.
– Мой господин, нет никаких врагов.
– Они здесь! – заорал он, ударив кулаком по поверхности каменного стола. – Не лги мне! Не смей!
В памяти всплыли образы анклава, пылающего под бурным, черным небом. Он шагнул к окну и ударил ладонью по кнопке управления ставнями. Листы золоченной пластали сложились в каркас.
– Они…
С безоблачного неба над шпилями и куполами анклава сиял яркий и чистый солнечный свет. Префект отступил, мигая от блеска.
Все было на месте, нетронутое темнотой и огнем. Мортинар моргнул, образы перестрелки по-прежнему цеплялись за память. Он медленно повернулся к персоналу. Все тревожно смотрели на него.
– Что-то не так, господин? – осторожно спросила Хасина.
Он открыл рот, чтобы ответить.
За его спиной по небу растеклось черное облако, подобно чернилам, разлитым на бумагу. Из наступающей ночи падало пламя. Префект открыл рот и…проснулся.
Растянувшийся сон сливался с реальным кошмаром, что окружал его.
Ревели сигналы тревоги. С потолка сыпалась пыль. В рамах тряслись металлические ставни. У дверей толпились вооруженные стражники. Помощники префекта кричали друг на друга. Над столом мерцал расфокусированный гололитический дисплей. Сквозь помехи с шипением пробивались карты, данные и информация, передавая картину происходящего, которая не могла быть правдой. Из встроенных высоко в стенах динамиков завывали искаженные звуки. Хасина стучала по клавишам вокс-пультов и кричала кому-то из стражей анклава, требуя помощи и отчета. Ее голос охрип от паники.
Внезапно вокс щелкнул, заскрипел, а затем прочистился. Из громкоговорителя раздался голос, такой отчетливый, словно исходил из самой комнаты.
Префект узнал его. Он принадлежал Толреку. Капитан стражи отправился в северный бастион час назад.
– Господин…
Все в зале замерли и замолчали.
– Г-господин….
Префект наклонился вперед, сжав кулаки на столе.
– Толрек, какова обстановка?
Из вокса раздался тихий шум, который стал постепенно усиливаться. Секунду префект не мог разобрать, что это, затем понял: Толрек плакал.
– Они… они забрали мои глаза, господин. И мои руки. Они говорят, что заберут и язык, как только это закончится. Они говорят, что теперь я принадлежу темноте.
– Толрек… – начал префект, внутри которого смешались гнев и ужас.
– Они говорят, что вы должны понять их приговор, прежде… – Они говорят… Они говорят, что идут за вами.
Префект уставился на вокс, язык окаменел в сухом рту. За спиной перестали дребезжать ставни.
– Кто… – начал он, стараясь придать властность своему голосу. – Кто вы?
Ответивший новый голос был мягким и слегка искаженным, но, казалось, заполнил всю комнату.
– Мы – расплата.
Вокс отключился. Секунду никто не шевелился, а затем Мортинар медленно повернулся к окнам. Ставни с грохотом открылись, и он…
Он проснулся, по телу растекался холод, на губах затухал крик. Префект неуверенно поднялся с кресла, нога ударилась об угол чего-то твердого. Он взвизгнул от боли.
Боль. Это значило, что, по крайней мере, его переживания были настоящими, а не следующей частью бесконечного кошмара.
Он попытался моргнуть, но по-прежнему ничего не видел. Он протянул руку, почувствовав полированную поверхность стола, на который он только что наткнулся. Кнопка включения света должна быть…
Его пальцы коснулись чего-то влажного и теплого.
Он отдернул руку. Сердце заколотилось.
Вода. Он подумал, что это должна быть вода. Потер пальцы. Жидкость на их кончиках была липкой. Он подумал о сладком вине, которое заказал, прежде чем отправиться просматривать отчеты, и представил, как оно пролилось из стакана, когда он ударился о стол. Он снова протянул руку, стараясь не касаться поверхности. Нашел кнопку и нажал ее.
Комнату залило светом, и он закричал.
Он проснулся, глаза открылись, в глотке дрожал крик. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене под ставнями. В комнате было темно, но воздух был наполнен ноющей пульсацией, похожей на рык работающей машины. Он решил, что видит сон, который всего лишь был…
Линзы моего шлема вспыхнули. Я поднялся с корточек. Префект попытался снова закричать, но вместо этого его вырвало. Я взглянул на него, и вокруг моей головы начала сиять бледным светом кристаллическая матрица психического капюшона.
– Кто вы? – он задыхался. – Что тут делаете?
– Ты знаешь, кто я.
Его глаза пробежались по пластинам моего доспеха цвета полуночи, по эмблемам молнии и орлиного крыла, цифрам, которые были выгравированы на бронзовом солнечном диске, украшавшем нагрудник. Я оперся на посох, обеими рукам держась за железо с кристаллическим сердечником. В разуме префекта формируются узнавание и страх, в то время как часть него пытается отрицать увиденное.
– Я ничего не делал, – заикаясь, произнес он. – Я служу Императору. Я верен Единству Те…
– Генозаповедники, префект. Влажные Хранилища, миллионы сращенных вместе плотью и костьми – Первая программа, и Вторая, и Третья. Город под городом, который поглотил всех, кто вышел за допустимый диапазон отклонений. Запах, который говорил о том, что ты решил разложить отверженных, а не сжечь их.
Префект начал рыдать, из уголков глаз побежали слезы. Я несколько секунд смотрел на него, а потом продолжил:
– Мы здесь не для того, чтобы устанавливать твою невинность или вину. Время для этого прошло. Мы здесь не ради правосудия или спасения миллионов, которых ты заразил. Мы здесь для того, чтобы вознаградить тебя. Мы – следствие твоих действий. Его рука и ласковое лезвие. И…
Я наклонился, от чего сочленения доспеха загудели, и коснулся лица трясущегося человека.
– … мы пришли за тобой.
Он покачал головой, дрожа от ужаса и дерзости.
– Ваш приговор чудовищен. Это не правосудие, а лицемерие!
– Но мы существа, созданные не для того, чтобы жить с этими идеалами, а только претворять их в жизнь.
Минуту он просто обнимал себя руками. Он представлял жалкое зрелище: тощий человек неопределенного возраста, закутанный в вельвет и шелка и плачущий во тьме. От сжавшегося тела поднимался несвежий запах. Он испачкался несколько часов назад, пребывая в лихорадочном кошмаре.
– Все, что я видел раньше, все, что мне снилось…
– Это был только сон.
Он посмотрел на меня, и в его зрачках вспыхнула отчаянная искра надежды, которую смертные призывают даже в самые черные дни.
– Но это не означает, что он был нереален. Тебе снились эти мгновения уже двадцать раз, и будут сниться снова.
Я провел пальцем по его влажной от слез верхней губе.
– Мы говорим уже в восьмой раз, и каждый раз ты плачешь. И не в последний раз.
– Вы… – он запнулся. – Вы ждете, что я попрошу прощения?
– Нет. Ты уже просил его восемь раз.
И тогда он начал смеяться. И продолжал, когда я вернул его в повторяющийся кошмар.
– Какое ты принял решение?
Звук моего голоса прокатился по огромному пространству. Тронный зал был безмолвен и пуст. Мрак в сводчатом помещении был безжизненным, словно пустота, оставленная чем-то нематериальным. Я твердо смотрел на призрачно-бледные черты и черные глаза, наблюдающие за мной от подножья пустого трона. Я не преклонил коленей: власть – это одно, а уважение – совсем другое. Бледное лицо дернулось, губы насмешливо скривились.
– Мое решение? – Он замолчал и постучал пальцем по рукояти цепной глефы. – Вот оно: если мне придется провести больше времени в твоей компании, тогда у меня появится желание сделать что-то, о чем ты пожалеешь.
Севатар сошел с тронного помоста. Даже в доспехе он двигался, как кошка. Я не пошевелился. По привычке я собрался опереться на посох, но его, как и некогда обрамлявшего мою голову капюшона, не было. Без них я словно утратил руку или ногу или лишился части самого себя.
Конечно же, именно по этой причине я стоял в безлюдном тронном зале с Первым капитаном нашего трижды униженного Легиона.
– Эдикт, принятый на Никейском совете нельзя игнорировать, – сказал я. – Ты старший командир Легиона, пока примарх…
– Пока наш отец-во-тьме снова получает наставления от своих братьев, – Севатар отвернулся, рассеянно пожав плечом. – Да, я думаю, что так и есть.
– Необходимо принять решение по либрариусу, – я замолчал, следующие слова, которые я должен был произнести, застряли в горле. – И насчет меня.
Севатар взглянул на меня, хищная улыбка на губах повторилась в его темных очах.
– Я в любой момент мог перерезать твою глотку, – он повернулся и посмотрел на меня, задрав голову и подняв бровь. – Да. Это могло решить некоторые проблемы.
Я медленно выдохнул сквозь зубы. Сказать, что между нами было мало братской любви, значит назвать солнце свечой.
Я не отрывал глаз от его лица. Те, кто нас не знал, всегда говорили, что Повелители Ночи из подземелий Терры и куча отбросов Нострамо во многом похожи. Действительно, бледная кожа и отшлифованные ночью до черноты глаза отмечали всех нас, но для тех немногих, кто отличался внимательностью, мы совершенно разные существа. Черные стоки придали нашим чертам бесцветность. Глаза терран даже более чувствительны к солнечному свету, чем у нострамцев. Мы редко моргаем. Наша кожа от природы безволосая, зубы остры и не нуждаются в шлифовке. К тому времени в Легионе нас осталось мало, невзрачных и исчезающих пережитков. Я хотел бы сказать, что оставшиеся терране были островком медленно угасающего благородства, но это было бы неправдой.
Немногие видели разницу между тем, кем мы были и кем стали. Даже те, кто некогда служили возмездию, теперь превратились в слуг ужаса. Иногда я размышлял, была ли вообще разница между ними.
– Указ… – осторожно начал я.
– Ты и в самом деле ненавидишь нас, ведь так? Всех, кто пришел позже, кто пришел из другой ночи…
Я промолчал, и оскал мертвеца на лице Первого капитана стал шире.
– О, я не осуждаю твою ненависть. Я разделяю ее. Просто она меньше задевает меня.
– Севатарион…
Я замолчал и придал своему голосу уверенность. В воздухе сверкнула, словно искорка инея, частичка моего гнева. Странно, но Первый капитан стал очень, очень спокоен.
– Яго Севатарион, ты дашь мне то, что я прошу.
Слова стерли насмешку с его лица. Он пересек зал сполохом доспеха и сервомеханизмов. Неактивированная цепная глефа ударила меня в грудь, прежде чем я даже поднял руки.
Я упал, но Севатар схватил меня за горло и, притянув к себе, заговорил шипящим шепотом.
– Если ты так отчаянно жаждешь решения, тогда вот оно – я изгоняю тебя. Ты больше не из Восьмого, если вообще когда-то был. Я окрашиваю твои руки в красное. Если мы снова встретимся, я приговорю тебя к смерти. Ты изгой. Ты ничто.
Первый капитан отшвырнул меня, и я рухнул на пол с лязгом керамита о камень. Он стоял с непроницаемым лицом, глаза были скрыты тенями.
– Устраивает?
Я поднялся. Я не был ни шокирован, ни сломлен. Я был разгневан. Во рту ощущался вкус крови. Несмотря на мои попытки обуздать гнев, он пылал все ярче.
Но меня разозлило не его решение. Нет, этот гнев не шел ни в какое сравнение.
– А остальной либрариус?
– Мне плевать, – выпалил он и отвернулся, направившись к трону примарха.
– Когда-то он был нужен, Севатарион, – обратился я резким от гнева голосом. Он оглянулся через плечо, улыбка вернулась. – Была причина, по которой тогда мы были более значимы, чем сейчас.
– Избавь меня от приступов ностальгии, – сказал он, закатив глаза.
Это произошло прежде, чем мысль сформировалась в моем разуме, прежде чем я даже смог осознать, что утратил контроль. По стенам растеклись языки зеленого пламени. Севатар повернулся, цепная глефа с ревом ожила, и в этот момент волна энергии ударила и впечатала его в трон. В один миг между вспышкой пламени и тенью моя рука оказалась на его горле, пальцы сдавили шейный замок и плоть под ним.
– Ты убил нас, – прорычал я.
Я оскалился, и по черепу поползли разряды молнии. Зубья цепного оружия продолжали вращаться, но мой разум окутал конечности Севатара, сжимая и сдавливая их. Я не думал ни о том, зачем это делаю, ни о запрещающем указе.
– Ты уничтожаешь наш Легион, – я впечатал его голову в железный трон одной только мыслью. Сервомеханизмы выли, пока он боролся со мной. – Ты и твой отравленный мир…
Вспышка. Неровный несвет. Мысленное пламя. Агония.
Я отшатнулся, изо рта хлынула кровь, забрызгивая доспех и пустые, обнаженные руки. Единственное о чем я смог подумать, что теперь они и в самом деле отмечены кровью. В голове кружились образы и воспоминания, которые мне не принадлежали.
Севатар не поднялся. Он сидел на троне примарха, тяжело дыша, его глаза уставились на пустое место, где, как мне казалось, я схватил его.
– Уходи, – прохрипел он.
– Севатарион… – начал я, глотая воздух сквозь свертывающуюся во рту кровь.
– Прочь с глаз моих!
Я несколько секунд осторожно разглядывал его, затем повернулся и вышел из тронного зала.
Я снова смотрю на своего мрачного палача. Его доспех покрылся инеем. Он видел мое прошлое один миг, но за это время я показал ему каждое мгновение своей жизни – со дня, когда Легион пришел за мной до действий, которые привели меня обратно во тьму под поверхностью Терры. В единственный дом, который у меня когда-либо был.
Я позволяю ему прийти в себя, а потом говорю.
– Я знал, что ты придешь. В конце ко всем приходит наказание, кузен.
Я выдыхаю, затем втягиваю воздух. Я уверен, что этот вдох будет последним для меня. У него вкус сырости и крови, и мира, который никогда не знал света дня. На миг я задумываюсь, какой грех привел меня к концу. Была ли это Никея и тот факт, что продолжал свободно пользоваться своими дарами? Или же это из-за крови, что течет в моих жилах, может деяния моего Легиона, наконец, перешли границы имперской терпимости? Или, в конце концов, наступила новая эпоха, в которой человечество больше не нуждается в чудовищах и героях?
Я отбрасываю эти мысли. Причина не имеет значение, только следствие.
– Все-таки я попрошу тебя еще об одном, – говорю я стоящему надо мной воину. – Я хотел бы в последний раз увидеть свет солнца.
И тогда касаюсь его разума. До этого в его мозг проецировались мои мысли и воспоминания. Теперь я оцениваю его и смотрю его глазами. Я вижу висящий в пустоте Сол и рассеянный свет бесчисленных звезд за ним. Даже после тех унылых лет, что я провел в темноте, он все такой же прекрасный и ужасный, как прежде.
А затем я вижу причину, по которой он пришел за мной.
Я вижу предательство, нарушенные клятвы, смерти сынов от рук их отцов. Я вижу, чем стали теперь представления об Имперской Истине и свете.
Я выхожу из его разума. Он вздрагивает, а палец на спусковом крючке напрягается.
«Неужели это правда? Неужели к этому и в самом деле пришла галактика? И здесь в темноте, в сердце всего, чем я был и всего, чем стал, находится ответ, хохочущий мне в лицо сквозь заточенные зубы».
Космодесантник в сером доспехе долго смотрит на меня, а затем опускает пистолет.
– Я здесь не для того, чтобы судить тебя, Фел Жарост. Это право принадлежит другому.
Я киваю. Я знаю, почему он пришел за мной, и что ждет меня после этого момента. Я увидел это в его мыслях, словно последнюю шутку.
– Поднимись, – говорит он.
Я передаю эти слова через вокс-вора.
Знайте, что это сто семнадцатый день пятого года нашего бдения и третий год с момента предательства. Моего самообладания надолго не хватит, а лезвие меча всегда остро от ежедневной заточки – и я жду.
И я жду.
Я Аркад, хранитель Кровавых Ангелов, и сейчас я являюсь хранителем Ваала и всех его окрестностей. На эту должность я был назначен своим повелителем Сангвинием.
Нас всего двадцать братьев вместе со мной. Всего лишь горстка сынов из огромного легиона здесь, на ржавых песках нашего родного мира. Мы маршируем по коридорам нашей крепости-монастыря и без конца тренируемся. Сражаемся на тренировках друг против друга и с боевыми сервиторами. Мы медитируем и присматриваем за армией слуг, что поддерживают огонь в очаге легиона и славу Кровавых Ангелов в совершенстве и великолепии.
Но мы ждем.
Пять лет – всего лишь миг для вселенной и едва заметный срок для Легионес Астартес. Мы живем рамками, которые обычный человек не может понять. Еду и питьё в нашей жизни заменяют боевые миссии, длящиеся десятилетиями.
Пять лет? В стазис-сне я спал намного дольше. Это ничего не значит!
Это значит…
Время – странная и коварная штука. Я знаю, сколько проходит между вздохом и выдохом, но эти пять лет длятся так, что кажется – каждый новый день длиннее предыдущего.
Я всегда встаю еще до того, как поднимается красное солнце Ваала и кажется, что проходит целая вечность до того, как оно опустится за горизонт.
Бездействие раздражает как меня, так и других. Мы ничего не делаем. Мы занимаемся ерундой и тренируемся, но это ничего нам не дает! И всё это происходит тогда, когда в галактике идет война и звезды превращаются в прах. Гражданская война, кошмар, легионы идут против других легионов. Этот конфликт… я слышал слухи… может взять с нас непомерную плату.
Я надеюсь, этот день станет последним. Что сегодня обязанность, которую вменил мне мой повелитель, спадет с моих плеч.
Имперская директива # GHJRHVE/334/DXGJ/7316/Tета
+++НАЧАЛО ДАННЫХ+++
Да будет известно, что Гор Луперкаль, Магистр войны, Первый среди равных (остальные звания опущены), повелел чтобы Ангел Сангвиний, примарх IX легиона Астартес, Владыка Ваала (другие звания опущены) собрал Великие роты Трех Сотен, входящие в легион Кровавых Ангелов (смотрите дополнение) для того, чтобы понести боевое знамя Императора Человечества к мирам скопления Сигнус. Лорд Сангвиний выразит недовольство Империума и тем самым принесет свет заблудшим и потерянным под пятой расы ксеносов, известной как нефилимы (смотрите: приведение к согласию Мельхиора, карательные операции Белых Шрамов) до полного истребления ксеносов.
Да будет так, во имя Терры.
+ДОПОЛНЕНИЕ+
Для поддержания паритета в системе Ваал и иных структурах легиона на месте останутся символические силы. Минимальная рекомендация: шесть крупных кораблей и суда их поддержки с командами и не более двадцати космодесантников.
+++КОНЕЦ ДАННЫХ+++
Я поднимаюсь на посадочную площадку из черного базальта на восточной башне, и брат Хезен уже ждет меня там. Его взор устремлен куда-то вдаль, за крыши Большого Крыла, башни и купола крепости-монастыря.
Знаю, что он слышит мои шаги, но не оборачивается. В порывах пронизывающего ветра они еле слышны. Для нашей крепости такая тишина кажется неестественной – идя сюда в одиночестве по галереям, я слышал лишь свою поступь. Хезен первый Кровавый Ангел, которого я сегодня повстречал, его ярко-бордовая броня отполирована и блестит в лунном свете.
Он всё еще не повернулся ко мне.
Моя броня, эбеново-черная, как и предписано Хранителям, такая же чистая и неповрежденная, как и у него. Мы чистим и полируем её каждую ночь, даже если в этом нет нужды. На бедре у меня висит крозиус арканум с белоснежным крылатым черепом, указывающий на мой ранг и положение. На мгновение я задумываюсь, вспоминая, когда же в последний раз приводил в действие разрушительную мощь этого оружия; сейчас оно бездействует, но всегда готово к бою, как и мы.
– Хезен, – зову я по имени, и мой старый друг наконец-то соизволяет посмотреть на меня.
Он держит свой шлем подмышкой и ветер трепет его волосы с серебряными нитями седины. Над правым глазом проходит линия послужных штифтов, неизменно придавая его лицу недоуменное выражение.
– Брат Аркад, – он слегка поклонился. – С орбиты пришло сообщение. – Он коснулся своей вокс-бусины. – Небольшое судно вошло в атмосферу несколько минут назад. Разрешение на посадку уже получено.
– А что насчет корабля? – судно, легкий крейсер класса «Неустрашимый», впервые был замечен патрулем за орбитой Аммонаи, возле самого отдаленного аванпоста системы.
– Он под прицелом дюжины наших линкоров, – отвечает Хезен. – Едва он попробует запустить свои плазменные двигатели, они откроют огонь.
Я полагаю, что сообщение было довольно кратким: капитан корабля всего лишь сообщил нам, что доставил посланника от регента Терры. Все сопутствующие позывные и коды были верными, и у меня не оставалось иного выбора, как согласиться.
Но сейчас были не те времена, когда всё основано на доверии, и я лишний раз убедился, что во всех башнях в поле зрения находятся бойцы, вооруженные болтерами модели «Охотник». Мы все слышали истории о предательстве на Исстване, Калте и других мирах, где боевые братья, поначалу казавшиеся лояльными, показывали свое истинное лицо и убивали тех, кто, приветствуя, жал им руку. Здесь такого не будет. Я в этом клянусь.
Услышав далекий шум двигателей, я расстегиваю зажимы и снимаю свой череполикий шлем. Пристегиваю его к замку на бедренной части брони и всматриваюсь в облачное небо. Некоторые говорят, что у меня вид неполноценного человека: у меня нет волос – последствие действия ядов, что чуть не убили меня на Ваддокс Прайм. Но надо сказать, я ношу свои увечья с гордостью. И если при первой встрече кто-то отведет от меня взгляд, то этому человеку я уже никогда не буду доверять.
А вот и челнок. Я вижу, как он быстро приближается с запада. Он серый, как сланец, и даже моё улучшенное зрение не может различить какие-нибудь идентификационные знаки на его борту. Рука сама собой опускается на рукоять крозиуса.
Хезен тоже его замечает. Он сжимает рукоятку болт-пистолета, пристегнутого на поясе. Мы готовы убить или быть убитыми сегодня. И я понимаю, что мы оба подспудно ищем предлог для этого.
Это «Штормовой орел». Он делает заход над посадочной площадкой и приземляется с пронзительным ревом двигателей. Не успела осесть пыль, как открывается рампа и в люке вырисовывается силуэт.
Космический десантник. Это может быть только он – массивная силовая броня почти полностью заполняет внутренности челнока. Но какие цвета носит этот так называемый посланник? С первого взгляда я не могу их различить.
Я вспоминаю другого посланника, того, что был у нас пять лет назад. Тот момент всё так же чист и свеж в моих воспоминаниях – эйдетическая память вызывает его к жизни так, будто это всё происходит сейчас.
Я находился на линкоре «Душевное спокойствие». Это судно было мне словно старый приятель. Я был на его борту, когда Император впервые пришел на Ваал, и я был тогда молод, очень молод. Мы стали полноценными, когда к нам присоединился Сангвиний.
Но в этом воспоминании Великого Ангела с нами не было.
Основная часть флота легиона была развернута по всей галактике, большинство год назад ушли к поясу Кайвас, но сейчас их миссия уже была закончена и Кровавые Ангелы готовились к новому заданию. По приказу Магистра войны нам следовало направляться к Сигнус Прайм и наказать ксеносов, которые пытались навести там свои порядки. Беспрецедентно, но астропатические сообщения требовали о присутствии всего легиона у этих порабощенных звезд.
Признаюсь, я принял это как высшее стремление. Все мы, великая багровая армия, Ангелы Смерти – развернулись к одной единственной цели. О, как мне хотелось принять участие в этой компании. Там можно завоевать себе такую славу!
Но этому не суждено было случиться.
Приказы пришли от самого примарха. Он не мог позволить, чтобы их передал кто-то другой, прекрасно понимая, что мы будем чувствовать, исполняя свой долг. Я слышал эхо его голоса в сообщении астропата Сера Джеспера, Мастера Сообщений, когда передавались указания.
«Отбой».
Я даже вздрогнул.
Джеспер назвал двадцать имен, и я отчетливо помню выражение жалости на лицах тех, на кого не пал выбор. Жалости к нам. Покидая собрание, они прощались с нами с печальной улыбкой на устах. Чувствуя к нам жалость, они были рады, что не остаются с нами.
На нас возлагалась великая и особая миссия: мы должны стоять на страже системы Ваал и родного дома легиона, защищать и заботится о нем, пока остальные наши родичи сражаются с чужаками. Мы должны стать охранниками. Стражами, которым поручено охранять наш родной мир, а не воинами, идущими на битву.
Это была горькая радость. С одной стороны высокая честь, что нам, двадцати воинам, доверено самое сердце Кровавых Ангелов; с другой – огромная трагедия, что нам не суждено вкусить победу нашего легиона на Сигнусе.
Я принял это так, как положено хранителю – со смирением и стоическим выражением лица. Но моему примеру последовали не все.
На посланнике не было ни меток легиона, ни знаков различия. Броня была безлика за исключением небольшой иконки, вытравленной на верхней части наплечника. Но больше всего меня потрясло не это – он открыто носил психический капюшон библиария, что полностью противоречило эдикту Никеи! Легионес Астартес отреклись от использования психических сил, и всё же вот этот носит одежду псайкера, не боясь порицания.
И прежде, чем он ступает на землю Ваала, я ступаю на рампу, преграждая ему путь. Хезен стоит у меня за спиной с вытащенным пистолетом.
Псайкер смотрит на меня с видом, похожим на мрачное веселье. Теперь я могу получше рассмотреть его: стриженная голова и щетинистое лицо, внимательные глаза и много раз сломанный нос. Он знает, какой вопрос я хочу задать еще до того, как я произношу его. И знает не потому, что воспользовался своей силой, а потому, что слышал его до этого уже сотню раз:
– Я брат Тилос Рубио, агент Малкадора Сигиллита. Я наделен его полномочиями, а он – полномочиями самого Императора.
Дальше можно уже не говорить; имени Сигиллита достаточно, чтобы позволить всё, что только можно представить.
Спустя секунду я делаю шаг назад и позволяю ему сойти с рампы.
– Я не могу распознать твоё звание и твой легион, брат.
Выражение лица Рубио остается беспристрастным:
– У меня его нет, если вам так угодно. Я лишь инструмент воли регента.
– И чего же хочет от нас лорд Малкадор? – спрашивает Хезен. – Насколько я слышал, гражданская война бушует далеко от нас.
Мой боевой брат даже не пытается скрыть свою горечь и обиду.
– Да, – кивает Рубио. – Но теперь война подошла и к Ваалу.
– Мы не видели кораблей предателей, – моя рука лежит на крозиусе. Я готов в любой момент использовать его. – Гор Луперкаль, чтоб ему сдохнуть, до сих пор не счел нужным испытать нашу оборону.
– Но вы ведь знаете о буре в варпе? – спрашивает у меня Рубио. – Огромная пелена варп-шторма, которую люди называют гибельным штормом?
– Знаю.
Как можно не знать об этом? Некоторые астропаты Сера Джеспера погибли в результате большого метапсихического эффекта. Мы слышали доклады, случайные и противоречивые, о гигантских водоворотах непроходимых штормов, накрывших Галактику. Кто-то говорил, что это дело рук изменника Магистра войны и его союзников-предателей, другие говорили, что это Император создал заграждения на пути к Терре. Как бы то ни было, пока всё это бурлит и кипит в пустоте, галактика рассечена надвое.
Я знаю про гибельный шторм. Он висит кровавым занавесом между Ваалом и далекими звездами, к которым ушли мои родичи. Барьер, за который нам надо проникнуть, чтобы заглянуть в скопление Сигнус. Это то, что лишило нас связи с нашим легионом и нашим примархом.
– Тогда вы должны знать, что карта галактики претерпела изменения, – рука Рубио опускается в мешок на поясе. – Возможно, что и навсегда. И это заставило лорда Малкадора сделать нелегкий выбор во благо Империума. Ради будущего человечества.
В его руке появляется матово-черный тубус, содержащий, без сомнения, свиток светового пергамента с сообщением. Черный свиток – чрезвычайно редкая вещь, вещь из легенд, и я не сразу понимаю, что вижу именно его.
На моей памяти такие сообщения лишь дважды доставлялись на родной мир нашего легиона. Я понимаю, что обязан взять его, и протягиваю руку. Я Аркад, хранитель Кровавых Ангелов, страж Ваала, и лишь я могу сделать это.
Резким движением я ломаю тубус, и в руках оказывается разворачивающийся пергамент. Керамит перчаток скрывает дрожь моих пальцев.
– Мне жаль, брат, – голос Рубио доносится до меня словно издалека. Я полностью поглощен тем, что написано в свитке. Серебром по черному.
– Кровавых Ангелов больше нет, – произношу я, но голос словно не принадлежит мне. Произнесенные слова отдаются криком в моем сознании, требуя опровержения. – Наш легион… объявлен несуществующим.
Хезен оборачивается к закованному в серую броню воину, его гнев поднимается вместе с пистолетом в руке.
– Что это за враньё? – кричит он, целясь в Рубио. – Вы не можете так говорить, у вас нет права так поступать! Это безумие!
– Это приказ регента, – отвечает псайкер, в его голосе нет даже намека на сострадание. – К сожалению, я вынужден предупредить, что если вы не подчинитесь, то будете объявлены Экскомуникат Трэйторис.
Я тупо верчу свиток в руках и вспоминаю подобный разговор.
С тех пор, как наш флот ушел к скоплению Сигнус, прошло всего несколько месяцев. Но всё уже изменилось.
Назойливое гудение телепортариума на миг заглушило все мои чувства, и внезапно я переместился из отсека перемещения в цитадели в самое сердце тактикариума на борту «Душевного спокойствия».
Я вынул крозиус, но не стал активировать его поле. Я надеялся, что одного вида оружия будет достаточно.
Нагал и другие повернулись ко мне, когда я вошел в отсек. Члены экипажа поспешили убраться с моего пути. Нагал и пять братьев в полном боевом облачении с заряженными и взведенными болтерами.
Готовые к войне.
– Ты не должен был приходить сюда, хранитель! – взъярился Нагал. Он поднял свой болтер, но все-таки не направил его на меня.
– Отбой!
Как только я отдал этот приказ, то сразу услышал в своем голосе эхо слов Сангвиния.
Нагал лишь горько усмехнулся:
– Не в этот раз. Мы уходим, и тебе не остановить нас.
Он жестом обвел помещение. Команда «Душевного спокойствия» была на своих боевых постах, готовая вести корабль в варп. Идиоты – шторм убьет их сразу, как только они попадут в него. Я сказал об этом Нагалу, но не смог его убедить.
– Мы рискнем. Лучше попытаться и погибнуть, чем оставаться здесь и наблюдать, как падает наш дух.
– Брат, послушай меня. Остановись. Так хочет примарх. Если вы не подчинитесь, то будете объявлены Экскомуникат Трэйторис.
На мгновение все замерли, но Нагал словно не заметил этого:
– Я не хочу насилия, Аркад. Просто развернись и уйди. Так будет лучше.
– Нет, – часть меня хотела уйти с ним. – Я разделяю твое страдание, твое разочарование. Мы все понимаем тебя.
Я посмотрел на лица других воинов и членов экипажа. Да, мы все чувствовали это.
– Но у нас есть приказы. Мы должны остаться здесь и защищать Ваал до тех пор, пока не спадет варп-шторм.
– Защищать от чего? – прорычал Нагал. – Мы не можем задерживаться!
Он ткнул пальцем в обзорное окно, на звезды за ним, висящие в темноте, и я понял, что он имел в виду. Там, скрытый в сердцевине варп-пространства, адский разлом разрастался, словно раковая опухоль. Астронавты называли его гибельным штормом. Он разрастался с каждым днем, а его появление ознаменовало потерю контакта с флотом легиона и Ангелом. На всех нас упал темный покров. Я боялся худшего.
Я произнес имя.
– Гор. Мы должны быть готовы противостоять ему…
Нагал перебил меня, плюнув на палубу:
– Ложь и идиотизм! Я отказываюсь верить в россказни, порочащие любимого брата нашего повелителя! Гор никогда не пойдет против Терры! Это всё придумано, чтобы разделить нас! Придумано каким-то неведомым врагом! Вот почему мы должны добраться до Ангела – чтобы узнать правду.
Он замолк, растеряв запал – ужасающая вероятность предательства Магистра войны легла ему на плечи:
– А если… если каким-то чудовищным образом это правда… то у нас еще больше причин найти Сангвиния.
– Если Гор окажется предателем, – подал голос один из воинов, – то мы найдем его и убьем.
Мой боевой брат бросился ко мне, в глазах светился страх.
– Какой смысл отсиживаться здесь, если наш отец пропал, если он… – Нагал не мог заставить себя произнести эти слова. – Если Сангвиния убили?
Я убрал крозиус. Подошел к Нагалу и посмотрел в глаза.
– Так вы думаете, что Ангел мертв? – спросил я, и никто не смог мне ответить. – Ответьте мне, родичи. Если вы и вправду думаете, что Сангвиний потерян для нас, то я отдам вам этот корабль и позволю улететь.
Молчание казалось бесконечным.
– Нет, – сказал наконец Нагал. – Я не верю, что он мертв. Мы это знаем. – Он постучал по груди прямо над сердцем. – Здесь.
Нагал смотрит на меня и ненавидит. Ненавидит за то, что я дал команду «Отбой», за то, что я осудил его при всех. Я был центром его ярости и разочарования. Но я не винил его за это.
Черный свиток в его руке, он сжимает его и в гневе разбивает о пол Большого Крыла. Массивный купол, сооруженный над палатой собрания Кровавых Ангелов, стократно усиливает громкость нашего одновременного восклицания:
– Это недопустимо!
С этим все соглашаются. Они выслушали повторенные мной слова Рубио и выразили свое несогласие с ними. Псайкер находился за пределами огромного зала, ожидая нашего решения, но я не сомневаюсь, что его сверхъестественные возможности позволяют ему слышать всё, что здесь говорят.
– Какие у Сигиллита имеются доказательства? – говорит один из легионеров. Как и все мы, он не хочет верить, что наша двадцатка это всё, что осталось от Сынов Сангвиния. – Показания дураков и людей?
И всё же я видел данные, что привез с собой Рубио. Наблюдения с имперских кораблей, посланных с Терры на подавление вспышек восстания. Горстки развалюх, что сумели прорваться назад сквозь безумие гибельного шторма, горстки из тысяч.
Экипажи этих кораблей разворачивали свои датчики к скоплению Сигнус, проходя в нескольких световых годах от него, их ясновидцы пытались наладить контакт с флотилией Кровавых Ангелов, а астропаты взывали к своим коллегам на борту «Красной слезы» и других кораблей.
Я видел. И теперь хотел показать остальным, что смогли увидеть эти экипажи. Черноту и полное отсутствие света. Новая пустота в галактических координатах там, где раньше сияли звезды и планеты Сигнуса.
Скопления Сигнус больше не существует. Огромная темная масса заняла его место, поглотив всех тех, кто отважился ступить на разрушенные миры. Поговаривают, что там, внутри, ад, если конечно, он существует. Я бы оплакивал моего Великого Ангела, если бы смог.
Эта трагедия громом гремит в моем разуме, но она была слишком велика, чтобы постичь её. Легион, вычеркнутый из существующих. Все мои братья, товарищи по оружию, мой ангельский отец – их всех нет.
Действительно ли я верил в то, что Сангвиний потерян для нас? Мне стыдно об этом говорить, но в тот момент это было так. Я верил, что всё потеряно.
Хезен помотал головой:
– Не ждет же регент, что мы тихо уйдем в забвение! Он должен знать, что без веских аргументов мы не согласимся на расформирование!
Расформирование. Такое маленькое слово для такого большого акта, заключительного постановления. Методический вывод из действия легиона космического десанта: изъятие и перераспределение всего имущества, от болт-зарядов до линкора. Это закроет часослов наследия, которое пережило времена Древней Ночи, обещая окончательный конец Кровавым Ангелам.
Не в славной битве, сражаясь с упрямым врагом до последнего – но смерть от пера и чернил, работы бюрократов, политиков и стратегов. Это вызывает отвращение и бесит меня в равной степени. Это не тот имперский путь, за который я поклялся сражаться!
– Мы не умрем! – кричит Нагал и его поддерживают остальные. – Даже… даже если это правда.
Он смотрит на черный свиток:
– Есть еще двадцать живых Сынов Сангвиния! Двадцати душ хватит, чтобы восстановит легион.
– И одной было бы достаточно, – рычит Хезен. – Не важно, сколько это займет времени, хоть тысячу лет, мы сможем восстановить наши силы.
– Если у вас будет это тысячелетие чтобы сделать это, – я поворачиваюсь на эти слова и вижу, что Рубио стоит позади меня. Он сумел войти и подойти ко мне так близко, а я даже не заметил. – Но сейчас тревожные времена, Кровавый Ангел. Самые трудные в истории Империума.
– У тебя нет права здесь находиться, – говорит Нагал. – Крыло предназначено лишь для отпрысков нашего легиона и более ни для кого.
Рубио не обращает на его слова никакого внимания и смотрит только на меня. Я чувствую, как псайкер проникает в мои мысли, он знает про страх в моем сердце. И мрачно кивает:
– Война с Гором угрожает разорвать галактику на две части. Приоритеты меняются. Как хирург должен пожертвовать одним органом ради спасения всей жизни, так и Сигиллит делает нелегкие решения. Мне жаль, что именно на ваш легион пал такой тяжелый выбор.
– Скажи прямо, – я вновь обретаю голос. – Если ты пришел сюда нашим палачом, Рубио, так делай свое дело!
Он коротко кивнул и окинул рукой крепость-монастырь:
– Военная машина состоит из мощи легиона, генетических и оружейных запасов, из всего вместе… Её стратегическая цена не поддается исчислению, нельзя допустить, что бы всё это попало в руки предателей. Необходимо сохранить имущество легиона, и охранять до тех пор, пока оно не будет использовано в битвах.
– Мятеж не продлится так долго, – сказал Хезен.
– Вы в этом уверены? – возразил Рубио. – Сигиллит предусмотрел все возможные варианты. Даже сейчас, на далеком Титане, он готовит новое оружие, новое поколение воинов. Малкадор готовится. – Он указал на свою броню. – Я и подобные мне были призваны помочь ему в этом деле.
– И вы хотите распотрошить нашу крепость для этого? – голос Нагала был глух и холоден. – Когда мы совсем будем подавлены, регент придет на Ваал подобно стервятнику и обдерет его начисто? Так вот для чего ты пришел сюда? – он двинулся на Рубио, сжав кулаки. – Чтобы обобрать нас до последней нитки?
– Да, – ответил псайкер. – Транспортные баржи на подходе, их экипажи состоят из верных фракций Механикума. Они заберут всё, что необходимо.
– Убирайся, – Нагал уже рычит.
– Я еще хочу сказать…
– Пошел вон! – ревет воин.
Рубио замолкает и легко кланяется. Когда он уходит, ярость Нагала оборачивается против меня:
– Ты должен был отпустить нас, Аркад. Будь проклята твоя кровь, мы должны были уйти!
Я поворачиваюсь к нему.
– Если бы я это позволил, от нас вообще бы ничего не осталось.
– Оглянись вокруг. Скоро так и будет.
Его слова напоминают мне о моем сне.
Мы никогда не говорили о сне, хотя мы все так или иначе были в нем замешаны.
Те из нас, кто спал – если космические десантники действительно могли спать – видели его более четко, но даже те, кто бодрствовал, стоя на посту или тренируясь, получили частицу…
Я не решаюсь назвать это видением.
Что я видел? Нагромождение образов, проходящих сквозь разум вспышками воспоминаний. Мир кроваво-красных песков, но не Ваал. Горящие небеса. Огромное существо, больше похожее на зверя, чем на человека, детали я не могу различить – всё размыто.
В руках существа топор. Мощный удар, убивший сотни моих братьев.
И посреди этого – Сангвиний, распахнувший крылья. Я вижу, как он падает, хотя знаю, что Ангел не падет никогда.
Затем всё исчезло, и внезапно во мне на краткий миг пробудилась чудовищная ярость. Это был доселе не виданный вид гнева, с трудом поддающийся пониманию. Я почувствовал себя… словно оскверненным его мимолетным прикосновением.
Во времена до восхождения Императора это назвали бы предзнаменованием.
После того дня никто из воинов больше не говорил о сне, словно огласка могла привести к его свершению.
Мне надо присутствовать на взлетной площадке, где стоит «Штормовой орел» Рубио, похожий на терпеливого хищника, готового взмыть в небо.
Признаюсь, я уже принял решение, пока шел через Тихий Монастырь и вдоль верхних галерей. Ничто из того, что может сказать мне псайкер, не изменит моего решения.
– Говори, – требую я, когда он появляется из внутренностей посадочного модуля.
– У меня для тебя и твоих братьев есть одно предложение. Один шанс, – в его голосе сквозила искренность. Я задался вопросом, был ли однажды Рубио на моем месте, раздавленный столь большой потерей? Воин снимает свой силовой меч с пояса, ножны и всё остальное и показывает мне. – Вы спрашивали о моем звании и легионе. Когда-то я был Ультрадесантником, воином Тринадцатого легиона. – Рубио поворачивает оружие и я вижу на его рукоятке символ Ультимы. – Я потерял свой легион так, словно если бы сыны Макрагга были мертвы и потеряны. – Эти слова не были надуманны: я услышал боль в его голосе и поверил ему.
– И теперь ты агент Малкадора?
Он кивнул.
– Один из многих. Некоторые из нас легионеры, из братств обеих сторон восстания. Другие смертные и… есть другие. У меня теперь новые задачи.
Он рассказал о работе Сигиллита в Солнечной системе, о свершенных во имя Императора делах, но не открывая всей правды. Он сказал, что во всех звездных системах принимаются меры. Корабли и люди по-тихому перебрасываются туда, где они будут наиболее нужны в случае боевых действий. Военная техника, генетические и строительные материалы инфраструктур легионов. Всё для проекта лорда Малкадора, всё для борьбы не столько с предателем Гором Луперкалем, а сколько с темными силами, что он пробудил.
Я не понимаю, к чему он все это говорит до тех пор, пока он не делает мне предложение. И тут до меня доходит.
Рубио протягивает руку:
– Присоединяйся ко мне, Аркад. Ты и твои братья. Черный свиток может означать конец вашего легиона, но не конец вашей преданности Терре.
– Ты хочешь, чтобы мы поменяли свои цвета на этот? – я рассматриваю его призрачно-серую броню и касаюсь крылатой капли крови на своем полночно-черном нагруднике. – Да я скорее умру, чем сдамся.
Если Сангвиний больше не с нами, и мы потерянные сыны… тогда сбросить с плеч наши отличительные черты подобно тому, как некоторые сбрасывают плащ – это было бы величайшим оскорблением его памяти!
– Ты не понимаешь.
– Я понимаю, – я надвигаюсь на Рубио, но он не отступает ни на шаг. – Я говорю от имени всех своих братьев. Мы отказываемся от твоего предложения.
К его чести, он не стал попусту тратить силы, пытаясь уговорить меня.
– Отлично. Но у меня к вам есть одно последнее требование, – псайкер вложил меч в ножны и протянул мне вокс-модуль. – Ваши корабли на орбите, сторожевая флотилия… Я передал им приказ Малкадора рассредоточиться и убрать цвета легиона…
Я улыбнулся, и гордость переполнила моё сердце:
– Но они не подчинились?
В этот момент люди – команды и офицеры – напомнили мне, что не обязательно быть легионером, чтобы быть легионом.
– Капитаны кораблей отказываются выполнять приказы Сигиллита без твоего разрешения. Аркад, ты должен сообщить флоту, что он свободен от присяги Кровавым Ангелам.
– Этому не бывать, – я слышу шаги. Стук керамитовых сапог по камню, воины выстраиваются в ряд за моей спиной. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть лица, но вижу лишь скрывающие их шлемы.
И их броню…
Они больше не носят кроваво-красные цвета нашего легиона. Темный слой чернильной краски покрывает их доспехи, делая их похожими на мои. Единственно, что осталось красным, так это две скрещенные полосы на груди и наплечниках. Две багровые линии, словно кровавые раны.
Их привел Нагал.
– Если мы и вправду рота мертвых, – нараспев произносит он, – то так каждый, кто посмотрит на нас, поймет это.
Моя гордость растет, и я вижу вопрос в глазах Рубио, когда поворачиваюсь к нему.
– Где Гор Луперкаль, брат? Под какой корягой скрывается этот перебежчик?
Рубио сразу понимает, на что мы так решительно настроены:
– Вы стремитесь найти Магистра войны. Двадцать против всей мощи его армий, его легионов предателей? Вы найдете лишь смерть.
– Но согласно словам Сигиллита, мы уже мертвы, – огрызнулся Хезен. – Мы найдем Гора и убьем его. Или погибнем, пытаясь сделать это.
– А что, разве у нас есть еще что-то, к чему следует стремиться? – спросил я и увидел, что Рубио замер. – Любой, кто присягнул в верности Великому Ангелу, может последовать за нами, если захочет.
Псайкер вновь обнажил свой ультрамарский гладий, нарочито медленно и демонстративно. Лезвие меча засветилось одновременно с ожившими кристаллами в капюшоне воина.
– Я не могу этого допустить. Вы Легионес Астартес и имеете право распоряжаться своими судьбами так, как хотите. Но эти корабли принадлежат Империуму и Терре, – острый кончик его меча нацелился мне в голову. Вокс-модуль по-прежнему был передо мной в его протянутой руке. – Скажи им сложить оружие, брат Аркад.
– Нет, – крозиус арканум уже был в моей руке. Активированная аура потрескивала, сияя бледно-голубым светом.
В тот момент я был готов совершить самый немыслимый поступок. Я был готов убить другого космического десантника из-за того, что считал, что я прав, и знал, что мои боевые братья за моей спиной не остановят меня. Они посчитают мой поступок правильным и не станут упрекать. Я готов был забрать жизнь Тилоса Рубио, если потребуется.
В каком-то смысле это ощущалось как… освобождение. Так этого так жаждут предатели Гора? Стоит сделать это один раз и дальше будет все легче и легче убивать? Сейчас мы стоим на пороге этого, и дальнейший путь будет отмечен кровью воинов, которых когда-то мы называли братьями и, возможно, даже вместе сражались.
Но прежде чем наше оружие скрещивается, раздается крик из уст смертного:
– Стойте! Стойте! Во имя Ангела, прекратите!
Нагал, Хезен и другие расходятся, словно темный занавес, пропуская человека. Тощий, одетый в бархатную мантию, он спотыкается, будто испытывая приступ головокружения. Сер Джеспер, Мастер Сообщений, бежит изо всех сил. За ним тянутся пучки витых проводов и ритуальных кабелей. Он в бешеном темпе пробежал от астропатического секлюзиума крепости-монастыря, и находится в состоянии сильного смятения. Меня обеспокоило то, что Джеспер находится в таком состоянии только тогда, когда получал сообщения огромной важности. Бедный телепат даже не смог должным образом избавиться от своего пси-оборудования. Из уголков его глаз течет смешанная со слезами кровь.
Ноги астропата подкосились, но Хезен успел подхватить его. Он подошел к нам, держа на руках слабого худого человека, словно ребенка.
– Выслушайте меня, – прохрипел Джеспер. Он еще не достаточно очнулся, но что-то заставило это тощее тело продержаться достаточно долго, чтобы заговорить. Он начал нараспев повторять полученные им мемо-коды, подтверждающие подлинность сообщения. А затем начал шепотом воспроизводить межзвездное сообщение.
– Ралдорон связался со мной через ужасно огромное расстояние…
– Первый капитан? – Нагал застыл при упоминании этого имени. Наш брат Ралдорон ушел вместе с Ангелом на Сигнус. Внезапно стала понятна причина такого поведения Джеспера.
– Он сказал… – астропат умирал. Он почти убил себя, вырывая это сообщение из губительного шторма, пожертвовал своей жизнью, зная, что оно спасет всех нас. Его поступок посрамил меня. – Сангвиний жив. Легион выстоял.
Это было последнее сообщение Сера Джеспера, доведенное до нас: я услышал последний удар его сердца.
Рубио не смог ничего сказать в ответ на это – его вокс-бусина треском подтвердила слова Джеспера сообщением его собственных астропатов с борта крейсера. Он опустил меч.
Я поднимаю крозиус, и красный свет солнца Ваала отражается в нем кровавым блеском.
– Возвращайся, Рубио. Забирай свои корабли, свои приказы и возвращайся ни с чем к Малкадору.
Моё сердце пело, пока я произносил эти слова.
– Он слишком рано посчитал вас потерянными, – произнес псайкер.
– Мы никогда не были потерянными, – покачал я головой в ответ. – Мы Кровавые Ангелы.
И такого ответа было достаточно.
Я согрешил, и посему я должен искупить.
Я жив, когда я мёртвым должен быть, и посему я должен стать Бессмертным.
– Клятва Бессмертных
Стоя на коленях, я смотрю на палубу корабля. В ответ мне глядят искаженные лица моих братьев, застывшие в своих последних, мучительных мгновениях.
Меня зовут Арем Галлик, и я – Бессмертный, но в этот день я должен был умереть.
Это было мое право. Моя судьба, по которой я шел один задолго до полей нашего величайшего позора. Задолго до Исствана.
Холод колет кожу на загривке моей шеи, между чёрным адамантиевым горжетом и убористо стриженным скальпом угольно-чёрных волос. Поначалу я думал, что дело в атмосферной рециркуляции звездолёта, добавлявшей воздуху морозности, пока не понял, что это было лезвие топора, готовое к вынесению приговора. К счастью, кромка его осталась отключенной, иначе я, несомненно, был бы уже мёртв. Но зачем, в таком случае, наделять его актиничной остротой, когда простой замах и удар справятся с этой работой так же хорошо?
Логика. Эффективность. Сдержанность.
Скованные вместе, эти слова составляли наше кредо. Узы железа, в которые я всегда верил. Где был этот сплав в нашем отце, когда тот нуждался в нем больше всего? И опять, как это часто бывало в те дни траура и скорби, мои мысли обратились к меланхолии.
– Арем, – произнес из окружающих меня теней острый, как обнаженное лезвие у моей плоти, голос. – Расскажи нам.
Он использовал мое личное имя, данное мне вождем клана Гаарсак, и это раздражало мои уши. У него не было права использовать это имя.
– Я – легионер Галлик, из капитула примий, – ответил я с минимальным уважением. В то время всё это виделось мне бесполезной театральщиной.
– Что же, Галлик, – во второй раз произнес голос. В его тембре обнаружилось раздражение. – У нас есть вопросы. И ты на них ответишь.
Лезвие топора опустилось по нарастающей, разрезав мою кожу и выпустив каплю крови. Я видел туман от своего дыхания в холодном стоячем воздухе; чувствовал гудение импульсных двигателей «Стойкого», резонирующих с нижних палуб; слышал ежеминутную регулировку позы своего дознавателя в низком, хищном рычании его брони.
Я был спокоен, готов к окончанию своего долга. Своего бессмертного долга. Я слегка склонил голову в вежливой просьбе.
Мой дознаватель счел это знаком продолжать, коим оно и было. В каком-то смысле.
– Расскажи нам о «Ретиарии».
Имя этого судна разожгло огонь в моих венах, изгнав холод ангарной палубы, когда моему разуму напомнили о жарких залах, багровых и чёрных. Пот, кровь, смерть... всё это сшиблось в миг обжигающего воспоминания. Оно нисколько не согрело замерзшую плоть глядящих на меня боевых братьев, чьи широко раскрытые, мёртвые глаза неподвижно застыли в их отрубленных головах.
На мгновение я задумался, был ли выбранный способ казни символическим, насмешливым или просто отвратительно небрежным.
– Расскажи нам, что ты помнишь.
Я вспомнил огонь в верхних слоях атмосферы Исствана, и царящий в небесах ад. Но всё это было аморфным, всего-навсего впечатлением. Эмоциональным откликом.
Я оценил вероятность кары в случае, если признаюсь в этом. Предполагалось, что эмоции являются анафемой для Железного Десятого. Иногда мне казалось, что это относится и к самой жизни. Вместо этого меня поразило первое воспоминание. Оно было похоже на бронированный кулак, но звенело громом бортового залпа боевой баржи...
– Кровь Медузы!
Мордан редко предавался столь явным проявлениям эмоций, но наш путь к «Ретиарию» оказался неожиданно опасным.
Мои братья, запряженные в двойные челны штурмового тарана, разделяли его чувства, хоть и негласно.
Катус обоими кулаками сжал свой прорывной щит и прижал его к груди, как тотем. Бионический глаз в его правой глазнице вспыхнул из-за вызванной нервозностью автокалибровки.
Сомбрак стиснул зубы. Он был моим братом по щиту и делал так перед каждой битвой. Звук получался громким и диссонирующим, потому что его челюсть была кибернетической. Большинство из нас были заделаны на скорую руку, наши разбитые тела перестроили так, чтобы мы смогли в последний раз отправиться на войну.
Это был мой восьмой «последний раз». Судьба может быть настолько жестокой.
Азоф был последним братом, которого я хорошо знал, хотя всего в трюме находилось десять душ, закованных в медузийский чёрный. Скорость истощения наших рядов была прискорбной, и вскоре я уже не видел необходимости запоминать имена.
Из всех моих братьев, известных и неизвестных мне, Азоф был наиболее склонен к риторике. Когда нас сделали Бессмертными, наш отец лишил нас званий и титулов. Наше новое, перекованное призвание было символом позора для всех в нашем легионе, и мы потеряли свои старые личности.
Думаю, что Азоф был «фратером феррум» – железным отцом – до того, как впал в немилость. Там, где ему сняли серворуку, в его броне по-прежнему находились отверстия. Кем бы он ни был прежде, теперь он стал нашим сержантом.
Он воззвал к нам, ревя вопреки суматохе внутри трюма:
– Смертники! Наш строй ни разу не был сломлен. Будьте стойки. – Я услышал сервоскрежет его перчатки, когда он сжал рукоять своего громового молота. – Будьте решительны. Наше бесчестье требует от нас этого. Смерть ждет. Мы не страшимся её! Ибо что такое смерть?..
– Для тех, кто уже мёртв! – проревел я в унисон со своими братьями.
Старый Азоф умел обращаться со словами. Думаю, его мне будет не хватать больше всего.
Зазвучали предупреждающие клаксоны, совпав по времени с приливом багрового света, затопившего потолок над нами. Мы были близки, но не было никаких гарантий, что мы достигнем «Ретиария» невредимыми.
В пустоту выпустили более тридцати штурмовых таранов, все они управлялись медузийскими Бессмертными. Я сомневался, что даже половина из них сделает это беспрепятственно.
«Цест» – прочное судно, специально приспособленное для этой задачи. Он был очень быстрым, но суммарный орудийный огонь, извергавшийся между двумя большими судами сквозь бездну космоса, оказался слишком интенсивным.
Большие массивы пустоты разделяли «Горгонеску» и «Ретиария», окутанных беззвучными взрывами, похожими на иссеченные туманности, и огромными облаками быстро рассеивающейся шрапнели. Для нас, на борту нашего крошечного штурмового тарана, это было долгое и опасное путешествие. Но для этих двух великих гигантов такое расстояние считалось близким.
В то время как наш корпус содрогался от каждого столкновения, инерционные подавляющие зажимы удерживали нас в устойчивом положении. Я закрыл глаза и представил себе пункт нашего назначения.
Я видел «Ретиария» прежде, во время Великого крестового похода. В те времена это было уродливое и неповоротливое судно, вполне соответствующее своим свирепым обитателям. Его бока были окрашены лазурным и грязно-белым, в подражание боевой броне легионера. Тупоносый и покрытый мускулами из отсеков истребителей и аблятивных бронепластин, он напоминал борца, принявшего форму корабля.
Я почувствовал, как корпус «Цеста» содрогнулся от удара, словно стеклянный кулак ударил в челюсть из стали. Если бы не яростно палящие магнамелты, размягчавшие грозную кожу «Ретиария», мы бы в мгновение ока разлетелись обломками.
Но поскольку они были, мы вонзились глубоко. У нашего стеклянного кулака имелись надкрылья, разрезавшие внешнюю плоть куда большего судна.
Мы прорвались, окруженные улетучивающимся облаком железистого дыма, наш маленький штурмовой таран пробурился через корпус звездолёта и надежно закрепился на месте. Высадившись в тёмном, наполовину освещенном ангаре, у нас было мало времени, чтобы сориентироваться, прежде чем прибыли противоабордажные команды, чтобы попытаться отразить нашу атаку.
– Сомкнуть щиты!
Азоф проревел приказ, но мы уже и так начали строиться.
Это была архаичная тактика, напоминающая о романиях и греканцах Старой Земли, но она была эффективной. На войне многое остается неизменным, и, когда мы пробились на судно, которое, как мы когда-то считали, принадлежало нашим союзникам, из всего этого на первом месте в моём сознании встал братский конфликт.
Но на этой палубе мы столкнулись со смертными бойцами, а не с нашими бывшими братьями по оружию, Пожирателями Миров.
Энергичный, решительный обстрел ударил в нас первым, жаркий лазерный огонь изливался с ломанных огневых линий поспешно собранными орудийными командами. Мы держались, поглощая их огонь, принимая всё, что они обрушивали на нас, не дрогнув. А затем мы пошли вперед, двигаясь как один, эгида наших прорывных щитов была непроницаема для отважных мужчин и женщин, пришедших остановить нас.
Несмотря на очевидное отсутствие преимущества, смертные солдаты «Ретиария» пошли в рукопашную. Ещё три штурмовых тарана ударили в эту секцию корабля, и все четыре отделения объединились прежде, чем бойцы ударили по нам. Их пулевое вооружение и тяжелые булавы оказались фатально неэффективными.
Слабый импульс их атаки был рассеян, когда они разбились о нашу стену щитов, и мы поглотили это воздействие, после чего вернули его в десятикратном объеме. Медузийские боевые клятвы резали воздух столь же чисто, как и любой клинок.
И почти столь же смертельно.
Смертные дрогнули пред нашей яростью и кажущейся нерушимостью.
Я смял своего первого противника, позволив крови из его разбитого черепа забрызгать мой щит, прежде чем прикончить его. Мне потребовалось сделать всего один шаг, и вот я уже несусь вперед вместе со своими бессмертными братьями. Второму я прострелил скулу, его лицо растворилось в дымке, когда взорвался масс-реактивный снаряд. Я врезался в третьего, разбив ему ребра. Четвертый от нашего наступления упал передо мной, и я рассек ему горло краем своего прорывного щита, едва заметив кровь, омывшую мой бронированный ботинок.
Наша цель сделала нас безжалостными. Блокада вокруг верхних слоев атмосферы Исствана не позволяла X легиону добраться до своего отца, и «Ретиарий» был лишь одним из судов, стоящих на нашем пути. Наша миссия была проста. Приказы наших железных отцов – предельно ясны. Уничтожить корабль любыми доступными средствами. Если это означает, что нам придется умереть, то так тому и быть.
Неумолимо и неизбежно мы разгромили контратакующие силы «Ретиария». После чего вырезали оружейные команды, а затем – матросов, пока не убили всех членов экипажа в поле зрения. Это был бесславный, но необходимый поступок.
После этого мы нарушили строй, чтобы быстро нейтрализовать остальных. Палуба была скользкой от вражеской крови, но разглядеть её в тусклом свете было проблематично.
– Где мы? – спросил Мордан.
– Думаю, в кормовом инжинариуме, – ответил я. Я немного знал о планировке судна, поскольку оно придерживалось существующей схемы экспедиционного флота. – В одном из меньших ангарных отсеков, близ внешней обшивки судна.
Ангар, относительно небольшое помещение с низким потолком и простыми палубными плитами под ногами, использовался для размещения разносторонней, малой заградительной авиации «Ретиария». На данный момент он был свободен от звездных истребителей и штурмовиков, Пожиратели Миров бросили их все в схватку с судами Железных Рук, пытавшихся прорвать блокаду. Вместо них узкое пространство заполняли такелажники и загрузчики боеприпасов. Такелажные цепи свисали с верхних шкивов, слегка покачиваясь из-за битвы. Было душно, из отверстий в стенах струями вырывался пар. Всеобъемлющее, животное тепло покрыло все поверхности тонким слоем испарины. Стояла вонь.
В моем ухе затрещал вокс-передатчик. Общий канал. Как и ожидалось, через пустую статику донесся голос брата-капитана Удриса с «Горгонески».
Азоф доложил ему, что мы успешно проникли на борт и двигаемся вглубь судна. Сопротивление было минимальным.
Мы все знали, что это скоро изменится.
– Блокада? – спросил Сомбрак, когда Азоф закончил получать приказы с «Горгонески».
– Всё ещё цела, – ответил Азоф. – Мы узнаем, если это изменится. Эти залы заполонит огонь, стены разрушатся, а нас выбросит в пустоту. Пока что они держатся. Поэтому мы должны разбить их. Внизу под нами умирают Авернии, братья.
– Хотелось бы мне стоять подле Горгона в последний раз, – склонив голову, произнес Катус.
Азоф хлопнул его по плечу рукой в перчатке. В голосе бывшего фратера чувствовался скрытый гнев. Он мог быть направлен как на развернувшееся на Исстване предательство, так и на лишение его звания. Или же и на то, и на другое одновременно.
– Да, Катус, как и мне. Но у нас своя судьба, и свершится она здесь, на борту «Ретиария».
Мы двинулись дальше, оставив мёртвых гнить в тепле.
Как только экипаж мостика обнаружил наше вторжение, на «Ретиарии» заблокировали переборки и запечатали все взрывозащитные двери, стремясь запереть нас в не жизненно важной части корабля.
Пока два моих брата с лазрезаками занимались вскрытием взрывозащитной двери, ведущей к ангару, остальные заняли оборонительное положение. Азоф отозвал меня в сторону. Настроение его было мрачным.
– Ни слова от других отделений, – сказал он мне. – Кунэда, Воррус, Хаккар... – Он покачал головой. – Вылетело тридцать три штурмовых тарана. На данный момент мне известно лишь о четырех, достигших «Ретиария», и все они находятся в этом ангаре. Как далеко инжинариум?
– Он относительно близко, – ответил я, эйдетически вспоминая схемы, – но прежде чем мы достигнем его, нам придется пройти через лабиринты тоннелей и комнат, лежащих за этими дверями.
Азоф кивнул, глядя скорее в мою сторону, чем на меня, как будто я только что подтвердил что-то, что он уже и так знал своим нутром. Следующие слова он произнес со смирением:
– Эта миссия с самого начала была самоубийством...
Из всех Бессмертных, кого я знал и с кем сражался рядом, Азоф, казалось, меньше всех жаждал смерти ради восстановления своей поставленной под сомнение чести. Или, возможно, смерти с ощущением того, что его честь по-прежнему под сомнением. Азоф был таким же храбрым, как и любой легионер Железных Рук – в том числе благородные Авернии – но я подозревал, что его пылким желанием было вернуться в ряды железных отцов, прежде чем пасть в бою.
Но сейчас мы были призраками, все мы, наша честь для нас столь же бесплотна, как дым. Мы согрешили, и посему должны были искупить. По крайней мере, так гласила клятва.
Ведущая из ангара взрывозащитная дверь поддалась, с оглушительным лязгом рухнув на палубу по ту сторону прохода.
Ещё больше мрака и кровавой тьмы. Изнуряющая жара, ещё более ощутимая, чем прежде, ударила нас подобно кулаку. Пульсирующее гудение из соседнего инжинариума было оглушительным. Палуба под ногами дрожала от громоподобной канонады бортовых залпов, а стены сотрясались от вибрационной отдачи. Нефтехимическая вонь смешалась с резким послевкусием недавно разряженных лазерных батарей, поднимавшимся с нижних палуб.
На войне звездолёт был настолько же жестоким полем боя, как и любое другое, но «Ретиарий» снискал себе дурную славу за свою суровость.
Воины в силовой броне, атаковавшие нас из пропитанных испариной теней, были тому доказательством.
Первая кровь досталась Пожирателям Миров.
Облаченные в потрепанную боевую броню, украшенную шипами и заклепками, сыны Ангрона выглядели достойными своего имени. Кровь и грязь пятнали их, придав внешнему виду дополнительной свирепости, в которой тот не нуждался. В их дыхательных решетках пузырилась пена, в воздухе запахло лихорадочным потом. Свирепые, рычащие, безжалостные – я видел животных, напавших на нас из теней, но не людей. Их воинская удаль была устрашающей, даже для нас.
Незнакомый мне Бессмертный закричал, его рука со щитом безвольно повисла, когда ему разрезали уязвимый плечевой сустав, разорвав находящиеся под ним сухожилия. Второй удар прошел от левой ключицы до правого бедра. Преодолев инерционное сопротивление, обе половинки тела разъехались, и мой брат развалился на палубе.
Выстрел из плазменного пистолета в упор испарил голову ещё одного медузийца, отреагировавшего слишком медленно. Ещё троих в передних рядах жестоко выпотрошили. Цепные клинки – мечи и топоры – зверски рычали.
Словно животное, внезапно осознавшее, что его ранили, мы отпрянули. В первую очередь мы перекрыли брешь в двери, удерживая наших врагов на расстоянии, поэтому они не смогли проскользнуть и окружить нас. А затем мы дали отпор.
Решительный натиск, в равной мере опиравшийся на медузийские упорство и выдержку и прочность наших прорывных щитов, позволил нам занять плацдарм в первом участке коридора, находившегося за взрывозащитной дверью. Наш враг поддался нам, беспрепятственно уступив территорию, однако после пресекал любые попытки дальнейшего продвижения своими свирепостью и численным перевесом.
Сосчитать их всех было невозможно, но я насчитал врагов вдвое больше нашего числа, столпившихся в лежащем перед нами лабиринте коридоров. Мы прорвались, все легионеры нашей отринутой роты, а затем сыновья Ангрона набросились на нас ураганом мечей.
Горячие искры гневно разлетелись от края моего щита, когда тот повстречался с картаво рычащим цепным клинком Пожирателя Миров. Мой противник не носил шлема, являя миру сморщенное от рубцовой ткани и металлических украшений лицо. Цепь петлей соединяла его ухо и нос, а шипастый стержень пронзал обе щеки. Шея была отмечена татуировками, похожими на метки счета убийств, хотя сказать что-то наверняка в темноте было трудно.
Я впечатал щит в его тело, и он, закряхтев, пошатнулся. Просунув болт-пистолет в специально сделанный в пробивном щите паз, я почти в упор выстрелил ему в горло. Куски черепа и красной материи забарабанили по моей лицевой пластине, когда голова Пожирателя Миров взорвалась.
Я решительно сделал шаг вперед.
Мы все сделали.
Азоф сплотил нас.
– Держаться! – проревел он. – Сомкнуть щиты!
Они снова набросились на нас, бесноватые, с пеной у рта, словно бешеные псы. Я чувствовал, как мое плечо резонирует от бешеных, частых ударов топора о щит. Оно запылало, и по моей руке распространилось онемение, порожденное чрезмерным мышечным напряжением.
Азоф был неумолим.
– Держаться!
Прошло ещё несколько секунд побоев, прежде чем он произнес:
– Теперь... вперед!
Единые, упорядоченные, решительные, мы двинулись вперед и отбросили своих агрессоров. Их страсть к убийствам сделала их грозными, но расточительными в своих усилиях. Один человек, каким бы опытным и свирепым он ни был, не сможет удержать волну. Сотня человек, если они действуют поодиночке, также окажутся в невыгодном положении.
После своего начального, необузданного налета Пожиратели Миров изо всех сил старались сломить нас. Отогнав их от бреши во взрывозащитной двери, проделанной нашими лазрезаками, мы на несколько метров продвинулись в лабиринт коридоров. В сравнении с ангаром они были тесными, но достаточно широкими, чтобы поставить шесть щитов в ряд.
– Сомкнуть ряды!
Азоф пытался сделать наши действия более упорядоченными. Не имея возможности противостоять безжалостной ярости Пожирателей Миров, это был единственный способ сломить их.
Напирая вперед, я шел плечом к плечу с Морданом и Катусом. Первый был заклятым фаталистом, удивившим всех нас тем, что прожил так долго. Второй был фанатиком, считавшим, что сила приходит от невзгод, и упивавшимся своим призванием Бессмертного. Хотя они могли быть разными, общая решимость, сочившаяся из моих братьев, была в равной степени заразительной и возбуждающей. Позади нас я чувствовал желание Азофа стать частью боевой шеренги, доказать несправедливость своего порицания. Его здоровенный и недеформируемый щит находился возле моего левого плечевого щитка. Стойкий как железная опора Сомбрак стоял справа. Ни разу я ещё не видел, чтобы в бою он когда-либо делал шаг назад.
Как и в случае с бывшими званиями, наша принадлежность к кланам тоже была забыта. Быть Бессмертным значит быть одиноким, но, несмотря на эту крайнюю форму покаяния, я чувствовал, как тесно связан с этими воинами, как будто все они были из Гаарсака, а не со всей Медузы.
Пожиратели Миров безжалостно атаковали нас с новой силой, порожденной яростью. Они продолжали бой, побитые, но не сломленные, настолько же мощные и упорные, какими мы их считали.
Я видел, как они сражаются, ещё когда мы были союзниками, а не врагами.
В тот день я заслужил свой позор на Голтии, во время Великого крестового похода, вскоре после нашего воссоединения с отцом...
Внутри «Ретиария» мы достигли крестообразного перехода, после чего наше продвижение остановилось. Громадный дредноут почти полностью перекрыл своим корпусом лежащий впереди коридор. Неожиданная остановка также побудила Пожирателей Миров атаковать нас с обоих флангов. Наше неуклонное продвижение остановили на стыке переходов, вынуждая нас перестроиться в стреловидный клин.
Катус и ещё трое бросились на чудовищную машину войны.
У дредноута не хватало одной руки, и я предположил, что он находился в самом разгаре подготовки к наземному развертыванию, когда мы пробились на судно. Вместо этого его перенаправили сюда, чтобы пресечь наше дальнейшее продвижение. Сомбрак нес мелта-заряд. Как и ещё трое Бессмертных в абордажной команде. Если бы нам удалось взорвать эти зажигательные боеприпасы на инжинариумной палубе, они бы посеяли хаос на «Ретиарии».
Выставив вперед свой щит, Катус принял на него дробящий удар, который отшвырнул легионера к стене. Его силовой ранец разорвался, и небольшой взрыв отбросил воина прямиком на молниевую клешню «Контемптора».
Катус плюнул кровью. Она забрызгала внутреннюю поверхность его шлема и просочилась через трещины в лицевой пластине. Он умер ещё до того, как упал на пол. Болт-снаряды трех других Бессмертных, бросившихся в атаку вместе с Катусом, отскакивали от бронированной шкуры «Контемптора», но они были всего лишь мелкими раздражителями. Дредноут снес двоих своей клешней, пронзив одного через щит и раздавив другого ногой, когда Железнорукий потерял равновесие.
Четвертым Бессмертным был Мордан, единственный, кто остался из группы, вышедшей на бой с чудовищным «Контемптором».
Но он не долго был один. Возрожденная стена щитов бросилась к нему.
Я пытался подавить приступ зависти по отношению к славной смерти своего брата, пока продвигался к дредноуту. Тот снова качнулся, кровь на его энергетических когтях вскипела и наполнила коридор вонью жженой меди. Мордан и я сомкнули щиты, но я чувствовал каждый фунт усиленной поршнями мощи «Контемптора», проносившейся по моему телу. Она нас обоих поставила на колени.
– Твоя ошибка... – прорычал я, когда Азоф пробрался через оставленный Морданом зазор и разбил голову дредноута своим громовым молотом. И одновременно с этим волкит Сомбрака пронзил его в грудь. «Контемптор» покачнулся, как будто не в состоянии осмыслить незамедлительность своей смерти, и рухнул неактивной кучей металла.
Остальные Пожиратели Миров едва заметили смерть дредноута. Их разум обуяла жажда убийства, и они не остановятся, пока не умрут, или не умрем мы. Впервые с тех пор, как мы высадились на «Ретиарий», мысли Железного Десятого и Пожирателей Миров совпали.
Мы преодолели бурю их ярости. Без «Контемптора», разбивающего наши ряды, узкие пространства коридоров стали для нас более подходящими.
– Отбейте! – выкрикнул со своего места Азоф, ныне стоявший в передней боевой шеренге. – Отбейте всё, что они захватили!
Удары молота бились о нашу совместную оборону, но мы держались. Стена щитов держалась, и мы могли продвигаться дальше.
Основание моего щита скребло по полу с каждым тяжело добытым шагом. Мое плечо пылало от необходимости подпирать им щит, чтобы не дать противнику завладеть нашей позицией. Наша сила исходила из сплоченности. Если одно звено не выдержит, то вся наша цепь рассыплется.
Они ударялись о нас, мы отбрасывали их обратно. Каждый раз мы стояли твердо и поглощали воздействие, и с каждым разом Пожиратели Миров становились всё более взбешенными и безрассудными в своих попытках сломить нас.
Нам потребовалось более восемнадцати минут, чтобы убить всех воинов-берсеркеров в лабиринте. Когда всё закончилось, кровь блестела на стенах и заливала палубу у нас под ногами, мы вышли в следующее помещение, усталые, но победоносные.
Я ожидал увидеть инжинариум. То, что мы там обнаружили, представляло собой нечто совершенно иное.
Широкий откос вел от поднятой переборки секции коридора. Мы взобрались на него, сохраняя порядок и одновременно быстро выравнивая свои ряды. Он привел нас к яме, немногим больше, чем пустому резервуару из простого, окровавленного металла. Её недавно чистили, но некоторые пятна, несмываемое наследие кровопролития легиона, остались.
В яме нас ожидали наши братья-Бессмертные, пронзенные от паха до темени уродливыми железными шипами. Я насчитал тридцать и замешкался от осознания того, сколь немногие из нас вообще смогли добраться до «Ретиария», не говоря уже о том, чтобы умереть на нем.
Я слышал, как сжимаются в бессильной ярости кулаки, слышал бормотание мстительных клятв в отношении Пожирателей Миров. Я держал свои собственные эмоции на замке, но чувствовал, как в глубине меня начинают разгораться угли ярости, подобно горячим, гневным рубцам на моей гордости.
Азоф был прав в своем суждении – эта миссия была самоубийством.
Слава и честь не были привилегией проклятых, а мы были проклятыми людьми. Наш позор сделал нас такими.
Мой позор приговорил меня к такой судьбе. На Голтии.
Это был мрачный, уродливый мир. Мы выступили против кетидов – безволосого, искаженно-гуманоидного чужеродного вида, который, как и многие другие во время пришествия Древней Ночи, поработил местное человеческое население. Глубоко в зияющей пасти долины Джирет мы применили облака фосфекса, чтобы убить серокожих чужаков, но кетиды посредством своей грубой науки сотворили восходящие ветра. Они обратили против нас же наше самое смертоносное и отвратительное оружие.
Как мы горели, зеленое пламя сдирало нашу плоть и превращало наше железо в обгорелое вещество...
Первым умер Кроэн, знаменосец нашей роты. Затем Лэок, Гаррик, Мэй'дег... пока не остались только я, Сомбрак и горстка других. Нашему флангу нанесли серьезный урон, и мы бы, вне всяких сомнений, тоже погибли, если бы не облаченные в синий и белый берсеркеры, нагрянувшие сверху.
Мы сражались вместе с ними, но только в роли поддержки. Подразумевалось, что это будет наша общая победа. Пожиратели Миров хвалили нас за мужество. Я стоял подле Варкена Рата, легионера исключительного мастерства, лично поблагодарившего меня за мои усилия. Сомбрак и остальные наши выжившие железородные также получили подобных братьев меча.
Увы, в глазах нашего отца это выглядело совсем по-другому. С тех пор я и ношу прорывной щит.
Я часто размышлял о жестокости этого и о том, как битва за Голтию в своих безрассудстве и свирепости отражает таковую на борту «Ретиария».
На краю ямы нас поджидали Пожиратели Миров. В отличие от побежденных нами в лабиринте, броня этих воинов больше походила на облачение гладиаторов.
Я знал их. Я видел, как они выходят из обгоревших металлических слёз своих капсул глубинного десантирования, через рассеивающийся фосфексовый туман, забравший больше половины моей роты, прежде чем напали чужеродные кетиды.
Свирепые даже тогда, Неистовые теперь сильно изменились.
Они не носили шлемы, открыто демонстрируя свои лицевые татуировки. Цепи и толстые вуали из железных колечек подчеркивали их белую с синим силовую броню, шипы переплелись между звеньями, являясь предвестником будущей, более темной стороны. С головы до ног их покрывала кровь, запекшаяся и затвердевшая на боевой броне из-за невероятного жара инжинариума «Ретиария». Мне не нужны были доказательства, я знал это своим нутром – кровь была медузийской, выжатой из измученных тел наших братьев в яме.
Один Неистовый выделялся среди остальных. Вначале я подумал, что он кивнул в сторону всех нас. И лишь затем понял, что на самом деле воин указывал только на меня.
– Галлик... – В гулком помещении его голос гремел, отражаясь от ямы и устилавших её стены разбитых прорывных щитов. – Вот мы и встретились. – Он казался почти что радушным, приветственным.
В какой-то степени он и был таковым. Или же, скорее, вызывающим.
Это был Рат. Вне всяких сомнений. Мой бывший товарищ по оружию. Это было простым определением генетически улучшенного орудия войны, которым он вовсе не являлся. Рат был образцовым фехтовальщиком и сжимал в каждой руке по клинку, словно в доказательство этого. Мне оно было ни к чему. Этими клинками он потрошил кетидов как свиней. Они назывались фалаксами. По крайней мере, так сказал мне Рат.
– Если ты хочешь попасть в инжинариум, то тебе придется пройти через это поле битвы, – сказал он, хладнокровно указав на яму, где они закололи и убили наших братьев. После чего снова кивнул мне. – Я дарую тебе славную смерть. Ты заслужил это право.
Я хотел раздавить его. За его ненамеренную снисходительность и тот варварский способ, которым его род обошелся с моим. В его небрежном смехе я почти услышал, как рвутся наши узы меча.
– Некоторые ещё живы! – воскликнул Сомбрак, ткнув пальцем в Бессмертного, подергивающегося на своем металлическом вертеле.
– Кровь Медузы! – Перчатки Мордана затрещали, крепче сжав рукоятку щита.
Рат улыбался. Все Неистовые улыбались.
Азоф увидел достаточно.
– Убить их! Отомстить за павших! – взревел он, и все Железнорукие нашей медленно сокращающейся роты выхватили мечи и тяжелые булавы.
В ближнем бою мы отомстим Неистовым за их деяния.
Наш отчаянный штурм подошел к концу. Всё, что у нас осталось – возмездие и, как верили некоторые, последний шанс на славу. Наш бессмертный долг.
Варкен Рат бросается в бой в кровавой яме
К боевой чести Пожирателей Миров стоит отметить, что они дождались, пока мы прошли половину ямы, прежде чем броситься в бой.
И вот тогда мы схлестнулись. Не было ни порядка, ни единства. Только кровь.
По численности мы превосходили Неистовых в отношении два к одному, но этот перевес резко сократился в первые же восемь секунд боя.
Пока я приближался к Рату, ненадолго объединившись с Морданом для убийства одного из Неистовых и тут же увидев, как Пожиратель Миров в ответ выпотрошил одного из моих братьев, то счел весьма вероятным тот факт, что нам позволили зайти так далеко. Что нас вытянули сюда ради перспективы хорошего боя. Возможно, Ангрону требовалось пустить кровь своим психотикам, прежде чем спускать их с цепи?
Я рассудил, что эта заносчивость погубит их.
Я встретился с Ратом в центре арены. При мне по-прежнему был мой щит – он стал бы существенным препятствием для парных фалаксов моего противника – но вместо зачехленного пистолета я извлек гладий.
Клинок против клинка. Этого требовала честь.
По началу Рат, казалось, оценил этот жест, но затем его лицо застыло в выражении чистой, неистовой ярости. Его глаза расширились, а спонтанно лопнувшие вены окрасили склеру в насыщенный кроваво-красный цвет. От человека не осталось и следа; теперь в нем был только зверь.
Почти три минуты он бил по моему щиту, пока я отчаянно защищался. Пожиратель Миров остановился, только когда Сомбрак попытался напасть на него и выручить меня. Несмотря на свою ослепленность жаждой убийства Рат инстинктивно ответил на угрозу. Он наполовину отбил удар Сомбрака и позволил клинку вонзиться в бок. Другим фалаксом он отсек моему брату голову.
Я ссутулился, слишком уставший, чтобы воспользоваться отвлеченностью Рата. Мой прорывной щит раскололся пополам, державшая его рука онемела и стала свинцовой. Я видел, как тело Сомбрака упало на колени, а его голова откатилась в тень.
После чего ликующий от убийства Рат повернулся и снова напал на меня.
На этот раз не было никаких боевых приемов. Рат опьянел от жажды убийства.
Его фалакс взметнулся вверх, и я изогнулся, принимая удар на свой плечевой щиток. Клинок попал в уязвимое соединение между металлическими пластинами брони и на всю длину вонзился в переплетение идущих под ними кабелей, рассекая мою плоть. Мгновенно хлынула кровь. Я чувствовал, как она затекает мне в подмышку и липнет к груди.
Второй клинок я заблокировал и отбил в сторону, после чего нанес колющий удар, от которого мой гладий на две трети погрузился в диафрагму Рата.
Ослабляющая рана, призванная замедлить врага и, в конечном счете, вывести его из строя. Рат не выказывал признаков ни того, ни другого. Мы были совсем близко друг от друга. Я чувствовал его гробовое дыхание. Жестокий удар головой разбил мою лицевую пластину, расколов ретинальные линзы и засыпав лицо осколками стекла. Удар локтем поставил меня на колено, после чего Рат вонзил фалакс мне в бок, где тот застрял подобно гвоздю.
Я закричал. Он взревел.
Конец был близок, а мой бессмертный долг, наконец, уже почти отдан. Я увидел свой прорывной щит, разбитый на куски и брошенный на палубу. К нему присоединились другие щиты и тела моих братьев.
Мы не должны были ломать строй, не должны были поддаваться ненависти и ярости. Истинно нашими были холодный расчет, благоразумие и нерушимость тактической логики. Мы согрешили, и теперь пришло время искупления.
Склонив голову, я почувствовал, как по моему телу разливается холод. Сопоставимый со слабым, бестелесным ощущением моей кибернетики.
Но удара не последовало. Моя голова осталась на плечах.
Вместо этого я услышал гудение клаксонов аварийных сирен, в то время как арену залило резким красным светом.
Азоф с боем вырвался из ямы. Он был изранен, его громовой молот покрывала кровь, но сержант по-прежнему стоял на ногах. Он разгерметизировал помещение, сбрасывая всё в пустоту.
Пожиратели Миров не чистили яму перед боем. Они продували её с помощью вакуума космоса. Мой брат нашел механизм и сделал это снова, только теперь уже с нами и нашими врагами.
За те несколько секунд, что у меня оставались, я увидел на лице Азофа мрачное смирение. Не такого конца он желал.
А затем меня выдернуло давлением вырывающегося газа. Из-за отсутствия воздуха и силы тяжести я не чувствовал ничего, кроме легкости. Стремительный выдох корабля унес последний вызывающий рык Рата, заглушив голос воина в темном беззвездном космосе. Пожиратель Миров попытался ударить меня с разворота – не из жалкой безнадежности, а принужденный тем, что подпитывало его ярость – но медленно опускающийся фалакс прошел мимо цели.
Лазерные вспышки прорезали тьму, пронзая нас своими ослепительными лучами. Рата порвало в клочья так же, как и моих братьев. Я увидел, как пронзило в грудь Азофа, после чего скользящим ударом задело меня.
Я завертелся, исчезая в бесконечной пустоте. Просто ещё один кусок мусора.
Передо мной раскинулось зрелище сражающихся звездолётов, ужасное и прекрасное одновременно. Бортовые залпы рассекали километры космоса. Расцветали взрывы, жалкие в своем безмолвии. «Горгонеска» накренялась, её двигатели заглохли, а щиты и броня оголились.
Дойдя до критического состояния, её варп-двигатели стали похожи на рассвет маленького солнца, беззвучную вспышку удивительного света, опалившего мои сетчатки. Из-за давления ударной волны я пришел в движение, мою броню продолжал покрывать иней, даже когда я почувствовал взрывной ожог последнего драматичного вздоха «Горгонески».
– Я мало что помню после этого, – сказал я своим обвинителям. Передо мной вновь предстала чёрная палуба «Стойкого», когда я оставил воспоминание о «Ретиарии» позади, – кроме того, как пришел в себя в вашем апотекарионе и меня привели в этот ангарный отсек для скорого суда. – Я не смог сдержать горечь в своем голосе.
– Ты считаешь, что с тобой жестоко обращались, легионер Галлик?
Я отказался отвечать, моя голова согнулась под холодной тяжестью лезвия топора на моей шее. Мёртвые взгляды моих застывших на палубе обезглавленных братьев, казалось, насмехались надо мной. И я собирался присоединиться к ним.
– Прежде, чем вы убьете меня, – наконец произнес я, – скажите мне, мы прорвали блокаду?
Мой обвинитель вышел вперед, в свет. Я услышал, как он сделал рукой какой-то жест – раздалось жужжание старых сервоприводов запястья или же локтя – и почувствовал, что давление на мою шею ослабло. Я посмотрел в лицо железного отца, но не узнал его.
Он был весь в шрамах, его левая щека и часть черепа тускло блестели в полумраке. Подобная проволочному войлоку плотная седая борода была острижена, на выступающем властном подбородке осталась только похожая на наконечник копья бородка. Почтенный железный отец смотрел на меня так, словно я был грязным маслом, которое ему нужно соскрести со своих оружий.
– Мы потерпели неудачу, – ответил он. – Мы были слабы.
С ним были ещё двое, Саламандр и Гвардеец Ворона.
– Это варварство... – Несмотря на низкий гул импульсных двигателей «Стойкого», отчасти перекрывавший его голос, я услышал ворчание сына Вулкана. Его глаза вспыхнули, как раскаленные угли.
Гвардеец Ворона осторожно поднял руку, предупреждая Саламандра, чтобы тот умолк, и они вместе сделали шаг назад. Это было дело Железных Рук, проводимое в соответствии с медузийскими обычаями так, как нас научил наш отец.
Мне оказалось нелегко осмыслить сложившуюся ситуацию: неуместное присутствие воинов других легионов, фаталистический настрой, исходивший от железного отца. Кроме того, была ещё и последняя личность, мой потенциальный палач, казавшийся мне знакомым, и это всколыхнуло во мне беспокойство, которому я в то время не мог найти объяснения.
– Тогда каковы приказы нашего примарха? Гор побежден? Или мы всё ещё сражаемся за Исстван? – У меня было так много вопросов. – Что с «Ретиарием»?
Железный отец печально покачал головой.
– Всё кончено, легионер Галлик. Ты единственный пережил атаку на «Ретиарий». Война за Исстван завершилась. Мы потеряли... – Он остановился, как будто предупреждая меня о грядущем ударе, чтобы я смог к нему подготовиться. – Феррус Манус мёртв.
– Мёртв? – Я попытался встать с колен, но сильная рука удержала меня. – Отпусти меня! – Я вырвался и развернулся, чтобы встретиться с безумными глазами старого друга. На мгновение все мои прочие заботы исчезли. – Азоф?
Он никак не отреагировал на то, что я только что произнес его имя. Я думал, что он погиб, и, тем не менее, он оказался здесь, на борту «Стойкого». Но что-то с ним было не так. Его плоть выглядела мёртвой и холодной, как и лежащие передо мной отрубленные головы. Пламя Азофа погасло. Его выражение лица и вены наполнились льдом. Передо мной с топором в руках стоял покойник, мёртвый и всё же живой, но совершенно не похожий на воина, которого я когда-то знал.
– Что вы с ним сделали?
– То, что было необходимо. Гор победил нас, рассеял нас. Расколол наши легионы.
Оглянувшись на железного отца, я увидел в его руках свой прорывной щит. Он был перекован и восстановлен, тогда как сами мы дали трещину.
– Ты согрешил, – сказал он мне, – и посему ты должен искупить...
Я, ошеломленный только что услышанными откровениями, молча принял протянутый мне щит.
Железный отец встретился со мной взглядом, и в его глазах я увидел решимость, горечь и иссушающую душу жажду мести.
– Такова судьба всех Бессмертных... – промолвил голос позади меня. Голос Азофа, эхо нашего проклятия.
– Тебе не надо этого делать, – нарушив затянувшуюся тишину, сказал Дрейгер, и даже не обладая чувствами Астартес было слышно, как спала напряженность у остальных Псов войны. Кхарн оглядел неплотный квадрат воинов и заметил на их лицах скрытое облегчение. Наконец то, кто-то вышел и произнес это.
– Ты не должен этого делать, – хотя Дрейгер и не мог заставить себя встать между Кхарном и дверьми, его голос был тверд. – Тебе не стоит этого делать.
Но некоторые признаки выдавали то, что спокойствие в голосе Дрейгера было ложным. Кхарн видел, что частота дыхания его собрата капитана была медленнее, чем этого следовало ожидать от человека готового к бою. Видел, как вены на его лице и коротко остриженной голове усиленно пульсировали, улавливал их в движении глаз, в едва заметном изменении положения плеч, когда мускулы тела расслабились, что было достаточно странно в данной ситуации. И хотя на кожу Дрейгера был нанесен очищающий гель, но даже сквозь него пробивался запах адреналина и нечеловеческих ароматов, выделяемых телом Астартес в момент опасности.
Они все находились во взвинченном состоянии; метаболизм Кхарна тоже усилился, и он ничего не мог с этим поделать. Воздухоочистители все еще не могли выветрить сильный запах крови, влившийся в переднюю в тот миг, когда двойные двери распахнулись в последний раз.
Изучая и пробуя воздух при помощи нёба и языка, Кхарн осознал кое-что еще – остальная часть корабля впала в такую же тишину, какая сейчас стояла в передней, в которой они находились. Полукруглая наружная стена приемной выходила на казарменные палубы, и обычно широкая колоннада изобиловала звуками. Голоса, бряцанье ботинок и мягкая поступь слуг и техноматов, отдаленный звук выстрелов со стрельбищ, близкий к инфразвуку гул нового силового оружия – все исчезло. На палубах было столь же тихо, как и в великих палатах скрывавшихся за серо-стальными двойными дверями, перед которыми стоял Дрейгер. Неестественность этой тишины еще сильнее напрягала нервы и мускулы.
Кхарн не обращал внимания на свое тело, позволив тому делать все, что заблагорассудится. Его глаза были холодными.
– Теперь, так как я командую Восьмой Ротой, я стал старшим капитаном на борту, – сказал он им. – Мой ранг, моя клятва и мой Император. Всё это вместе закрывает вопрос. Конечно, если здесь нет никого достаточно высокомерного, чтобы полагать, будто бы такой вопрос вообще существовал.
– Нет, – прозвучал голос позади него. Ярег, мастер Кузницы Снарядов из артиллерийского эшелона. – Единственный вопрос состоит в том, что мы должны найти способ для, для…
Ярег без слов указал на двери, и его лицо страдальчески скривилось.
– Мы… не знаем, чем это все закончится, – сказал Хорзт, командир эскадрона «Грозовых Птиц» Девятой Роты. Кхарн увидел, как его руки сжались в кулаки, которые тряслись так, что сравнялись в этом с дрожью в его голосе. – И поэтому нам следует готовиться к худшему. Одному из нас, здесь и сейчас, придется временно командовать Легионом, и…
Он замолчал. Где-то в пространстве за дверьми, голос, который был сильнее грохота танка и выстрела могучей пушки, гневно взревел. Если за этими звуками и скрывались какие-либо слова, то их размыло и приглушило по пути металлическими плитами, но, тем не менее, Псы войны притихли. На своем веку им приходилось выкрикивать клятвы, приказы и ругательства сквозь шум орудий, гранат и цепных топоров, сквозь гул реактивных двигателей «Грозовых Птиц», сквозь вопли и рев дюжин различных ксеносов, но теперь Кхарн был единственным, кто осмелился говорить сквозь этот отдаленный, приглушенный рык.
– Довольно, – спокойно сказал он. – Я не настолько глуп, чтобы отрицать то, о чем мы все думаем и знаем. Вы все в долгу перед Хорзтом за то, что он оказался единственным, нашедшим в своем животе достаточно кишок Астартес, чтобы высказать это. Император привел нам нашего повелителя и командира. Источник нашего рода – вот кто сейчас находится с нами. Наш генерал. Мы всего лишь его эхо. Вы помните это? Помните? – Кхарн переводил взгляд с одного на другого, и Псы войны смотрели на него в ответ. Это хорошо. Он избил бы любого, кто бы отвел взгляд. По ту сторону покрытых царапинами серых плит дверей, вдали, снова взревел голос.
– Итак, – продолжил он, – то, что мы делаем здесь – правильно. Никто, ни лорд-командующий, ни облаченный в высокий шлем и закованный в золото кустодианец, никто, – его крик заставил их вытянуться и широко распахнуть глаза, – не сможет встать между Псами Войны и их примархом, и при этом остаться в живых. Только пред самим Императором, который явил нам свою мудрость, мы отступили бы в сторону. Он оказал нам честь, возложив эту обязанность на наши плечи.
Он вновь посмотрел на Дрейгера. Как и Кхарн, тот был облачен в белый панцирь, со сверкающими на нем крест накрест синими полосами, ботинки и перчатки, церемониального темно-синего цвета, вместо повседневного серого. На воротнике и плече мерцала молния – знак Императора. Его одежда была такой же, как и у Кхарна – церемониальные одеяния, символизировали то, что Псы войны заняты очень торжественным делом. Было очевидно, почему он был одет так. Дрейгер хотел занять место Кхарна. Хотел войти туда и умереть.
– Теперь, мы обрели своего примарха, – сказал им Кхарн, и даже сейчас он чувствовал слабую дрожь в голосе, когда он произносил эти слова. С тех пор как они вылетели с Терры, на протяжении многих лет, из неосвоенного космоса являлось одно могущественное существо за другим, занимая отведенные им места. До Кхарна доходили слухи о том, что Саламандры ждут на орбите горящей планеты, ожидая вести Императора о том, что тот, кого он нашел, действительно их прародитель. Он вспомнил тот день, когда их корабль прибыл на Ноув Шендак, как он впервые увидел холодноглазого Пертурабо, идущего плечом к плечу с Императором. Как изменились Железные Воины, когда узнали, кто будет ими командовать. Каждый Легион, у которого все еще пустовало место командующего, чувствовал такое же стремление, становившееся острее с каждым путешествием, каждой компанией. Будет ли следующая звезда именно той, на которой жил их примарх? Будут ли на этом корабле или вот в этом послании новость о том, что где-то, во мраке, был найден их отец-командующий? А потом наступил тот поразительный день, когда в ремонтные доки Вуерона пришла весть, новость о том, что их примарх найден. Их повелитель, их альфа, и… и вот к чему это привело.
– Теперь мы обрели своего примарха, – повторил он, – и он будет управлять Легионом так, как того пожелает. Мы принадлежим ему так же, как и Императору. Все, что мы хотели или планировали, более не имеет значения. Командующий Псами Войны встретится с примархом Псов войны, и все случится так, как будет угодно последнему. Да будет так. Больше никаких разговоров.
«Кроме того», подумал он, когда Дрейгер отсалютовал ему и пошел к дверям, «не думаю, что пройдет много времени, прежде чем он пойдет за мной следом». Он удивился не только самой мысли, но и тому, что она не вызвала у него каких-либо эмоций. Хотя Псы войны и славились вспыльчивостью, Кхарн обнаружил, что его мысли были ровными и бесцветными. На какое-то мгновение он задался вопросом, что чувствовали другие идущие на смерть: враги, нашедшие свой ад под цепными топорами Псов войны или проклятые люди ауксилия в те дни, когда Император еще не запретил Легиону истреблять союзников, опозоривших их на поле боя.
Дрейгер повозился с панелью управления, и двери бесшумно распахнулись. За ними лежали обычные, ровные и широкие ступени, уходившие вниз, в тень. Отзываясь эхом из мрака до них, долетел еще один мощный бессловесный рев.
Отбросив лишние мысли, Кхарн пошел вперед, и когда Дрейгер закрыл двери за его спиной, тьма сомкнулась над ним.
По широким низким ступеням Кхарн спустился в огромный зал, построенный на корабле в качестве триумфального зала Ангрона. Он бывал здесь прежде множество раз, но сейчас, даже, несмотря на то, что большая часть зала терялась в темноте, он стал иным. Он ощущался другим. Кхарн почувствовал это, как только вошел в это странное и незнакомое ему место. В голове Кхарна витал вопрос, а станет ли любое помещение прежним, после того, как в нем побывал примарх. Кхарн сделал три медленных размеренных шага по гладкому каменному полу зала, его усовершенствованное зрение настроилось так, что он мог видеть в темноте – большинство фонарей примарх либо разбил вдребезги, либо же вырвал из креплений. Тут и там уцелевшие лампы отбрасывали мерцающий свет, который, впрочем, практически ничего не освещал, а лишь подчеркивал объемность окружающего их мрака. В неровных отблесках виднелись темные брызги и лужи на полу, но Кхарн не обращал на них внимания. Он слишком часто видел смерть, и даже без наполняющего его чувства запаха смерти, он узнал её.
Он почувствовал, что вспоминает о своих братьях. Гхир, Мастер Легиона, первым вошедший сюда, после того, как Император возложил на Псов войны эту обязанность, после выполнения которой следовало выдвигаться на встречу с Тридцать седьмым флотом в Альдебаране. Затем Куннар, чемпион Первой Роты, накинув на себя официальный плащ и подняв вверх древко топора, он спустился по ступеням, когда звуки пришедшие из-за дверей убедили их в том, что Гхир уже мертв. Следующим пошел Анчез, командующий штурмовым эшелоном. Когда двери перед ним распахнулись, он обменялся шутками с Кхарном и Хьязном, несмотря на то, что в воздухе уже витал запах крови. Анчез никогда не ведал страха. Далее был Хьязн, и двое знаменосцев, из его командного круга пожелавших спуститься во мрак вместе с ним. Они хотели сдерживать ярость примарха до тех пор, пока Хьязн не смог бы поговорить с ним. Это не сработало. Ванч, главный оружейник старого Гхира, настоял на том, что он пойдет следующим, хотя командование Легионом и обязанность вести посольство к примарху должно было перейти к Шиннаргену, из Второй Роты. Сейчас тот спор казался смешным. Шиннарген встретил свой конец спустя час после Ванча.
«Примарх, я слуга вашей воли», думал Кхарн, «и никогда бы не посмею объявить вас покорившимся моей. Но все-таки, мой новонайденный повелитель, хорошо бы вы помирились со своим Легионом, пока в нем еще кто-то дышит…»
Он вздохнул, и сделал еще один шаг вглубь комнаты. На мгновение ему показалось, будто он услышал движение, неслышимую поступь и похожие на дыхание порывы воздуха, а затем все вокруг него раскололось и закружилось, а сам он врезался в колоннаду, и, задыхаясь от боли, тяжело свалился на спину.
За то время, пока удушье достигло легких, рефлексы взяли верх и он поднялся на колено, развернувшись так, чтобы сломанная правая рука и плечо были прикрыты стеной, и выставил вперед напрягшуюся и готовую парировать левую руку. Кхарн озирался по сторонам в поисках движения, изучая тьму в инфракрасном диапазоне, и увидел, как на него несется громадная фигура, очень быстро заполонившая всё его поле зрения…
Воля совладала с рефлексами, и с невероятным усилием он прижал руку к телу. А затем, он стремительно катился на спине по полу, дыхание вышибло из легких, сломанная ключица горела огнем. Без лишних размышлений он подтянул колени к груди и превратил скользящее падение в кувырок назад. Тренировки, решительность и нервная система Астартес позволили ему вытеснить боль на задворки разума. Он застыл в боевой стойке.
Но воля вновь пересилила, и он заставил себя выпрямиться и вытянуть руки по швам. Он обернулся и нашел глазами место, где лежал мгновение назад, пол был пуст, вокруг не было видно ни очертаний, ни даже температурного следа, обычно остающегося в инфракрасном диапазоне.
И с остальным происходило нечто подобное? Кхарн поймал себя на том, что удивляется, и поспешил выкинуть эти мысли из головы, поскольку начал терять концентрацию, покачиваясь, он просто стоял на месте. Кхарн насторожился, краем уха услышав позади себя приближающиеся шаги, и уже было открыл рот, чтобы заговорить, когда мгновением позже его вздернули с пола, тыльная сторона его головы и шеи оказалась в захвате, казавшимся больше и тяжелее чем камнеподобный коготь дредноута. Воля. Воля выше инстинкта – Кхарн не позволил себе отбрыкнуться ногой, пытаясь вывернуться из захвата.
– Еще один? Такой же, как предыдущие? – Раздавшийся в его ухе голос был скрежещущим и гулким, слова были подобны пригоршням горячего гравия. – Воин ненастоящий, воин разодетый, ухх…
На мгновение, державшая Кхарна рука задрожала, и его начало трясти как пронзающую атмосферу «Грозовую Птицу», а затем, звериное рычание переросло в рев.
– Сражайся!
Его принялись раскручивать одной рукой, и зал перед ним превратился в длинные расплывчатые полосы.
– Сражайся со мной!
За словами последовал удар об стену, достаточно сильный, чтобы перед глазами все поплыло, а в голове повисла красная пелена.
– Сражайся со мной! – еще один удар, и пелена почернела. Он уже едва чувствовал свои ослабевшие конечности. Слух Кхарна тонул в звуке, голос вливался ему в голову и разметывал оставшиеся там бессвязные мысли.
– Срааажайся! – еще один стальной захват сомкнулся на сломанной руке Кхарна, и на краткое мгновение он взмыл в воздух. И когда огромная рука впечатала его в темный мрамор, он вновь ударился спиной об стену, плечо пылало от боли, а ноги повисли в воздухе, не доставая до пола.
Мысли в голове посветлели. Биохимия Астартес стабилизировала боль и восприятие, гландовые стресс-гормоны вторглись в систему жизнедеятельности, и когда Кхарн взглянул на лицо примарха, его взгляд был ясен.
Медно-красные волосы примарха, похожие на проволоку, вились над высоким лбом, глубоко посаженные бледные глаза между скул, будто бы высеченных топором, изгибающихся к орлиному носу и широкому тонкогубому рту.
То было лицо генерала, за которым будут следовать до самой смерти. Лицо учителя, за право сидеть у ног которого боролись бы мудрецы. Лицо короля, перед которым преклоняются миры – лицо примарха.
Но гнев, превратил его в звериную морду. Гнев охватывал и искажал его черты подобно пробивающейся из-под черепа опухоли. Из-за него глаза примарха превратились в пустые желтые провалы, гордые линии челюсти и бровей исказились, а рот оскалился, обнажив зубы.
И все же, это лицо было таким неуловимо знакомым, лицо их прародителя, по типу которого и были созданы Псы войны. Кхарн узнавал своих братьев в этой бронзовой коже, в расположении глаз, в обводах челюсти и черепа. Но почему-то в голове упрямо торчала мысль о битвах Легиона с беснующимися ксеносами, чьи маски, сотканные из света, изображали лица, бывшие насмешкой и пародией на Астартес.
Захват усилился, и Кхарн задался вопросом, а не слышит ли он его мысли – ведь разве не ходили слухи, что у некоторых из их прародителей такая способность была? Ангрон медленно поднял перед лицом Кхарна руку. Даже при таком слабом свете он смог разглядеть покрывавшую пальцы примарха, растрескавшуюся корочку давно спекшейся крови. Рука превратилась в дрожащий кулак, который, казалось, нависал над ним целую вечность, перед тем, как медленно раскрыться и выгнуться подобно когтям. Кхарн мог сказать, что произойдет дальше – в его глаза ударят пальцы, достаточно сильные, чтобы пробить заднюю стенку глазницы и достать до мозга, в то же время, большой палец пробьет горло, а затем, примарх сожмет руку и вырвет лицевую часть его черепа, либо же оторвет голову целиком. Кость Астартес крепка – хватит ли силы в руке примарха настолько, чтобы сделать это? Кхарн подумал, что всё-таки хватит.
Но удар не последовал. Вместо этого, Ангрон наклонился, его рычащее лицо похожее на лицо горгульи приближалось все ближе и ближе, до тех пор, пока его рот не оказался рядом с ухом Кхарна.
– Почему? – его шепот походил на лязг танковых траков по камню. – Я вижу, для чего ты был создан. Ты создан для того, чтобы проливать кровь – так же, как и я. Ты с рождения не был обычным человеком, также как и я.
Протяжное яростное рычание.
– Тогда почему? Почему нет Веревки триумфа? Почему в твоих руках нет оружия? Почему вы все приходите сюда столь кроткими? Разве ты не знаешь, какая кровь у меня в венах, а...?
Они были достаточно близко друг от друга, и примарх не мог не заметить заигравшую на щеках Кхарна улыбку. Он отступил назад, чтобы посмотреть на неё. На мгновение глаза Ангрона сузились до размеров щелок, затем широко распахнулись, и, оторвав Кхарна от стены, он со всей силою вновь впечатал его в нее. Кхарн почти ощутил едва сдерживаемое насилие готовое сорваться с держащих его пальцев.
– Что? Скалишься? – еще один удар об стену. – Почему ты смеешься?
Заканчивая вопрос, его голос вновь превратился во всесокрушающий рев, который был настолько мощным, что даже в ушах Кхарна, которые были намного крепче человеческих, еще некоторое время звенело. И за эти несколько секунд он осознал, что заданный ему вопрос не был риторическим. Ангрон ждал ответа.
Я… – Кхарн обнаружил, что его голос был хриплым и ломким. – Я горжусь своими братьями из Легиона.
Кхарн сглотнул, прочищая и успокаивая пересохшее горло, чтобы продолжить говорить дальше, но прежде, чем он смог сделать вдох, его оторвали от стены и со всей силы швырнули. От броска Ангрона, он пролетел довольно большое расстояние, приземлившись на чей-то остывший, разорванный труп. Кхарн набрал воздух в легкие и почувствовал, что он был пропитан сильным запахом крови и внутренностей. Определить, кому принадлежал труп, Кхарн так и не смог.
По каменному полу, контрапунктируя с рычащим дыханием, зашлепали босые ноги Ангрона. Примарх прыгнул и присевши приземлился возле пытающегося встать Кхарна. Захват вновь сомкнулся на нем, на этот раз на челюсти и лице, тело приподняли в полувертикальное положение, так, чтобы он мог смотреть примарху прямо в глаза.
– Гордые, – Ангрон шевелил губами, будто что-то жуя. – Твои братья. Не воины. Никто из вас не будет сражаться. Почему… вы…
Схватившись рукой за голову, он с трудом выдавливал из себя слова.
– Как, ух, как вы можете, ннн…
Приподняв Кхарна за нагрудник, он швырнул его на пол. Разорванные останки кроваво хлюпнули, когда спина Кхарна столкнулась с ними.
– Никакой гордости! – взревел Ангрон и Кхарн подумал, что даже голосом примарх мог бы завершить начатую его кулаками работу по ломанию костей. – Нет гордости в братьях, которые стояли здесь в глупом бездействии! С тусклыми глазами, будто у быков на бойне! Ни один из вас не сражался! Мои братья, мои братья и сестры, ох…
Рука с нагрудника Кхарна исчезла, и, когда в глазах прояснилось, он взглянул вверх. Ангрон больше не смотрел на него. Он сидел на корточках, закрыв глаза огромной рукой. Его голос до сих пор остающийся могучим грохотом, стал невнятным и приобрел резкий акцент. Кхарну напрягся, чтобы разобрать слова.
– Мои бедные воины, – бормотал Ангрон, – мои потерянные.
Он опустил руку и взглянул Кхарну в глаза. В его взгляде до сих пор стояла ярость, но теперь… она светилась подобно горну, пылая тускло-алым цветом вместо того, чтобы пламенеть багровым.
– Твои братья, – сказал он изможденным голосом, – не похожи на моих, кем бы вы не были.
Кем бы вы не были? Потребовалось некоторое время на то, чтобы осознать эти слова, а следующая мысль, которая пришла ему в голову была, ОН не знает. Он не ведает? Все еще лежа на полу, Кхарн судорожно втянул в себя воздух.
– Меня зовут Кхарн. Я воин…
– Нет! – Кулак Ангрона разбил пол рядом с головой Кхарна. Осколки камня ужалили его кожу. – Не воин! Нет!
– ... легионов Астартес, великой лиги боевых братьев на службе нашему...
– Нет! Мертвы! – закричал Ангрон, и когда его голова откинулась назад, на шее выступили напрягшиеся мускулы. – Уххх, мои воины мертвы, мои братья, мои сестры...
– … возлюбленному Императору, – продолжал Кхарн, стараясь говорить холодным и спокойным голосом, пресекая желание бормотать и умолять. – Повелителю человечества, нашему командиру и генералу, чей...
При упоминании имени Императора Ангрон задрожал, и, вновь откинув голову, он взвыл в темноту подобно зверю, повергнув Кхарна в молчание. Затем со скоростью змеи Ангрон схватил Кхарна за лодыжку и одним рывком швырнул его в воздух.
Но он не успев толком раскружиться, Кхарн едва успел обхватить руками голову, прежде чем врезаться в стену комнаты и безвольно рухнуть на пол. Сквозь красно-серый туман в голове он все еще слышал голос Ангрона, заполнявший палату оглушительным бессловесным воем. Кхарн чувствовал в своем теле покалывания и подергивания от воздействующих на его систему жизнедеятельности имплантированных органов – Ангрон что-то сильно повредил там внутри. Что-то, для лечения чего понадобится помощь Апотекариона, подумал он. Если, конечно, им удастся разобраться, какие именно из этих останков принадлежат мне, добавил он, и тихая мрачная усмешка, зазвучавшая в голове, оказалась тем, что придало ему сил, и он со стоном поднялся на локти и колени.
Нога Ангрона, словно кузнечный молот опустилась между его лопаток, повергнув Кхарна назад, на пол, его сломанная грудина полыхнула болью, и, пытаясь втянуть в себя воздух, он почувствовал, как скрипят сросшиеся ребра.
– Тебя и, правда, не так-то легко ранить, ты мелкий кроткий бумажнокожий? – долетел до него голос стоявшего над ним Ангрона, слова краткими рыками вылетали из его рта. – Кто творит воинов, не желающих сражаться? Твой ублюдочный, кровавый Император, вот кто!
Когда Кхарн ощутил, что запас кислорода в легких иссякает, его метаболизм ускорился, он изменил темп дыхания, чтобы более эффективно расходовать оставшийся воздух. Он ощутил щекотку идущую от третьего легкого, перешедшего на более экономное функционирование, и тепло в животе, когда оолитическая почка начала воздействовать на усиленные токсины в его крови.
– Посылает своих мелких, трусливых, бумажнокожих умирать за него, о да, мне знакомы, такие как он, – слова Ангрона слились в почти непрерывное рычание. – Их руки, никогда не чувствовали тепло крови. Кожа, которую никогда не резали на куски. Череп, который никогда не целовали Гвозди Мясника. Язык, который никогда... хух....
Вес на спине Кхарна сместился. У Ангрона не было опоры, чтобы продолжать давить, и его нога начала отрываться от земли. Давление внезапно исчезло, и Кхарн едва успел вздохнуть всеми тремя легкими, как Ангрон ударом ноги опрокинул его на спину.
– Ты не умираешь от того, от чего умирали виденные мною мужчины и женщины, – мгновение Ангрон стоял над Кхарном, возвышаясь подобно церемониальной статуе, а затем принялся кружить вокруг него, согнувшись и вытянув голову, подобно огромной охотничьей кошке, почуявшей добычу. – Ты выдерживаешь такие раны... ннн...
На мгновение, Ангрон погрузил в волосы пальцы, и Кхарн заметил, что их пересекают глубокие борозды шрамов.
– ...Как и я. Твоя кровь сворачивается, как моя, она... пахнет...
Руки Ангрона сжались в кулаки, и Кхарн увидел, как напряглись его предплечья, плечи, шея, и, наконец, само лицо примарха вновь превратившееся в маску гнева. Медленно и неуклюже, Кхарну удалось подняться на колено, и он сжался в преддверии нового удара, но Ангрон продолжал кружить вокруг него.
– Ты ведешь себя как человек, привыкший держать в руках железо, а не воздух. Если бы мне пришлось сражаться с тобой на раскаленной пыли, то я узнал бы твое имя, так как ты должен был приветствовать меня надлежащим образом, а затем мы бы вместе завили Веревку, – кружились вокруг него мягкие шаги. Кхарн чувствовал на себе взгляд примарха, подобный тяжелой цепи, полосующей его спину. – Разве тебя не волнует, что ты умираешь ради того, кто никогда не узнает твоего имени?
«Волнует ли это меня?», задался вопросом Кхарн. Но тут же отбросил вопрос. Он был эмиссаром, который должен был доставить послание, а не вступать в дискуссию.
– Мы – ваш Легион, примарх Ангрон. Мы – ваше орудие, и полностью находимся под вашим командованием. Наша смерть и смерть наших врагов целиком в вашей власти.
На этот раз, вместо удара, захвата или пинка, последовала звонкая оплеуха, свалившая Кхарна на пол.
– Еще раз рискнешь насмехаться надо мной, и я раздавлю твой череп между пальцами даже раньше, чем ты успеешь досказать то, что хотел, – в голосе Ангрона сквозила опасная сдержанность, и она была даже более пугающей, чем рёв. – Мои воины. Мои братья и сестры. О, мои храбрецы, мои братья, мои...
Некоторое время Ангрон просто ходил, беззвучно шевеля челюстью и крутя головой из стороны в сторону.
– Они ушли. Ушли без меня, я...
Кулаки Ангрона пришли в движение. Он бил себя по бедрам и груди, удар за ударом, руки со всего размаху ударяли по рту и щекам. В установившейся в комнате тишине, звуки самобичевания и тяжелое дыхание казались преувеличенными, физически ощутимыми. Кхарн, не в силах что-либо сделать, просто наблюдал, как Ангрон, упав на колени, продолжал раз за разом бить себя по лицу, все его мускулы были напряжены до предела, а тело дрожало.
Наступила тишина. Пока Кхарн не нарушил ее.
– Мы – ваш Легион. Созданные из вашей крови и генов, сотворенные по вашему подобию. Мы начали свой путь с того мира, где вы были задуманы. Мы проливали кровь и сжигали миры, разрушали империи и целиком уничтожали иные расы. Ища вас.
«Просто позвольте мне говорить, мой повелитель», – думал он, чувствуя, как в его голос возвращается сила. «Просто позвольте донести до Вас наше послание, а затем моя миссия будет исполнена, а я удовлетворен. Все в вашей воле».
– Мы не сражаемся с вами, потому что вы – наш примарх. Не просто командир, но и родственник по крови, наш прародитель. Не имеет значения как, но я не подниму на вас руку. Как и ни один из моих боевых братьев. Сейчас мы исполняем роль посланников. Мы здесь ради Легиона и нашего... нашего Императора, – Кхарн напрягся, но в этот раз Ангрон никак не отреагировал на слово. – Мы предстали пред вами, чтобы молить Вас занять отведенное вам при рождении место.
Кхарн начал было придвигаться к тому месту, где стоял на коленях сгорбленный и дрожащий Ангрон, но исходившая от примарха, подобно жару угроза, заставила его остановится. Кхарн сделал прерывистый вдох. Боль от ранений продолжала скрежетать где-то на краю сознания, не давая ему покоя. На мгновение он закрыл глаза, проведя боевые упражнения, заложенные в него под гипнозом на склонах горы Бодт, и воля задушила боль.
Это дало ему время на раздумья, и с пришедшим спокойствием он сосредоточился на задании так, будто это было сражение, создание укреплений, или фехтование с врагом. Он думал о миссии, об отчетах, слышанных им от флагмана Императора до и после посещения планеты, о словах примарха. Всем было известно о том, что там разыгралось сражение. Кхарн почувствовал в себе вспышку зависти. Мятежники, чьи останки теперь покрывали те земли, уже получили почести их примарха, примарха, ведшего их в...
Понимание озарило его вспышкой боли, придав Кхарну сверхъестественную сосредоточенность.
– Я завидую им, – тихо произнес он. – Тем, кто сражался вместе с вами. Мне жаль, что я не знал их. Они сопровождали вас на битву. Это все, чего просят мои братья и я, прародитель. Шанс сражаться вместе с вами, так же, как они.
Примарх медленно убрал руки от лица. Он стоял на коленях, спиной к ближайшей лампе, перед Кхарном вырисовывался лишь его силуэт, но глаза Астартес видевшие в инфракрасном диапазоне, заметили на огромном лице примарха горькую улыбку.
– Ты? У тебя ведь нет ни Гвоздей, ни Веревки. Надеюсь, ты хотя бы умеешь подтрунивать, Кхарн из так называемого Легиона. В лагере мы бы посоревновались с тобой. Йохура был бы беспощаден. Тот парень был остр на язык, – в улыбке исчезли следы горечи. – Я смотрел, как он насмехается над другими. Сначала в клетках, а затем и во время наших странствий. Он насмехался, а они смеялись. Хотя громче всех смеялись как раз он и жертва его шуток. Это... было... хорошо. Хорошо было наблюдать за этим. Йохура всегда клялся, что умрет, смеясь над своим убийцей.
Улыбка пропала, и рот Ангрона оскалился как у зверя.
– Я говорил ему... говорил ему, что.. уух, – Кхарн почувствовал, как огромные кулаки вновь швырнули его на пол. Он хотел было ответить, но слова застряли в горле, когда рука Ангрона выстрелила с молниеносной скоростью, и сомкнулась вокруг шеи и челюсти Кхарна, беря их в захват.
– Я даже не знаю, как они умерли! – крик Ангрона был таким громким, что в ушах Кхарна зазвенело. Рука примарха встряхнула его подобно мешку. – Мы поклялись! Поклялись!
Кхарна замотало туда-сюда, когда Ангрон свободной рукой принялся крошить облицовку пола. Среди творившегося шума, чувства Кхарна уловили новый запах, и он понял, это была свежепролитая кровь примарха. Ангрон до крови разбил руки об камень.
– Мы дали клятву, – продолжал Ангрон, его опустившийся до стона голос был подобен звуку скручиваемой стали. – По дороге к Деш'еа каждый из них вырезал новый шрам на моей Веревке, а я вырезал на их. И мы поклялись, что перед смертью вырежем высоким всадникам такой шрам, который будет кровоточить еще сотню лет!
Ангрон усилил захват, и, хотя Кхарн боролся со стремлением избавится от него, его руки инстинктивно тянулись к шее.
– Рану, которую их сучьи правнуки будут помнить еще долго! Рану, которая будет преследовать каждого осмелившегося бросить взгляд на раскаленную пыль!
Хватка Ангрона ослабла, и в легкие Кхарна хлынул воздух. Он повис на руке примарха, которой тот обхватил его голову.
– Всего этого, – тихо произнес Ангрон, – и даже данной мною клятвы было недостаточно.
Он убрал руки и позволил Кхарну рухнуть на пол.
– Потому, что я даже не знаю, как они умерли.
Когда Кхарн открыл глаза, Ангрон скрестив ноги, сидел рядом, положив локти на колени и опустив голову на уровень плеч, он наблюдал за ним. Запах крови примарха теперь ощущался не так свежо как раньше – значит ли это то, что он провел без сознания много времени? Или он просто лежал, дезориентированный во мраке? А может, кровь Ангрона сворачивалась быстрее, чем его? Кхарн подумал, что такое возможно. Он вздохнул, от чего его тело пронзила боль, и приподнялся на локтях.
– Расскажи, как вы встречаете смерть, бумажнокожий? – после того безумствующего демона, который еще недавно избивал и швырял его подобно тряпичной кукле, прохлада, сквозившая в голосе Ангрона, была потрясающей. – Отдаете ли вы приветствия, стоя на пыли? Зачитываете ли вы свою родословную, подобно высоким всадникам? Объявляете ли вы о своих прежних победах, как мы? Расскажи мне о том, что вы делаете, пока железо нагревается в ваших руках.
– Мы... – начал Кхарн, но неудобная поза вызвала судорогу у него в груди. Он заставил себя продолжить, пересиливая боль, он сел на колени, стараясь поддерживать ровное дыхание. Даже ссутулившись, Ангрон был выше Кхарна почти на пол головы.
– Клятва момента, – сказал он. – Наше последнее действие перед высадкой на поле боя. Каждый из нас приносит присягу перед своими братьями из Легиона. Клятву о том, что мы сделаем ради нашего, нашего Императора...
При упоминании этого имени Ангрон зарычал.
– ... Нашего Легиона и самих себя. Мы засвидетельствуем клятвы. В некоторых Легионах их записывают, а затем украшают ими доспехи.
– Давал ли ты, такую клятву, когда входил сюда? – спросил Ангрон.
– Нет, примарх, – ответил Кхарн, немного сбитый с толку вопросом. – Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с вами. Я вновь говорю, что никто в Легионе не поднимет на вас руку. Клятвы момента существуют для битвы.
– У вас нет никакого ритуала вызова, – пророкотала вырисовывающаяся перед ним фигура. – Ступив на пыль, вы не спрашиваете имен и не говорите своих. Нет ни приветствий, ни показывания Веревок. Так ли сражаются те, которые называют себя моими кровными кузенами?
– Да, мы сражаемся так, родитель. Мы существуем для того, чтобы истреблять врагов Императора. Мы не нуждаемся ни в чем, что не служит этой цели. Мы редко сражаемся с врагами, понимающими ценность имен, не говоря уже о приветствиях. И, простите меня, примарх, но я не понимаю, что такое «Веревка».
– Тогда как же вы показываете воинскую солидарность? – замешательство в голосе примарха казалось подлинным, но когда Кхарн начал тянуть с ответом, Ангрон метнулся вперед и ударом кулака повалил того на спину.
– Отвечай! Ты, мелкий могильный червь, ты сидишь тут и ухмыляешься мне как какой-то высокий всад... уххх, – примарх вскочил, и, вздернув Кхарна за горло, вновь бросил на спину. Пока Кхарн, трясясь, поднимался, Ангрон встал под одним из фонарей. Он обернулся, убеждаясь, что Кхарн смотрит, затем развернулся и развел руки в стороны.
Торс примарха был обнажен, покрытый огромными мускулами, широкий, тяжелый и угловатый – по задумке Императора в нем размещались утолщенные кости и необычайные органы и ткани. Легенда Астартес гласила, что Император из своей плоти и крови создал двадцать детей. И прежде чем Кхарн понял, что примарх пытается ему показать, он на мгновение задался вопросом, а знал ли Ангрон, кем он является на самом деле.
Рубцы шрамов начинались с затылка Ангрона. Они путешествовали по его позвоночнику, затем, поворачивая влево, огибали тело, заезжая на бедро и обогнув его, уходили вперед. Ангрон развернулся к свету, и Кхарн увидел, что шрамы местами сужались, а где-то снова расширялись, разрывая и уродуя кожу. Местами, под воздействием исцеляющей силы примарха они исчезли полностью. Шрамы кольцами обвивали тело Ангрона, поднимаясь по его животу, вокруг ребер, к его грудной клетке, резко обрываясь рядом с правой грудью.
– Веревка Триумфа – сказал Ангрон. Его рука двигалась по гладкой и непрерывной верхней части шрама, которая была, не так сильно изуродована. На ней не наблюдалось излеченных участков.
Кхарн подскочил – кулак Ангрона ударил ему в грудь.
– Красные витки! Ничего, кроме красных витков в моей веревке, Кхарн! Из всех нас, я был единственным. Ни одного черного витка – Ангрона снова затрясло в припадке ярости. Кхарн склонил голову, его мысли были холодны: я это начал и я это закончу, но примарх, я не знаю, сколько еще я смогу противостоять вашему гневу.
Руки Ангрона схватили его плечи, безжалостно перетирая кости и мускулы шеи, Кхарн крепко сжал зубы, сдерживая рвущийся из него крик.
– Я не могу вернуться! – издалека, сквозь боль, пришел голос Ангрона, в нем больше не слышалось ярости, но была такая мука, что боль которую испытывал Кхарн от побоев показалась ему ничтожной.
– Я не могу вернуться в Деш’еа. Я не могу поднять её землю, чтобы сделать черный виток – Ангрон отшвырнул Кхарна и упал на колени.
– Я не могу … ухх …, я должен нанести знак своего поражения, но я не могу. Твой Император! Твой Император! Я не смог сражаться с ними, и теперь я не смогу праздновать с ними!
– Прародитель, я, мы… – Кхарн почувствовал, как раскаленные жала впились в живот, исцеляющие системы начали залечивать раны – Вы – наш примарх. Ваш Легион хочет познать ваш путь, но у нас нет такой возможности. Я не знаю…
– Нет. Могильный червь Кхарн, не знаешь. На тебе нет Веревки Триумфа – Кхарн стоял, потупивши глаза в пол, но он услышал насмешку, прозвучавшую в голосе Ангрона – За каждый бой, который ты переживешь, ты удлиняешь веревку. За победу, чистый шрам. Красный виток. За поражение, если конечно останешься жив, берешь немного пыли с того места, где сражался и делаешь темный шрам. Черный виток. На мне только красные, Кхарн – сказал Ангрон, начав снова размахивать руками – но я этого не заслужил.
– Я понимаю Вас, прародитель – ответил Кхарн – Ваши братья, ваши братья и сестры – поправился он – были побеждены.
– Они умерли, Кхарн – сказал Ангрон – Они все умерли. Мы поклялись друг другу, что вместе будем стоять против армий высоких наездников. Утесы Деш’еа увидели бы, чем все закончится. Но витков в веревке больше не будет. Ни у кого из нас – его голос понизился до шепота, в котором слышалась тяжелая утрата.
– Меня не должно быть здесь. Я не должен дышать. Но я... Я даже не могу поднять пыль с Деш’еа, чтобы сделать черный виток, чтобы помнить о них. Почему ваш Император так поступил со мной, Кхарн?
Ответом была тишина. Ангрон, продолжал стоять, голова его склонилось вперед. Свет отбрасывал странные тени на его череп, бугристый от металла и шрамов.
Кхарн попытался встать, его шатало, но он пытался сохранить равновесие.
– Прародитель, это не мое дело и я не знаю, что Император ответил бы Вам. Но мы… – Ангрон поднял голову, и Кхарн вздрогнул. Глаза примарха горели, и его зубы были оскалены, но это была не улыбка, это была широкая, порочная усмешка.
– Ничего бы он не ответил и не сделал. Ты думаешь, что я бы позволил ему сделать это? Думаешь, я обманываю? – Ангрон снова пришел в движение, бродя взад вперед под светом ламп, его голова раскачивалась из стороны в сторону. – Я знаю, что случилось. Я стоял там и видел, как убийцы высоких наездников пришли к Деш’еа за моими братьями и сестрами, я знал, я знал. Оххх! – Его руки метнулись вперед, как будто пытаясь схватить воздух. – Все в позолоченных доспехах, они возомнили себя высокими всадниками, хотя их ноги были по колено в грязи, как и мои. Они направили свои сабельки на меня!
Ангрон развернулся, подскочил к Кхарну и ударом ладони оттолкнул его – Они подняли на меня оружие! На меня! Они… они … – Ангрон закинул голову назад, его ладони сжали виски, как будто пытаясь сдержать кипящие в голове мысли. На мгновение он замер, а затем, метнув свое тело вперед, впечатал свой кулак в камень за головой Кхарна. От удара каменные осколки брызнули во все стороны.
– Я его убью – сплюнул Ангрон, ярость вновь одолевала его, и он снова начал метаться из стороны в сторону. – Мои руки не смогли дотянуться до вашего Императора. Ахх, его голос раздирает мои уши, хуже, чем гвозди Мясника …– пальцы Ангрона стучали и скребли по металлу в его черепе, его пристальный взгляд пронзал Кхарна снова и снова – Уничтожу! Он такой же, как и те ублюдки разодетые в золото. Никакой пощады вашему Императору, такому же бумажнокожему, как и ты. Верни меня обратно… верни… туда, откуда он меня взял, к Деш’еа… – от воспоминаний тени на лице Ангрона стали глубже, плечи поникли, а фигура ссутулилась.
– Телепорт – понимающе сказал Кхарн – Он телепортировал Вас. Сначала на свой корабль, затем сюда.
– Возможно, что-то ты и понимаешь – Ангрон все еще двигался, удаляясь все дальше и дальше, становясь для Кхарна лишь окутанной теплым дымом фигурой в инфракрасном диапазоне. Он вскинул голову, и руки, как будто решил обратиться к зрителям на высоких трибунах. – Мои сестры, братья, я сам принадлежали высоким наездникам, они кружились над нами как стая ворон. Они как мухи гудели вокруг нас, в то время как мы проливали за них свою кровь. – Он зарычал, его кулаки со свистом рассекали воздух над его головой – И ты, Кхарн, принадлежишь Императору, который проливает вашу кровь и кидает свои сияющие золотом марионетки в бой…
Кхарн замотал головой и Ангрон это заметил.
– Ну и… – голос Ангрона загрохотал из тени, в нем слышалась вернувшаяся угроза. Звук напомнил Кхарну, насколько он слаб, что ранен и безоружен. – Кхарн считает меня лгуном. Кхарн сомневается в своем примархе, из-за своего Императора.– Ангрон выпрыгнул из темноты и приземлился перед Кхарном, его рука была занесена для удара.
– Признай это, Кхарн – прорычал он. – Скажи что это так? – поднятый кверху кулак задрожал, но не сорвался. Ангрон приблизил свое лицо, как будто собравшись укусить Кхарна. – Скажи! Скажи!
– Я видел его всего лишь однажды – вместо этого произнес Кхарн. – Я видел его на Ноув Шендак. Мир Восемь Два Семнадцать. Мир червей. Гигантские существа, обладающие интеллектом. Отвратительные. Их оружием были нити, внутри которых был металл, проводящий энергию из их тел. Я помню, вспученную нитями землю, перед тем как черви вырывались почти у наших ног. В толщину как человек, высотой, наверное, даже выше чем Вы, Прародитель. В их головах три рта украшенных дюжиной зубов. Сквозь грязь, они общались между собой, звуками похожими на крики, а иногда на шепот ведьмы. Мы нашли три системы, которые они поработили, выжгли их колонии-гнезда и преследовали их до родного мира. Но на их мире колыбели мы нашли людей. Людей потерявших человеческие черты, незнамо, сколько лет, ползающих по земле, в то время как черви скользили по болотам. Они охотились на людей, разводили их. Убивали их.
Глаза Ангрона сузились, его кулак, все еще поднятый, больше не дрожал. Глаза Кхарна были полузакрыты. Он вспоминал, как сине-белая броня Боевых псов мерцала в сумерках мира червей, вспоминал бесконечный, изматывающий нервы хлюпающий звук, когда океаны грязи под силой лунного прилива обрушивались на зубчатые камни материка.
– Вместе с нами были Железные Воины, и Пертурабо, который приземлился вместе с передовыми отрядами нападения, после того, как наши разведчики нашли зону посадки, голую и сухую. Он придумал, как насыпать и сформировать почву. Земля, которая была там, и землей то назвать было трудно, лишь грязные помои, полные токсичных осадков, достаточно глубокие, чтобы человек, который на них наступит, утонул.
– Как вы остановили их? – потребовал Ангрон. – Если вы даже не могли стоять на земле?
– Часовые с высокомощным лазерным оружием, устройства, позволяющие считывать движения в грязи, чтобы мы знали, когда они к нам приближаются, взрывчатка, которую мы закладывали в убежища червей. Чудесные земляные работы Пертурабо. Он построил траншеи и дамбы, осушил грязевые моря, заставляя червей отступить, создал землю, на которой эти несчастные люди могли поселиться. И когда черви вышли, чтобы сразится с нами, то встретили Императора и его Псов войны.
– Ты говоришь о вас? – сказал Ангрон.
– Да – кивнул Кхарн – Псы войны. XII Легион Астартес. Сделанные по вашему подобию, как ваши воины, примарх. Он видел, как мы сражались в ульях Цефика, и назвал нас так в честь белых собак, которых используют воины Йешка на севере. Он оказал нам честь, дав нам имя, примарх. Мы гордимся этим, и мы надеемся, что Вы тоже будете этим гордиться.
Ангрон прорычал, но ничего не сказал. Рука, сжатая в кулак разжалась.
– Южная окраина земляных работ Пертурабо была из камня, и очень походила на гору, это было единственное место, которое потоки грязи были не в состоянии разрушить. Когда черви увидели, что механики начали изменять лицо их мира, они собрались у пика, чтобы сокрушить нас. Они спрятались под таким слоем грязи, где их не могли засечь никакие наши приборы и подкрались к нам – речь Кхарна ускорилась, память наполнили острый, сильный запах отравленной земли и предупреждающие крики Имперских артиллеристов, когда океан грязи вспучился. Ангрон сделал шаг назад, его голова, подалась вперед, а взгляд был сконцентрирован.
– Они шли как волна – сказал Кхарн – прячась по краям земляных работ и среди оставленных рабочими насосов и землечерпалок. В течение многих месяцев мы не принимали против червей никаких решительных мер, но теперь Гхир и Пертурабо изучив тактику их предыдущих нападений, выстроили нас для контратаки. Мы закрепились на стенах акведука Пертурабо, наполовину построенный он уже закрывал собой полнеба. Мы принесли наши клятвы и подняли болтеры.
– Болтеры?
– Огнестрельное оружие. Одно из мощнейших. Оружие Астартес.
– Эмм. Продолжай. Черви подошли к земляным работам – взгляд Ангрона был устремлен над головой Кхарна, руки подергивались взад вперед, ноги переступали одна за другой. И лишь за мгновение до этого, Кхарн понял, что примарх разыгрывал оборону в своем воображении, размещая войска, прикидывая карту – Они шли как гончие на рога оленя? Глупо, это как биться о стену щитов. Скажи мне, что вы сделали?
Пытаясь сосредоточится, Кхарн закрыл глаза, он не обращал внимания на боль в израненном теле, он вспоминал.
– Их первая линия при помощи своих жвал и нитей прорвалась сквозь грязь – сказал Кхарн – и стена из их силовых дуг возникла позади нас. Грязь расходилась перед ними, а их дуги крошили камень. Волна взрывающейся земли неслась на нас. Мы пытались остановить её, минометные снаряды падали в тыл их линии наступления, гранаты крушили камень перед ними. Мы думали, что меры возымели действие, что встречная бомбардировка заставила дрогнуть их линию нападения, но они просто отвлекали наше внимание, подтягивая силы туда, где наша собственная линия обороны ослабла. Они прекратили взрывать и напали на наши слабые места. Их клинья врезались в наши ряды. Наши фланги вынуждены были выйти на грязь, по которой можно было передвигаться лишь, когда она была достаточно мелка. Их вторая и третья линии атаки, были готовы напасть в любой момент. Чтобы отбить нападение, мы должны были загнать их на камни, там у нас имелось больше пространства для маневра. Пертурабо превратил свои земляные работы в западню. Фальшивые стены, спаренные огневые точки, мертвые зоны вдоль дренажных каналов. – Ангрон одобрительно кивнул, его взгляд блуждал во мраке комнаты, будто бы он видел перед собой большие грубые стены, освещенные оранжевыми вспышками от выстрелов болтеров и сине-белым сиянием силовых дуг червей.
– Чтобы победить их, мы должны были дать им прорваться сквозь нашу оборону. Сдерживая их и одновременно меняя позиции, их заманивали туда, где ждали мы, уже готовые обрушить свои топоры. Там было много червей, примарх. – Кхарн усмехнулся. Его раны запульсировали, ожившая память запустила процессы метаболизма – Наши топоры не высыхали целый месяц. В ответ, Ангрон снова зарычал, его рука совершила быстрое двойное движение вперед и назад, как будто он взмахнул клинком над кем-то, кто ниже его роста. Только подумав об этом, натренированный разум Кхарна зафиксировал размещение ног примарха, его баланс, движения рук и плеч, и он знал, куда придется следующий удар. Оставшись в боевой стойке, Ангрон вновь обратил свой взгляд на Кхарна.
– Император. Ты рассказываешь о войне, там, в грязи, но ты еще, ни слова не сказал про Императора. Благородного, возвышающегося над вами? – голос Ангрона повысился, став уродливым и обрывистым – Он смеялся над вами, не так ли? Желал, чтобы вы проливали кровь? Признай что это так, Кхарн! – Размытым пятном он метнулся к Кхарну и ударил его по колену.
– Император – произнес Кхарн, не будучи в силах сдержать в душе улыбку – Император как золотой шторм, опустился на грязь Ноув Шендака. Когда черви уже были среди нас, он спустился с небес. Он как будто принес с собой осколок солнца, того, которого мы не видели сквозь этот грязный туман. Он, как маяк, озарил своим сиянием всю линию фронта. Его кустодианцы были как живые знамена, солдаты сплотились вокруг их, но он … – Кхарн закрыл глаза, пытаясь найти слова.
– Представьте себе, прародитель, гранату. В вашем мире использовались гранаты? Взрывчатка, достаточно маленькая чтобы её можно было держать в руке и метать.
– Оружие высоких наездников – прорычал Ангрон – недостойное война, сражающегося на горячей пыли.
– Представьте, примарх, некоего… – он искал слово, которое использовал Ангрон – некоего бумажнокожего, зажавшего в кулак гранату и ждущего когда она взорвется. Представьте, как она разорвет руку, разорвет тело! И везде, где Император сталкивался с их колоннами, с ними происходило именно это. Он не отразил их нападение, прародитель. Не победил их. Он их уничтожил. Контратаковал, и даже Пертурабо, пока выстраивал войска для финала…
– Ты уже несколько раз произносил это имя – Ангрон вырос позади его – Кто – он?
– Простите меня, прародитель, это другой примарх. Он один из первых, кого мы нашли. Я только стал Псом войны, когда известие об этом событии достигло флота, и я тогда еще не осознавал, что это значит. Только тогда, когда я увидел реакцию Железных Воинов, я понял. Казалось, что даже воздух окружающий их изменился. Они, мы и Ультрамарины, мы путешествовали вместе. Мы завидовали им. Они нашли своего кровного прародителя, своего генерала. Теперь мы нашли своего.
– Другой. Другой – Кхарн окинул пространство вокруг себя беглым взглядом. Ангрон стоял, пытаясь сконцентрироваться, его руки были прижаты к лицу, зубы скрежетали.
– Такой же, как я?
– Нет, не такой как Вы, примарх. Он ваш брат. Добившийся побед и высокого звания, как и Вы. Теперь, Железные Воины – его Легион.
– Храбрые войны?
– Достаточно храбрые – ответил Кхарн – чтобы скрываться за стенами, или сидеть в траншее.
– Стены – прорычал Ангрон – Стены могут быть сломаны.
– Так мы им и сказали, прародитель. Возможно, Вы хотите…
– Стены – прервал его Ангрон – Когда мы вырвались из пещер и шагали по камням, не по пыли, стены чуть не стали ловушкой для всех нас. У нас было оружие, которым мы проливали кровь друг друга, и оно было, не прочь попробовать вкус другой крови. Высокие наездники смеялись, они смеялись так всегда, когда свысока смотрели на нас, сражающихся в пыли. Они насмехались над нами, они понукали нас во время сражения – кулаки Ангрона хлестали воздух, как будто он пытался отмахнуться палкой от невидимых насекомых – Подбадривали нас выкриками, в то время как их мерзкие глаза следили за нами. Голоса, голоса.
– О, сделайте одолжение, чудесный Ангрон! – внезапно начал Ангрон устрашающим голосом, подражая более высокому, с мягким акцентом, певучему голосу. – Мы заключили пари, что один из дюжины врагов ранит тебя, конечно же, всего лишь один раз, но ведь ты же не откажешься оказать нам такую услугу и пролить для нас кровь? – его тон изменился, и теперь он подражал другому голосу. – Мой сын сегодня наблюдает вместе со мной, Ангрон, что с тобой? Сражайся жестче, покажи им всем! Глаза, голоса. Гвозди Мясника в моей голове… горячо… дым… в моих мыслях… – волчий оскал скользнул по лицу Ангрона. – Было хорошо сражаться без этих взглядов и голосов. Они попробовали заманить нас в ловушку, но нас это не остановило. Каждую их заградительную шеренгу, мы проходили, прежде чем они успевали её сформировать. Они были повсюду, но мы оказались быстрей.
Ангрон подкреплял действия словами, шагая размашистым шагом взад вперед, круша и нанося удары своим воображаемым врагам.
– Улыбающийся Йохура со своими цепями. Кромах, сражающийся огненной глефой. Ха! Я подарил ему первый черный виток на его веревку, и он, и я вместе жгли сторожевые башни в Хоззеане. Клестер, рассекающая своим дротиком воздух. Ты должен был видеть это Кхарн, столь быстро, и охх…– Ангрон схватился за металлические украшения, пробивающиеся сквозь гриву его волос. – Мы двигались быстро, стремительно, не прячась за стены, промедление было подобно смерти. У нас были лишь скорость, доверие и дисциплина… Без передышек, всегда вперед, желая смерти врагу, это – то, чему они научили нас… Охх, мои братья и сестеры, о, если бы мы знали, чем это всё закончится, если бы мы знали! – Ангрон упал на колени и завыл. – Они называли нас Пожирателями городов! Мы были отважны! Прочные как горы, горящие как маяки! Все Большое побережье, окрасилось кровью! Мы предали Хоззеан огню! Меахор! Улл-Чаим! – Не обращая внимания на смотрящего на него Кхарна, рыдая и плача, он вскочил на ноги – Мы разбили их на реке перед Улл-Чаимом! Перевесив полтысячи высоких наездников и членов их семей! Головы этих князьков, плыли вниз по реке как наши предвестники! Серебряный шнурок с их черепами, ахх, был намотан на мой кулак!
Гнев вновь запылал как горн. Кхарн думал отойти подальше, но отбросил эту идею. Он не успеет скрыться от Ангрона, прежде чем тот нападет. Так или иначе, Ангрон найдет его в этой комнате. И едва успев подумать, как он оказался поднятым над головой примарха, а затем был брошен на пол. От удара, каменный пол под ним раскрошился.
– Они заплатят! Они заплатят! Мы заставим их заплатить! – ревущий Ангрон, пинал Кхарна, лежащего на полу – Заплати за моих братьев и сестер! Кто за них заплатит?
Голова кружилась, ослабевший Кхарн чувствовал, как его снова подняли и бросили, ударили, схватили за горло.
– Заплати, Пес войны! Заплати! Сражайся со мной! – что-то тяжелое – кулак, а может, и нога врезалось в грудь Кхарна, задыхаясь, он распластался по полу – Встань и сражайся!
Это конец – подумал Кхарн – Я хорошо выполнил свой долг посланника, как это и подобает Псу войны.
Он попробовал встать, но не смог, так и, оставшись лежать на спине, его голос был почти не различим.
– Вы – мой примарх и генерал, Лорд Ангрон. Я поклялся, что найду Вас и последую за Вами, и я не буду сражаться с Вами. И если я должен умереть – то пусть я умру от Вашей руки. Я – Кхарн, и я склоняюсь перед вашей волей.
Пока он ждал, он потерял сознание, и очнулся лишь от боли, которая становилась все острей. Он не видел и не слышал Ангрона, но он чувствовал каменный пол под собой и прохладный воздух, наполняющий легкие. Раздался голос Ангрона, так пугающе близко, что звучал практически у самого уха.
– Ты – воин, Кхарн – сказал примарх – Я узнаю воинов, когда их вижу – Кхарн попытался ответить, но боль судорогой пробежала по его груди и шеи, когда он попробовал заговорить.
– Этот … Император – сказал Ангрон, изо всех сил пытаясь говорить тише. – Он – тот, кому Вы принесли свои клятвы?
– Мы поклялись друг другу – сумел произнести Кхарн – его именем и на его знамени – его дыхание сбилось и прошло много времени пока оно выровнялось – что мы не … поднимем оружие против Вас.
Ангрон молчал. Кхарн снова потерял сознание, и когда оно снова вернулось, Ангрон говорил.
– Такая преданность … от таких воинов …– его голос стих, исчез и снова вернулся. Его руки снова сжимали его голову – Человек, который может… человек…, к кому … ваши присяги … для него вы…
Шли минуты. Голос Ангрона снова вернулся.
– Эта комната. Я могу её покинуть? – Кхарну потребовалось мгновение, чтобы решить что ответить.
– Это – флагман Псов войны. Наш самый большой корабль. Это – инструмент вашей воли и он ждет Ваших приказов, примарх, как и мы.
Ответа не последовало, только тишина и темнота, Кхарн чувствовал, что сознание вновь покидает его, он почувствовал, что его подняли, в этот раз очень мягко, и провалился во тьму.
Они смотрели друг на друга, когда резкий стук раздался из-за двери, они растерялись, но всего лишь на мгновение. Дрейгер выступил в роли открывающего, и когда замки с клацаньем открылись, а дверь со стоном распахнулась, он был рядом. Псы войны поперхнулись и попятились, когда гигантская тень появилась на ступенях, сделала шаг и вышла на свет. Своей правой рукой примарх поддерживал Кхарна, избитого и висящего на краешке сознания.
Ангрон стоял, настороженный и напряженный как тетива, его свободная рука сжималась и разжималась. Хриплое дыхание вырывалось из его горла. Псы войны бледнели и отводили глаза под пристальным взглядом примарха, это продолжалось несколько минут, пока Кхарн не поднял свою голову и заговорил.
– Приветствуйте нашего примарха, Псы войны. Приветствуйте того, кто проливал кровь на горячей пыли и отплатил высоким наездникам за их высокомерие. Приветствуйте нашего кровного прародителя и командующего XII. Приветствуйте того, чьи воины назывались Пожирателями городов. Приветствуйте его, Астартес!
И Псы войны ответили ему. Зазвучали приветствия, их руки поднялись, салютуя ему, оголовья топоров застучали по полу. Они собрались вокруг Ангрона, который молча возвышался в центре образовавшегося круга, они кричали и приветствовали его снова, и снова. Кхарн нашел в себе силы и его дрожащий голос присоединился к голосам Псов войны.
– Примарх – еле слышно произнес Ангрон, но даже этот шепот заставил Псов войны замолчать – Я снова командующий.
– Примарх! – прокричал в ответ Дрейгер – генерал! Ваши воины были пожирателями городов, но под Вашим командованием, Псы войны будут пожирателями миров!
На мгновение Ангрон заколебался, его глаза закрылись, а кулаки сжались. Но затем, посмотрев сначала на Дрейгера, затем на Кхарна, улыбнулся.
– Пожиратели миров – медленно сказал он, словно дегустируя звуки на вкус – Пожиратели миров. Тогда, так этому и быть, маленькие братья. Вы научитесь вырезать Веревку. Мы смещаем нашу кровь, и будем братьями – На сей раз, они смотрели ему в глаза. Огромный кулак Ангрона медленно поднялся, приветствуя их.
– Тогда, идемте со мной Пожиратели Миров. Спустимся в мои палаты, и будем говорить – Ангрон развернулся и зашагал обратно в комнату.
В тишине, поддерживая Кхарна, Пожиратели Миров спускались за своим примархом, в темноту воняющую кровью.
Все звали его Убийцей Титана, но Лукреция Корвона не заботило прозвище. Он был капитаном 90-й роты XIII Легиона, и ему вполне хватало чести, дарованной этим званием.
Здесь, на Марсовой площади, Корвон стоял вместе с братьями, выжившими в боях Теневого крестового похода и разорения Калта. Они построились в десять шеренг по тринадцать воинов, ветераны и вчерашние неофиты, равно не обращавшие внимания на звания и чины. Их объединяло чувство братской близости, стиравшее границы капитулов, рот и миров, из которых они явились сюда. Нечеловечески огромные и грандиозные в полированной боевой броне, воины блистали под ярким солнцем Макрагге обновленными знаками своих побед на службе Легиону.
Корвону не раз доводилось стоять в благородном строю Ультрадесанта, но сегодня все было иначе. Молот и наковальня войны по-своему изменили каждого из его собратьев, и там, где прежде радовала глаз совершенная идентичность доспехов, теперь встречались все возможные их образцы. Некоторые ветераны даже носили комплекты брони, составленные из разных типов шлема, нагрудника и поножей. Однако, никто из воинов не мог и подумать о том, чтобы отказаться от доспехов, верно служивших им в самые мрачные дни, и мастера-оружейники тщательно и любовно очистили и починили снаряжение героев Ультрамара.
Штифты выслуги лет, нестандартное оружие, собранные своими руками доспехи – все это рассказывало о ветеранах больше, чем любая летопись их свершений. Сегодня воинам были разрешены любые причуды, лишь бы те говорили об их победах. Ведь они победили! Всё-таки победили, вопреки всему!
И сегодня их награждали за это.
Даже в столь сиятельной компании Корвон умудрялся обращать на себя внимание. Помогал, конечно, и высокий, относительно генетических братьев, рост, и массивный доспех типа III «Железный», доработанный с расчетом на сражения в вакууме, но первым бросалось в глаза нечто иное – геральдические цвета капитана. Синему кобальту пришлось уступить половину места выбеленной кости, как на броне, так и на личном знамени, тоже разделенном на четыре части. Эмблемы Девятого ордена и Девяностой роты были вполне ожидаемы, но из верхнего левого угла на собравшихся смотрел символ, явно взятый не из архивов Легиона.
Это было темно-синее кольцо, усеянное острыми лучами.
Не занятую героями часть Марсовой площади заполняли представители собравшихся сейчас на Макрагге трех легионов, Имперской Армии, и других военных сил, а на южной и северной сторонах возвышались молчаливыми стражами два «Владыки войны». Сотни тысяч жителей города столпились вокруг, наблюдая за церемонией, и миллионы макраггцев следили за ней на своих экранах. Все они молчали, весь город обратился в слух, готовясь внимать речам примархов.
Трое верных сыновей Императора заняли широкий помост под сенью массивных Врат Титана. Чуть впереди остальных, в самом центре подиума, стоял Сангвиний, возведенный в ранг Имперского Регента. Как и всегда, он сиял собственным светом, но внимательный наблюдатель мог бы заметить тень сомнения на его лице.
Речь Ангела вышла краткой, но его загадочный брат Лев Эль’Джонсон сумел произнести ещё меньше. Возможно, они просто понимали, что сегодняшний день от начала и до конца принадлежит их третьему сородичу, Робауту Жиллиману, повелителю Ультрамара и Тринадцатого Легиона. Сегодня пришел час вспомнить о жертвах, принесенных его владениями, народом и сыновьями. Слова примарха гремели над площадью – десятки имен, десятки битв, десятки героев, рожденных в ужасные времена поражений.
Сначала Жиллиман обратился к смертным храбрецам, неулучшенным мужчинам и женщинам, что противостояли врагу клинком, лазганом и иными, менее явными средствами. Среди них была учительница в схоле, сумевшая вывести триста детей в бомбоубежище, адепт с завода, проработавший десять дней подряд без единой секунды отдыха, после того, как все его коллеги бежали, и единственный выживший из сотни портовых рабочих, отважно атаковавших неприятеля своими сверхтяжелыми погрузчиками.
Все это время Легионес Астартес недвижно стояли в своих шеренгах, час проходил за часом, и тень от южного титана, на время превратившегося в гигантский гномон (1), ненадолго накрыла Корвона и отправилась дальше. Жиллиман не дошел ещё и до половины списка.
Солнце уже опускалось к закату, когда последний из смертных, поклонившись своим царственным повелителям, отошел в сторону, и оруженосец Жиллимана развернул перед примархом новый свиток. Пришло время для Ультрадесантников чествовать своих братьев, чемпионов Ультрамара. Было оглашено первое имя, объявлены славные деяния и награды за них. Прозвучало несколько личных слов от примарха, и воин обновил свои клятвы верности, преклонив колено перед тремя сыновьями Императора.
Руки Корвона сжались в кулаки, и он вспомнил ночь перед празднеством.
Благодаря Жиллиману, «ночь перед» и «ночь после» быстро стали лучшими способами обозначения времени в Макрагге. Пиры и вечеринки следовали за раздачей наград так же неотвратимо, как болты вылетали из ствола после нажатия спускового крючка. Примарх по-прежнему считал жизненно важным для своих сыновей умение смешиваться с простыми людьми, готовя себя к будущей мирной службе. Ко времени, когда закончится война.
Жиллиман не изменял себе даже сейчас, когда всем было ясно, что эта пора никогда не наступит. Думая об этом, Корвон испытывал двойственные чувства. В конце концов, война была всем, что он знал в своей жизни, но капитан все равно грустил от того, что мечта отца угасала так бесповоротно.
Вся Регия Цивитата была отдана устроителям праздника, и в её барочных залах сто тридцать героев старались смешаться с простыми смертными ультрамарцами. Космодесантники возвышались среди них, подобно взрослым, случайно забредшим в детскую комнату для игр, но, в большинстве своем, две ветви человечества неплохо проводили время друг с другом. Примархи, явно по совету Жиллимана, на торжественный прием не пришли – им не удалось бы влиться даже в самую необычную компанию.
Корвон был одет в простой, строгий мундир, но на его широком поясе висели гладий и болт-пистолет. События последних месяцев приучили воинов Тринадцатого к осторожности, поэтому сейчас у главного входа стояли готовые к бою Инвиктские стражи, а подходы к зданию и крышу совместно охраняли преценталийские гвардейцы и братья-легионеры из Первого капитула. Подобные меры обостряли грусть Корвона, поскольку он хорошо знал, как нравилось его примарху по-простому общаться с народом Ультрамара. Жаль, что пастырь все сильнее отдаляется от паствы, хоть и не по своей вине.
Сам Корвон не очень любил общаться с людьми. Точнее, очень не любил.
Но прямо сейчас с ним беседовала какая-то женщина, и капитану волей-неволей пришлось обратить на нее внимание.
—… такого героизма, — закончила она.
— Да, война порождает героев, — глубокомысленно заметил в ответ Корвон и немедленно почувствовал себя полным идиотом. — Жаль, что большинство из них погибает в безвестности.
Женщину не смутила его прямота, похоже, что она не впервые говорила с космодесантником. Честно говоря, некоторым дамам нравилось флиртовать с легионерами, хотя Корвон не смог бы объяснить, зачем им это нужно, даже если бы судьба Пятисот Миров стояла на кону. Для капитана женщины были неразрешимой загадкой ещё до вступления в ряды Тринадцатого, а после у него как-то не возникало желания изучить этот вопрос. Корвон, разумеется, понимал, что стоящая перед ним дама очень красива и привлекательно одета, но для него это не имело никакого значения.
«Теоретически: ты ведешь себя как болван. Практически: ты болван», — проанализировал ситуацию Корвон.
— Вас что-то позабавило? — спросила женщина. На её губах играла ироническая улыбка, которая могла означать всё, что угодно, вплоть до сожаления о пропадающей зазря мужественности легионера.
— Да нет, так. Вспомнилось кое-что.
Она смотрела на него снизу вверх, ожидая продолжения.
— Это, в общем, сложно объяснить вот так сразу… — неловко попробовал выпутаться Корвон. Он уже был готов воззвать к старым богам Макрагге с мольбой о спасении.
Хватаясь за соломинку, капитан протянул проходящему мимо них слуге свой кубок, глубокую чашу, сделанную специально для его огромных ладоней. Сосуд, достойный сыновей полубога. К сожалению, кувшин с выпивкой был рассчитан на бокалы смертных, и слуге пришлось почти опустошить его в чашу легионера. Хлынувшая волна напитка омыла стенки кубка, рванулась к краю и, наконец, выровнялась, покрывшись легкой рябью.
«Это совсем не похоже на ту стену крови, хлынувшую из разбитого корабля, — сдержал мрачные воспоминания Корвон. — Тут намного меньше… жидкости, начнем с этого».
— Вот это порция, — весело заметила женщина. — Если бы я столько выпила, потом целую неделю не могла бы на ноги встать.
Капитан решил, что она пытается разрядить атмосферу. Не похоже, что его поведение её отпугнуло.
— Наш повелитель по-прежнему старается заставить нас ощутить себя частью человечества, — объяснил он. — Меньший объем алкоголя не возымеет надо мной никакого эффекта, а предполагается, что я должен как следует развлечься.
Скрыть раздражение всё-таки не удалось, хотя Корвон и старался. Попробовав напиток, приятно обжигающий горло, капитан узнал в нем крепкий, выдержанный макраггский бренди. Отличный сорт, прекрасный урожай.
— И это поможет вам развлечься, господин?
— Если выпью залпом целый кувшин, возможно.
Женщина задумчиво покачала свой бокал, согревая его в хрупких ладонях. Она все ещё не притрагивалась к бренди.
— И это работает? То, что вы болтаете, пьете вместе с маленькими людьми – это помогает вам почувствовать себя одними из нас?
Корвон оглядел собрание людей и сверхлюдей, одинаково пытавшихся не думать об ужасах снаружи. Они старательно вели светскую беседу, словно небо над Макрагге уже не отливало пролитой кровью, Галактика не была разорвана на части в безумии братоубийства, а весь мировой порядок не перевернулся с ног на голову. И так, словно от их поведения здесь зависел исход войны и возвращение старых добрых времен. Всё это было таким же представлением, как и то, что людям и великанам разливали бренди из одних кувшинов, или то, что для них принесли кресла одинакового цвета и формы, и все делали вид, что не замечают разницы в их размерах.
Капитан посмотрел на женщину снизу вверх. Она оставалась всё такой же тоненькой и хрупкой. Конечно, это не работает.
— Я один из вас, — ответил ей Корвон, изо всех сил стараясь поверить собственным словам. — Мне кажется, что лучше вообще не забывать о человечности внутри нас, чем пытаться вернуть её после.
— Все знают о ваших подвигах на Астагаре, и я не думаю, что они были бы под силу кому-то из солдат-людей.
Улыбка окаменела на лице Корвона, и дама, ощутив его раздражение, постаралась тут же исправиться.
— О, нет, нет! Я имею в виду не только вражеского титана, господин. Я вообще не собиралась говорить о той истории, наверняка вас уже измучили ею.
Ещё бы.
— То, как вы помогали людям отстроиться после войны. У меня ведь семья на Астагаре, — объяснила она, и Корвон слегка поклонился в знак признательности.
— Жаль, я не смог до конца наблюдать за восстановлением, меня отозвали на Макрагг для завтрашней церемонии. Одной недели хватило, чтобы разрушить Эвритмию Цивитас, но даже сейчас, два года спустя, город все ещё не воссоздан до конца, и, боюсь, никогда уже не будет.
— Он прав, наш господин Жиллиман. — Женщина склонила голову, будто оценивая Корвона. — Вы столь же незаменимы в мирном труде, как и на войне.
— Мы стремимся к этому, — заверил капитан. — Теперь, если позволите, госпожа…?
— Медуллина, — ответила она, сделав легкий реверанс.
— Что ж, госпожа Медуллина, желаю вам приятного вечера.
Поклонившись на прощание, Корвон начал пробираться через толпу важных персон, вежливо стараясь делать вид, что идет к кому-то определенному. Разумеется, это было не так, капитан искал одиночества, путь к которому вел через высокие двери на балкон. По дороге туда Корвону приходилось отчаянно маневрировать среди множества хрупких препятствий, большую часть которых составляли неулучшенные люди. Возможно, впервые в жизни ему приходилось аккуратно двигаться в толпе.
До этого капитан уделял внимание иным способностям и умениям, например, постоянной готовности к любому повороту событий. Два года назад, когда Корвон ещё не имел представления об истинных масштабах кошмара, обрушившегося на Калт, он всё же знал о предательстве и запустил оперативный отсчет одновременно с тем, как Несущие Слово и Пожиратели Миров появились в системе Астагара.
Встретив бывших кузенов стеной огня, он нашел время поразиться тому, зачем вообще они атаковали Астагар, и столь бессмысленная трата ресурсов возмутила Корвона, чуть ли не сильнее самой измены. Он не знал тогда, что подобное безумное разрушение ради разрушения было главной целью предателей, и пытался понять, какое стратегическое или символическое значение они видят в Астагаре.
Группировка, вошедшая в систему, была сравнительно невелика – пять линейных крейсеров и корабли поддержки, как раз достаточно, чтобы разорить слабо защищенный мир. Теоретически неплохо, но разведка врага допустила серьезный просчет. Они не знали о Корвоне.
Не знали, потому что его не должно было быть там. Капитан направлялся к сборному пункту на Калте, но был вынужден выйти в реальное пространство у Астагара из-за сбоев в работе варп-двигателя на флагманском корабле. Судьба или удача? Корвон не верил ни в то, ни в другое. Он оказался там в нужный момент, и только это имело значение.
Маневры приближающегося противника говорили о готовящейся наземной операции. Что ж, прекрасно. Капитан высадил собственные войска и отдал приказ кораблям атаковать врага и отступить, не ввязываясь в затяжной бой. Успешный рейд лишил предателей пяти транспортников Армии, а небольшая флотилия Корвона отделалась царапинами на корпусах. Удовлетворенный результатом, капитан приказал своим кораблям отступать из системы, решив сохранить для будущих боев хотя бы их.
Скромные орбитальные укрепления Астагара ещё немного сократили численность предателей, прежде чем вражеский флот уничтожил их и провел подготовительную бомбардировку основных населенных пунктов планеты. Подобный выбор гражданских целей в качестве главного приоритета потряс Корвона, но, сохранив присутствие духа, он организовал отход населения столицы в убежища за городской чертой. Позже, когда враг приступил к орбитальному десантированию в Эвритмия Цивитас, на улицах уже не осталось никого, кроме шестисот Ультрадесантников и семидесяти тысяч Астагарских легких егерей.
Всё это было в его оперативном отчете. Корвон позаботился о том, чтобы в него попали все детали битвы за Астагар, даже те, в которые он сам не мог поверить.
Добравшись до дверей, капитан понял, что получил краткую передышку. Балкон, на который он вышел, выглядел грандиозно, в привычном для ультрамарской архитектуры стиле полностью окружая верхний этаж Регия Цивитас и опираясь на широкую аркаду. Повсюду Корвон замечал мягко светящиеся разноцветные фонари и жаровни с веселыми угольками, окруженные уютными диванчиками на несколько человек.
Любовь Жиллимана к деталям ощущалась даже в том, что при планировке города отдельное внимание было уделено предотвращению светового загрязнения. Ночное небо над Макрагге должны были освещать только далекие звезды.
Но их не было видно, и небеса мрачно пылали тусклой краснотой. Лишь одна звезда сияла над сигнальными огнями орбитальных станций и боевых кораблей, но в её свете не ощущалось ледяной чистоты. Это был Фарос, ложная звезда, технология ксеносов, озарявшая Макрагг из дальнего космоса.
Подойдя к балюстраде, Корвон бросил взгляд на открывающиеся виды. Во всей Галактике можно было пересчитать по пальцам города столь же совершенные, как тот, что лежал сейчас у его ног. Да, были среди них и более пышные, и, конечно, более оживленные, но ни в одном из городов Империума так не сочетались внешняя красота и внутренняя эффективность, как в Магна Макрагг Цивитас. Корвон глубоко вздохнул, наслаждаясь порядком, воплощенным в зданиях и улицах.
— Вся Галактика должна была стать такой, — произнес голос за его спиной.
Библиарий Тит Прейто присоединился к нему у поручней балкона, облаченный в полный доспех и богато украшенный пси-капюшон, бросающий тень на его лицо.
— Библиарий, — кивнул Корвон.
— Капитан.
— Что ты здесь делаешь, Прейто? Не боишься навредить планам нашего повелителя, распугав народ грохотом керамита и колдовским огнем в глазах?
— Ассасины Альфа-Легиона покушаются на примарха, Конрад Кёрз устраивает погромы на улицах города, наши бывшие собратья сжигают миры в союзе с тварями из-за завесы, а ты думаешь, что люди могут испугаться одного дружелюбного библиария?
— Значит, ты здесь охраняешь отару, — Корвон предложил Титу свой кубок, и тот аккуратно взял его бронированной рукавицей. Доспех библиария тихо гудел, пока он подносил чашу ко рту.
— Называешь меня сторожевым псом? — отпив половину бренди, Прейто возвратил кубок капитану. — И правильно делаешь, надо сказать. Мои таланты, как и умения остальных библиариев, нацелены сейчас на защиту нашего повелителя и его братьев. Три верных сына Императора собрались вместе; не правда ли, заманчивая цель для предателей? А ведь Фарос равнодушно освещает дорогу всем, как союзникам, так и врагам.
Ультрадесантники подняли глаза к ложной звезде.
— Если бы ты знал, какие ужасы гнездятся во тьме…
— Во мне им не укрыться.
— Уверен? — уточнил Прейто.
— Конечно. Да ты ведь уже проверил, не так ли?
Библиарий усмехнулся в ответ, продолжая смотреть на Фарос.
— Так. Ты тот, за кого себя выдаешь, и ты верный сын Ультрамара. Хотя тебя трудно прочесть, и сам ты говоришь немного, капитан Корвон. Закрытый на все замки, а?
— Болтовня утомляет меня. Пусть ею занимаются те, кто находит удовольствие в пустом сотрясании воздуха.
— Этими словами ты напомнил мне Льва.
— Лев – мастер хранить секреты, — покачал головой Корвон. — И, как все скрытные люди, он не позволяет своим намерениям выйти на свет, но при этом требует от остальных прямодушия и откровенности мыслей. Мне же неинтересны тайны и их раскрытие, так же, как и бессмысленные разговоры.
— Значит, для тебя эта вечеринка – неприятная обязанность?
— Верно.
— Что же, каждому свое. Постарайся только не быть слишком в стороне от остальных и смотри на вещи чуть веселее.
— Спасибо за совет, центурион, — ответил Корвон. — Но я всегда соблюдаю правила хорошего тона, как и большинство людей моего склада. Болтуны мелют языками, им некогда остановиться и подумать о том, что кто-то прекрасно себя чувствует в тишине. Чтобы сделать им приятное, мы вынуждены идти вразрез с собственными желаниями, вступать в бессмысленные дискуссии, в то время как болтуны, признаться честно, уделяют нашим ответам не больше внимания, чем вокс-система на цикличной трансляции.
Библиарий вновь усмехнулся, на этот раз громче.
— Ты шутишь, Корвон?
— Чувство юмора всегда при мне.
— Прекрасно, — Прейто немного помолчал, чуть рассеянно сжимая в ладонях балюстраду. Керамит скрежетал о камень. — Не хочу тебя задерживать…
— Говори, что у тебя на уме. Конечно, я лишен колдовского дара, но знаю, что ты не пришел бы сюда для разговора о человеческих характерах.
— Разумеется, — согласился библиарий. — Я последовал за тобой, потому что чувствовал, как ты собираешься поступить завтра, на Марсовой площади. И хотел поделиться советом, если ты примешь его.
Корвон вновь окинул взглядом город, задержавшись на габаритных огнях подъемных кранов, заполонивших Виа Декманус-Максимус. Там заканчивалось возведение грандиозного помоста для завтрашней церемонии, но капитан уже не раз задумывался, стоит ли вообще праздновать победы, когда больше ста миров Ультрамара обратились в прах.
— Неудивительно, что ты ощутил мои намерения, — пробормотал он. — Я постоянно думаю только об этом. Что за совет ты приготовил для меня, Прейто?
— Передумать.
— Не выйдет, — покачал головой Корвон. — Я уверен, наш повелитель поймет меня правильно.
— Конечно, он поймет! — воскликнул библиарий. — А вот твои собратья – вряд ли.
— Мои дела говорят сами за себя.
— Наши поступки не всегда говорят правду о том, кто мы на самом деле, Корвон, — возразил Прейто.
Капитан допил бренди и поставил пустой кубок на каменную балюстраду.
— Это меня мало заботит. Я всегда буду верен тому, что сам считаю правильным, и мне не важно, что об этом подумают люди. Доброго тебе вечера, брат.
С этими словами Корвон вернулся в зал.
Обреченный корабль получил несколько прямых попаданий и несся к земле, оставляя за собой огненный след и завывая поврежденными тормозными двигателями на нижней части корпуса. Ещё один лазерный луч прошел на сотню метров в стороне от него и обрушил многоэтажное здание, ударная волна от падения которого тряхнула погибающий транспортник. Несмотря на всю его массу, толчок оказался столь сильным, что корабль накренился ещё заметнее, но экипаж по-прежнему пытался компенсировать опасный угол мощными выхлопами из уцелевших ускорителей. Пытаясь выровнять транспортник по вертикальной оси, они направляли его над Виа Лонгиа к городскому центру, в район плотной застройки.
Корвон видел, что скорость сближения слишком высока, и шансов избежать крушения, теоретически и практически, нет. Как он и ожидал, корабль рухнул, сровняв с землей целые жилые кварталы, и с места падения по улицам умирающего города устремилась плотная волна песка и пыли.
— Докладываю о жесткой посадке вражеского титаноносца!
— Принято, сержант Филлип, — ответил Корвон по воксу. — Я как раз смотрю в его сторону.
Обожженная, темно-коричневая громада упавшего корабля возвышалась над немногими уцелевшими зданиями Эвритмии, поврежденная, но не разрушенная. Более легкие транспортники спускались к поверхности, и, хотя огненные стрелы всё так же пересекали задымленное небо, большинство из них теперь были нацелены сверху вниз. Противовоздушные установки Корвона погибали одна за другой. Просчитав в уме вероятные посадочные векторы кораблей противника, капитан открыл вокс-канал.
— Третий эшелон, выдвигайтесь на южную сторону округа Мнемзины. Предполагаю высадку основных сил. При огневом контакте, удерживайте позиции и ожидайте дальнейших распоряжений. Не наступать, иначе десант свалится прямо вам на головы!
Вокс защелкал сигналами подтверждения. Связь все ещё держалась, но скоро об этом придется забыть.
— Четвертый, седьмой и девятый взводы – за мной. Красс, выводи «Теневые мечи». Посмотрим, что там упало в центре, и, если в транспорте что-то уцелело, исправим эту недоработку.
— Теоретически, капитан, — воксировал из командного танка лейтенант Апелл, — вы, как старший офицер, должны оставаться здесь, со мной.
— Практически, — ответил Корвон, — я хочу убить парочку ублюдков своими руками.
Возражений не последовало.
— Апелл, смени позицию вместе с оставшимися взводами. Ждите моих приказов.
— Есть, сэр.
Груды камня, оставшиеся от разрушенных зданий, словно ожили. Здесь ждала своего часа половина сил, бывших в распоряжении Корвона. Зарычали многотопливные двигатели, и «Лэндрейдер» Корвона, сдав назад, развернулся и выехал из укрытия, сопровождаемый несколькими взводами космодесантников. Следом за ними показались три сверхтяжелых танка в кобальтово-синей раскраске, их гусеницы перемалывали в пыль обломки домов и сдирали остатки дорожного покрытия.
Отряд Корвона вышел на битву.
Пешие космодесантники бежали в авангарде, и группа быстро продвигалась к центру города. Опустилась неприветливая тишина, символ кратких минут между последним орбитальным залпом и началом первого серьезного наземного наступления. Все больше и больше транспортников опускались на поверхность Астагара, вздымая клубы пыли.
— Я не понимаю этой тактики, — заметил сержант Красс из башни ведущего «Теневого Меча». — Они даже не пытаются сформировать устойчивые плацдармы, а просто валятся с неба как попало. Куда они дели свою выучку?
— Засунули туда же, куда и свою честь! — сообщил по воксу боевой брат Лигустин, специалист девятого взвода по плоским шуткам.
Корвона не менее сильно удивляла небрежность атакующих предателей. На пикт-передачах из первых посадочных зон были запечатлены Пожиратели Миров, выпрыгивающие из десантных капсул, не дожидаясь своих союзников, а обтрепанные подразделения Армии, вылезавшие из своих транспортов, больше напоминали толпу, радостно несущуюся на позиции лоялистов. Потери противника были высоки, что играло на руку Корвону, а его лейтенанты умело направляли резервы XIII Легиона и легких егерей в зоны, где предатели опасно превосходили числом защитников Астагара.
Корвону волей-неволей пришлось делегировать им эту часть стратегии, ему и так приходилось одновременно отслеживать ситуацию на поверхности и на орбите. А теперь ещё и возможное появление на сцене титанов…
Объем вокс-траффика рос с каждой секундой, пока, наконец, передачи не начали непрерывно следовать одна за другой и даже перекрываться. Капитан получал отчеты о потерях, о текущих позициях своих передвижных командных центров, о положении беженцев в бомбоубежищах. Корвон, конечно, хотел бы отсечь большинство сообщений, ограничившись частотами взводов рядом с ним, но его останавливала необходимость видеть общую картину. Постепенно визор капитана заполнился тактическими данными до такой степени, что зона видимости сократилась до узкой полосы, напоминающей смотровую щель в забрале древнего рыцаря. Глабрион и Арат, его телохранители, заметили, как неуверенно ступает командир, и заняли позиции рядом с ним.
Настоящая полоса препятствий из груд разбитых машин, сожженных деревьев и разрушенных зданий заставила Красса направить «Теневые Мечи» кружным путем. Поразмыслив секунду, Корвон принял решение пересечь руины напрямую и как можно скорее выйти к титаноносцу.
— Красс, ищи выход на линию огня для своих танков. Девятый взвод, сопровождайте «Теневые Мечи», остальные за мной.
Просигналив подтверждение, пятнадцать легионеров отделились от основной группы и направились к танкам, которые, развернувшись на месте, скрылись в относительно свободном от развалин переулке.
Через некоторое время Корвон, наконец, выбрался на Виа Лонгиа, главный проспект столицы Астагара. Корабль предавших механикумов рухнул перпендикулярно ей, и километровый корпус пропахал новую улицу через пять кварталов. Нос транспортника покоился на мостовой, окруженными горами вывороченного камня, а высокая, сгорбленная верхняя часть казалась изломанной. Неуправляемая посадка перебила хребет корабля.
Сражение в городе становилось все более ожесточенным, часть пикт-каналов и вокс-передач из зоны боев уже отключились.
— Утрачен контракт с Верулом! — сообщил лейтенант Апелл. — На северном фронте сложное положение, предполагаю, что он погиб.
— Принято, — ответил Корвон. — Оцени ситуацию на месте. Передаю тебе командование подразделениями Верула.
Теперь у него осталось только два командных танка. Верна ли была его теоретическая оценка, что мобильность на поле боя окажется более выгодной, чем относительная безопасность управления войсками из бункера? Предсказать развитие ситуации оказалось невозможно, никакой опыт прежних боев не в силах был подсказать Корвону, как лучше уничтожать его собственных родичей-легионеров. Приходилось импровизировать.
Ультрадесантники осторожно подбирались к рухнувшему кораблю.
— Внимание, Красс, Апелл! Приближаюсь к транспортнику механикумов, признаков присутствия противника не наблюдается.
По развалинам Виа Лонгиа они подобрались вплотную к дымящемуся борту корабля. Оценив обстановку, Корвон решил рискнуть и обойти транспортник спереди, взяв с собой один из взводов.
Корабль лежал, накренившись примерно на десять градусов, на корпусе были хорошо видны следы жесткого входа в атмосферу и обстрела с земли. Языки пламени, лизавшие транспортник, понемногу перекидывались на близлежащие здания, но в целом вокруг царила тишина. Уцелевшие высотные дома приглушали грохот далеких взрывов и вой садящихся кораблей.
— Может, машины внутри уничтожены? — предположил Глабрион.
— Сомневаюсь, — ответил молодому воину Арат. — Я видел что-то подобное во время приведения Коралана к Согласию. Титаны там невредимыми выходили из пылающих обломков кораблей.
— Не похоже, чтобы двери…
Корвон резко поднял руку, и взвод бросился в укрытия среди развалин.
— Слышали? — спросил капитан.
Изнутри транспортника донесся громыхающий звук.
— Теоретически, двери могло заклинить, — прокомментировал Арат. — Без поддержки механикумов, единственное практическое решение для титанов – пробить дорогу наружу силой.
— Красс, приготовиться! — скомандовал по воксу Корвон. — Видишь цель?
— Никак нет, сэр, Виа Макраггиа заблокирована, мы прорываемся прямо через здания в сторону Платеа Лата!
— Вы направляетесь к Агоре?
— Да, сэр, оттуда у нас появится хороший обзор вдоль Виа Лонгиа!
— Двигайтесь так быстро, как позволит ландшафт, — посоветовал капитан. — И смотрите по сторонам во все глаза, там особо негде укрыться.
— Сэр… — начал Арат.
Двери в грузовой отсек транспортника задрожали от могучего удара изнутри.
— Отходим! — приказал Корвон.
Ультрадесантники отступали повзводно, вдоль Виа Лонгиа. Уже неподалеку от зоны падения город начал казаться странно невредимым, если не считать густого слоя пыли на всех поверхностях и выбитых стекол, хрустящих под ногами легионеров. По их следам, из брюха вражеского корабля, доносился рев, весьма подходящий пойманному в клетку дикому зверю.
— Это ведь не совсем нормально, да? — спросил Глабрион.
— Фокусы. Психологическая война, вот и всё, — уверенно ответил Арат. — Некоторые легио титанов вытворяли такое во время приведений к Согласию, рычали, ревели... Местные от этого обделывались.
— Не высовываться! — предупредил Корвон. — Красс, ты на позиции? Слышишь, что здесь творится? Мне это сильно не по нутру.
Звуки ударов изнутри слились в непрерывный грохот, словно запертый в палате скорбного дома безумец молотил в дверь, требуя выпустить его. Наконец, с визгом раздираемого металла, появился гигантский цепной кулак титана, сопровождаемый снопами искр и фонтанами алой жидкости.
Глабрион судорожно вздохнул.
— Смотрите, это же…
Остатки дверей вывернулись наружу, и водопад крови хлынул из недр корабля, омывая здания по обеим сторонам улицы. Алая стена, семи метров высотой, гонимая жестоким, звериным воем, неслась по Виа Лонгиа в обоих направлениях, пятная стены до второго этажа.
Легионеры бежали, но недостаточно проворно, и Корвона вместе с остальными сбило с ног могучим течением.
К счастью, алая волна схлынула так же быстро, как и появилась. Ультрадесантники, целиком измазанные в крови, начали осторожно подниматься на ноги там, куда их занесло потоком. Корвон попытался протереть линзы шлема, звеня пальцами латной перчатки о поверхность проводящего кристалла.
— Доложить обстановку!
— Троном клянусь… — доложил Глабрион.
Изуродованный «Разбойник», гремя безжизненными конечностями и развороченной кабиной, рухнул на Виа Лонгиа. Вслед за жертвой из сокрушенных дверей показался убийца.
Чем бы ни было это создание, назвать его титаном не решился бы никто. Ужасные изменения исказили облик боевой машины, на месте кабины возник медный череп, изо лба которого росли закрученные назад рога, проходящие над краем панциря. Создание двигалось с плавной грацией, чуждой любому механизму, длинный, гибко сочлененный металлический язык метался среди стальных зубов размером с хороший меч, а хвост из того же материала обвивался вокруг ног. Бывший «Владыка войны», очертания которого ещё угадывались в чудовище, рывком высвободился из остатков дверей, и, топча могучими ногами сокрушенного родича, с размаху врезался в постройки напротив, снеся их в лавине камня и пыли.
— Красс! — заорал Корвон.
— Все ещё не на огневой позиции, сэр!
Голова измененного титана повернулась туда-сюда, будто бы принюхиваясь. Вдруг, испустив совершенно неземной, громогласный рев, чудовище повернулось и бросилось на запад, прочь от упавшего корабля, снося на своем пути одно здание за другим.
Корвон, распростертый в грязной луже крови – последе перерожденного титана – смотрел ему вслед.
— Что сотворили эти безумцы? — не веря своим глазам, повторял Арат. — С чем мы сражаемся?
После беседы с библиарием, Корвон некоторое время пробовал наслаждаться вечером, переходя из комнаты в комнату, из залы в залу, пока не понял, что его перемещения отвечают образцу, применяемому при зачистке зданий во время боя.
В бальной зале он немного посмотрел на танцующих, в других помещениях не было ничего интересно, кроме столов, уставленных едой. Зато вокруг них, как и следовало ожидать, собралось намного больше легионеров, чем на танцах. Все присутствующие на празднестве братья знали Корвона, если не лично, то по его делам, и приветствовали капитана, кратко, но с уважением. Что касается неулучшенных людей, то Корвон вступал с ними в вежливые беседы, если не успевал убежать.
— Говорят, вы убили титана, — обычно начинали они.
— Не я, а мои люди. Мои люди убили его, и это был не титан.
Как правило, это разочаровывало собеседников, но капитан не собирался распространяться о событиях на Астагаре. Пусть другие рассказывают историю Корвона, у него не было желания хвастаться подвигами.
В какой-то момент ему попался на глаза капитан Вентан, Спаситель Калта и новый фаворит Жиллимана, увлеченно беседующий с какими-то чиновниками. Грудь космодесантника пересекала широкая орденская лента, усыпанная многочисленными наградами. Адъютант Вентана, в котором было что-то неуловимо сержантское, развлекал рядом другую группу гражданских, прямо-таки лопающихся от смеха и обожания. Корвон не отказался бы позаимствовать чуточку их таланта к ведению светской беседы.
Наконец, капитан поймал одного из слуг и, позаимствовав у него два полных кувшина бренди, опустошил их один за другим так быстро, как только позволяли правила хорошего тона. Несколько минут Корвон наслаждался приятной легкостью небольшого опьянения, пока сверхчеловеческий обмен веществ космодесантника не очистил его тело от алкоголя.
— Брат-капитан, — поприветствовал его неизвестный Ультрадесантник с сержантскими знаками различия на вороте мундира.
— Брат, — кивнул Корвон.
— Сержант Туллиан Аквила, 168-я рота, — представился незнакомец, протягивая руку.
— Лукреций Корвон, 90-я рота, — капитан обхватил предплечье Аквилы в воинском рукопожатии.
— О, я знаю, кто вы, сэр. Просто не мог не подойти и не поприветствовать вас. Я ведь знаю, что такое титаны, угодил в самую гущу их сражения в Итраке, на Калте. Ваша победа на Астагаре глубоко восхитила меня и всю роту… то, что от неё осталось, по крайней мере. Все ребята говорят, что, будь вы в Итраке, многие уцелели бы. Если бы только у нас было больше таких воинов, как вы и капитан Вентан…
Корвон поднял руку, останавливая Туллиана.
— Прошу, не смущай меня. Мы все идем в бой за Макрагг.
— Мы идем в бой за Макрагг, — машинально ответил Аквила.
— И, если ты здесь, то тоже неплохо показал себя, верно?
— Так мне все говорят, — пожал плечами сержант.
— А ты им не веришь?
Следующие слова дались Аквиле с большим трудом.
— Я сражался изо всех сил, но не надеялся, что нам удастся выжить. Я почти отчаялся. Это было недостойно того, чему учил нас примарх.
— Странно было бы не отчаяться в то время и в том месте, — спокойно ответил Корвон.
Сержант покачал головой.
— Но это означает, что завтра я буду вознагражден за свои сомнения так же, как и за победы. Это сложно принять.
— Если повелитель Жиллиман избрал тебя для почестей, будь уверен, ты достоин их.
— Возможно, но память о сомнениях останется со мной навсегда.
— Не имея сомнений, как мы сможем выстраивать и проверять надежные теории? — спросил Корвон. — Лишившись сомнений, мы погибнем от собственной самонадеянности.
Эти рассуждения явно успокоили Аквилу.
— Скажите, сэр, а вы когда-нибудь отчаивались?
Корвон смотрел на него с каменным лицом.
— Честно? Нет. Ни на секунду.
Оперативный отсчет перевалил за шесть суток. Встретив мощное сопротивление со стороны подразделений Корвона, предатели перешли к неторопливой осаде города. Необъяснимым казался их отказ от разрушения столицы Астагара орбитальной бомбардировкой, но бывшие братья по-прежнему не предпринимали ничего масштабнее вылазок, прощупывающих слабые места в обороне Ультрадесантников. Слабых мест не было.
Корвон и его старшие офицеры собрались вокруг стола в пустом бункере, с потолка которого после каждого артиллерийского удара по городу сыпались целые мешки пыли, покрывая всё и вся серым пологом. Пыль засоряла когитаторы, гололиты вместо четких изображений выдавали искрящиеся пучки ломаных линий, так что космодесантникам пришлось разжиться бумажными картами местности.
— Теоретические предложения имеются? — спросил Корвон. — Напомню условия: у нас нет собственных титанов, а тяжелым танкам за этой тварью не угнаться.
— Оно словно чует «Теневые Мечи» и убегает от них, — пояснил Апелл.
— И правильно делает, — проворчал Арат.
— У нашей бронетехники скоро будут другие заботы, — сообщил по воксу лейтенант Секст, отрезанный в городе со своими отрядами. — Разведчики доносят о готовящейся танковой атаке. После гибели Верула тяжелые транспортники противника садятся, не встречая сопротивления. Собрав силы, они смогут одним ударом положить конец осаде и прикончить нас.
— Странно, почему они не дождались подавления нашей ПВО и послали уязвимый титаноносец чуть ли не впереди всех, — указал Апелл.
— Его груз, как видишь, не столь уязвим, — тихо ответил Корвон. — Он движется быстрее любой боевой машины, виденной мной. И ещё… оно кажется совершенно неразборчивым в тех разрушениях, что обрушивает на Эвритмию Цивитас. Враг, братья мои, больше не играет по правилам, даже если это правила здравого смысла.
Горький смешок Ультрадесантников утонул в грохоте очередного, на этот раз весьма близкого, взрыва на поверхности. Осыпанные штукатуркой легионеры машинально взглянули вверх, на болтающиеся осветительные полосы.
— И как же нам прикончить этого проклятого титана без «Теневых Мечей»? — спросил Корвон.
— Это уже не титан, а что-то совсем иное, — пробормотал сержант Домициан.
— После этих… изменений, он ведет себя как животное, а не как машина, — согласился Глабрион.
— Всё так, — кивнул Арат. — Возможно, нам стоит сосредоточиться на Семнадцатом Легионе. Будем надеяться, что тварь слишком тупа, чтобы оказывать им эффективную поддержку. Сначала разберемся с предателями, потом займемся зверем, когда он останется один, и будет уязвим…
— Что ты сказал? — вдруг вскинулся Корвон.
Арат явно опешил.
— Я не хотел…
— Нет, нет, насчет охоты?
— Арат не говорил про охоту, он назвал титана «зверем», сэр, — пояснил Глабрион.
Корвон кивнул, отряхивая карты от пыли.
— Нам нужно свалить этого титана. Он – ключевая фигура в наступлении противника, если не тактически, то психологически уж точно. Похоже, эти фанатики из Семнадцатого смотрят на него как на идола, и, если титан окажется в опасности, то часть их сил наверняка, сломя голову, бросится в город спасать его. Разумеется, это кончится для них скверно. Что до самого титана, то все это время мы пытались найти практический способ его уничтожить, исходя из неверных теоретических посылов. Арат прав, это уже не машина, по крайней мере, не такая, с какими мы сталкивались прежде. Но нам доводилось убивать зверей. И мы устроим ему западню.
Его палец на карте указывал в район Форума Конора, одной из городских площадей.
— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Никто уже не обманывался видом внешних динамиков титана – чудовище обрело собственный голос. Дьявольский, оглушающий шепот, порыв гнилого ветра из разверзшегося склепа. Имя, которое скандировал этот голос, не соответствовало ни одному из идентификационных кодов «Владыки войны».
— Сейчас! — отдал приказ Корвон.
На экранах внешнего обзора его «Носорога» астагарские солдаты выскочили из укрытий и со всех ног устремились прочь от наступающей твари. Каждый из них, пробежав примерно восемьдесят метров, сворачивал в сторону и пропадал из виду, передавая эстафету следующим бойцам. Титан, явно увлеченный погоней, вертел рогатой головой, пытаясь уследить за столь мелкими целями.
— Давай, давай, давай! — подбадривал Корвон. — Он заглотнул наживку!
— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Измененный титан направил свои гигантские лазбластеры в сторону убегающих солдат, и оглушительные раскаты грома прокатились над городом, сопровождая расколовший небеса поток убийственного сфокусированного света. Вторичные ударные волны перегретого воздуха выбивали стекла в домах и переворачивали остовы гражданских машин по обе стороны улицы. Несколько солдат попали под лазерные лучи и испарились на месте, остальные были отброшены на десятки метров с раздавленными избыточным давлением внутренними органами.
— Ну же! Ну! — повторял Домициан, занявший позицию на площади Конора, приблизительно в четырех километрах от текущих координат титана.
— Он придет к тебе, — бросил Корвон. — Терпение.
Чудовище сопровождали полурота Семнадцатого Легиона и бронетанковая группа, составленная, по её виду, из всего, что попалось под руку. Предатели постоянно бубнили какие-то молитвы, от которых капитану хотелось скрежетать зубами – звук, казалось, доносился из ниоткуда и отовсюду одновременно.
Впрочем, подобный фанатизм делал Несущих Слово легко предсказуемыми. Вот и сейчас, половина из них отделилась от основного отряда, собираясь атаковать подразделение «Теневых Мечей», думая, что тем самым защитит своего идола. Но на этот раз, Корвон не собирался использовать танки для атаки на титана, напротив, они оставались на позиции и ждали предавших легионеров, марширующих прямо на их сверхмощные пушки.
План пока что работал. Увлекшись охотой, «Фелгаст» перешел на бег, обгоняя пехоту и бронетехнику поддержки.
— Сэр, он движется слишком быстро для наших смертных солдат.
— Легкие егеря, внимание! — передал по воксу Корвон. — Отступайте в точки сбора! Займите позиции для последующей атаки наземных сил противника. Ударная группа «Альфа», приготовьтесь штурмовать осадные укрепления врага в третьем квадрате, по моему сигналу.
Он повернулся к своему водителю.
— Готов, Красс?
— Так точно, сэр.
Капитан внимательно следил за сотрясающим землю продвижением титана. Тысяча метров, семьсот метров…
— Давай!
Красс навалился на рычаги, и бронетранспортер вырвался на волю из своего укрытия в витрине разрушенного магазина, сшибая бортами уцелевшие декоративные колонны. Высунувшись из люка стрелка, Корвон направил луч прожектора прямо в морду чудовища.
— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Титан разразился очередями неприцельного огня, снося здания вокруг Ультрадесантников.
— Отлично, сержант, мы завладели его вниманием!
Корвон знал, что Красс – лучший из танкистов под его началом, мастер во всем, что касалось сражений на бронетехнике, но вождение боевых машин было его главным даром. Сержант вел «Носорога» на максимальной скорости. В городах Ультрамара прокладывали широкие и прямые улицы, но Виа Палатина несколько сузилась с тех пор, как по её краям начали рушиться здания, а оставшееся свободное пространство занимали остовы гражданского транспорта.
Корвон жестко врезался грудью в обод люка, когда Красс на полном ходу протаранил выгоревший дотла трамвай, уклоняясь от выпущенной титаном ракеты. Чудовище, разгоняя густой утренний туман, безудержно гналось за ними, сокрушая на своем пути колоннады, украшавшие Виа Палатина.
Впереди лежал Форум Конора, огромная рыночная площадь, вымощенная мрамором, узоры которого скрывались под толстым слоем пыли. На каждом углу возвышались прекрасные статуи давно умершего короля-воина, давшего ей имя, и широкие спуски вели вниз, к подземной развязке магистралей. Если бы «Фелгаст» следовал элементарным тактическим нормам, то никогда бы не решился войти в столь опасную зону.
Но для чудовища, в которое превратился «Владыка войны», тактические нормы не имели смысла.
Копье света вонзилось в бок «Носорога» в тот самый момент, когда его гусеницы уже коснулись площади, и бронетранспортер отбросило на тротуар, где он и замер, врезавшись в один из окружавших площадь пассажей с магазинчиками. Взревев, титан замедлился и начал осторожно приближаться к своей жертве.
Выругавшись, Корвон нырнул внутрь «Носорога». Языки пламени вырывались из водительского отсека, Красс тихо стонал, зажимая рану на шее.
— Отстегни ремень! — скомандовал Корвон. — Семнадцатый взвод, заманивайте титана на площадь. Выполнять!
Выбив боковую дверцу, капитан вытащил Красса наружу, и, обернувшись, увидел, что «Фелгаст» смотрит на них, выступая из тумана подобно монстру древних легенд. Корвон готов был поклясться всеми старыми богами Макрагге, что медный нос чудовища принюхивался к Ультрадесантникам.
Рубиновый лазерный луч вонзился в пустотные щиты титана, заставляя их покрыться какой-то маслянистой рябью. Стреляя на ходу, зверь развернулся, отыскивая источник возможной угрозы, и Корвон использовал краткую передышку, чтобы оттащить раненного сержанта за одну из рухнувших колонн.
Гигантская нога титана вступила на площадь, накрывая её своей тенью.
— Сейчас! — выкрикнул капитан в вокс-канал.
Вспышки взрывов расцвели по краям площади, и по броне Корвона простучали дождем куски феррокрита. Капитан, пряча голову, старался прикрыть своим телом Красса, и возможно, спас его, приняв спиной особенно крупный обломок. Индикаторы угрозы на экране визора тут же взлетели в красную зону, а в наушниках шлема зазвенели сигналы тревоги. Движениями зрачка Корвон заглушил их один за другим, одновременно анализируя урон. Пострадала силовая установка его доспеха, из трещины в левом теплоотводнике хлестал охладитель, и отмечающие его уровень полоски на визоре уже упали до опасных отметок.
Наконец, дождь из обломков прекратился, и капитан смог поднять голову.
Странные динамики «Фелгаста» трубили во встревоженном унисоне с новым голосом титана. Стабилизаторы выли, сопровождая дерганые повороты корпуса, пока чудовище пыталось восстановить равновесие. Мучительно медленно, титан кренился к земле, не находя прочной опоры для многотонных ступней.
Взрыв обрушил часть площади Конора, открывая свету многочисленные слои подземных строений, в которых увязла одна из ног рычащего от ярости, щелкающего медными челюстями «Фелгаста». В гневе он разряжал орудия, сокрушая грандиозные здания Администратума по краям Форума. Корвон напряженно следил за падением титана.
Вдруг металлический хвост чудовища метнулся по площади, взметая бурю пыли и обломков, и, щелкнув кнутом, обвился вокруг постамента статуи короля Конора, поблизости от Корвона. Памятник сдвинулся с места, прополз чуть вперед … и замер. «Фелгаст», зависший над пропастью, начал постепенно выпрямляться, и из его механического нутра загремел демонический хохот.
— Не высовывайся! — приказал Корвон сержанту Крассу, пристегивая болтер к бедру на магнитный замок. — Взвод «Калорем», держать позицию, остальные ко мне!
Космодесантники один за другим выбегали из укрытий. С тыла, со стороны Виа Палатина, доносились звуки перестрелок – отделения поддержки «Фелгаста» приближались к площади, пробиваясь через заграждающие отряды лоялистов.
— К статуе! К статуе! — кричал Корвон.
Он и сам несся к ней изо всех сил, набирая скорость, кажущуюся немыслимой для воина в тяжелой броне. Не замедляясь ни на миг, капитан с разбега врезался в пьедестал и на секунду ослеп, когда экран визора покрылся шипящими помехами. Тут же вновь взвыли сигналы тревоги, остатков охладителя уже не хватало для поддержания температуры внутри доспеха на безопасном уровне. Корвон не обращал на них внимания, рассчитывая, что отделается в худшем случае тепловым ударом.
— Навались, братья!
Другие Ультрадесантники врезались в статую, толкали её, кряхтя от напряжения, их сабатоны скользили по обломкам на краю площади. Брат Весторий, с гладием в руке, в прыжке ухватился за хвост монстра и начал рубить ребристый сплав металла и плоти. Из появившихся ран брызнул расплавленный металл, заливший визор Вестория, но он не останавливался.
— Толкай! — надрывался Корвон. — Толкай!
Вокруг статуи уже не осталось свободного места, поэтому прибежавшим последними Ультрадесантникам приходилось упираться в спины боевых братьев, или подсовывать им под ноги большие обломки колонн в качестве упоров.
— Толкай!
Выстрелы из легкого оружия уже звучали на самой площади, на броне легионеров начали вспыхивать искры рикошетов, сопровождаемые дикими воплями солдат из отрядов поддержки XVII Легиона. Арьергардные взводы Корвона выдвинулись наперерез противнику, ведя огонь из болтеров, и влажные хлопки разрывов масс-реактивных снарядов гулко зазвучали в тумане. Интенсивность неприятельского огня указывала на то, что численность противника выше, чем предполагал Корвон.
— Толкай!
Статуя покачнулась, и несколько легионеров от неожиданности потеряли равновесие.
— Пошло-пошло! — радостно закричал кто-то из задних рядов. Вокс Корвона терзал его уши какофонией запросов от, казалось, каждого лоялиста на Астагаре, но у капитана просто не был сил отвечать им.
— Толкай!
Оскверненный титан все ещё пытался выбраться из западни, отчаянно дергая свободной ногой в поисках надежной опоры. Медлить было нельзя. Несколько Ультрадесантников, откопав в развалинах длинную балку, с размаху воткнули свою добычу в появившуюся щель между краем пьедестала и покрытием площади.
— Навались на рычаг! — хрипел Корвон. — Ну, разом!
Статуя опрокинулась с диким скрежетом, и король Конор, свергнутый с рухнувшего пьедестала, раскололся о каменные плиты на площади своего имени.
Лишившись последней опоры, «Фелгаст» издал жалобный вой и повалился наземь. Оказавшись между неровным краем проделанной взрывом ямы и корпусом самого титана, его пустотные щиты схлопнулись в треске разрядов, от которых заискрились мечи и силовые доспехи Ультрадесантников. Колосс рухнул, пробив несколько уровней подземных строений, его усыпанные орудиями руки безнадежно застряли в развалинах, а медный череп оказался на одном уровне с площадью.
Они повалили титана.
Одна из ног монстра, вывернутая под неестественным углом, торчала сзади, другая глубоко ушла под землю. Судя по надсадному вою механизмов, он все ещё пытался выбраться, но безуспешно. Хвост «Фелгаста», бешено метавшийся по площади, сбил с ног троих космодесантников и с жутким хрустом впечатал их в развалины.
— Отойти от хвоста! Приготовиться к отражению наземной атаки!
В клубах пыли Корвон заметил движение теней со знакомыми очертаниями. Приближалась вражеская бронетехника, но это мало беспокоило капитана – на узких улицах она скорее была мишенью, чем угрозой. Теоретическая неподготовленность, практическая слабость и общий идиотизм XVII Легиона очень четко проявились в последние дни. Подтверждая мысли Корвона, передовой танк Несущих Слово подставил бок бронебойной ракете и замер, полыхая огнем из люков. Погибшая машина надежно перегородила остальным дорогу к площади.
Во мгле появились и другие тени – легионеры в силовой броне. Вот их уже не стоило сбрасывать со счетов, но, самое главное, они теперь были здесь, а не оставались снаружи, пытаясь выкурить Ультрадесантников. План Корвона работал, враг втягивался в городской бой.
— Взвод «Калорем», уничтожить цель! Уничтожить, немедленно!
Отряд тяжелой огневой поддержки вышел из укрытия во внутреннем дворике, с противоположного бока поверженной демонической машины. Её глаза из бронестекла, под низкими медными бровями, обжигали ненавистью приближающихся легионеров, орудия на панцире бесполезно ворочались, а громадная челюсть лязгала по земле, словно пытаясь укусить.
Пятеро космодесантников нацелили в голову чудовища громоздкие мелта-пушки, выставленные на максимальную мощность. Рев расплавляющего металл оружия оглушил Корвона на другой стороне площади.
Титан завопил, и Ультрадесантники выстрелили снова.
— Машины от боли не кричат, — заметил кто-то.
Вопль затих, «Фелгаст» корчился в яме, заглушая звуки боя грохотом своей агонии. Движением зрачка Корвон подключился к пикт-потоку со шлемов взвода «Калорем», и его глазам предстала остывающая лужа расплавленной меди на месте головы титана. Не было видно ни следа принцепса или модератусов, как и кабины управления – только жилистая органическая масса, пронизанная бесформенными полосами металла. Корвон отключил изображение.
— Хорошо сработано, — сказал он, вытаскивая гладий. — Выдвигаемся к восточной стороне площади. Приготовиться к атаке Семнадцатого Легиона. Ударная группа «Альфа», начинайте штурм. Мы идем в бой за Макрагг!
— Капитан Лукреций Корвон! Девяностая рота, Девятый капитул. Выйти из строя!
Корвон подошел к помосту. Он не ведал страха, но собрание полубогов кого угодно привело бы в замешательство, и особенно тяжело было не отводить взгляда от прекрасного и грозного облика Сангвиния.
Дойдя до края ковровой дорожки, на последней ступени к подиуму, капитан преклонил колено перед своим господином.
— Подними глаза, капитан.
Корвон с трудом исполнил приказание.
Робаут Жиллиман смотрел на него с теплой отцовской гордостью.
— Для тебя, сын мой, уготованы великие почести.
Примарх протянул руку, забирая с бархатной подушки лавровый венок, так искусно выкованный из металла, что, казалось, он был сплетен из свежесрезанных листьев.
— Венок Вызова! — провозгласил Жиллиман, подняв его над головой так, чтобы видел весь мир. — Одна из высочайших наград Легиона вручается Убийце Титана, спасителю Астагара, капитану Лукрецию Корвону!
Его сын склонил голову, и примарх опустил на нее венок, с легким щелчком магнитного замка обхвативший шлем капитана.
— Я разделяю эти почести со своими людьми, повелитель, — сказал Корвон.
— Ты хорошо руководил ими, капитан. Награждая тебя, мы награждаем их всех.
В воздухе повисло ожидание, сменившееся напряженным молчанием.
— Ты ничего не забыл, капитан? — спросил, наконец, Лев.
— Что именно, мой господин? — поинтересовался в ответ Корвон.
— Все, награжденные до тебя, обновили затем свои клятвы Легиону и Империуму. Сделаешь ли ты то же самое?
— Нет, мой господин.
Всем собравшимся показалось, что мир затаил дыхание.
Лицо Эль’Джонсона окаменело. Сангвиний с интересом смотрел на происходящее.
— Так ты, значит, предатель? — уточнил Лев.
Корвон вытащил гладий, и космодесантники на подиуме немедленно взяли его на прицел, но Жиллиман жестом остановил их. Капитан держал меч высоко над головой, плоской стороной клинка на раскрытых ладонях.
— Я не стану обновлять свои клятвы, господа мои, ведь обеты Ультрадесантника вечны и неизменны. Я не желаю, подобно моим бывшим братьям-предателям, отказываться от торжественных обещаний. Я уже присягал служить Империуму, Императору, Легиону и всему человечеству, и во исполнение этих клятв, вы, господа мои, вправе приказывать мне и моему мечу, пока смерть не освободит меня от данного слова. Вы просите меня обновить то, что не нуждается в обновлении, ибо Ультрадесантник клянется раз и навсегда. Принеся обет вновь, я признаю, что в моей прежней клятве была неточность, имелась слабость, но это не так. Слабости нет, ни в моей руке, ни в моем разуме, ни в моем слове. Я – Ультрадесантник, и я иду в бой за Макрагг, и за Императора, и так будет впредь, ибо я дал слово. И мне не нужно делать это вновь.
Размеренные хлопки облаченных в броню рук прервали последующее молчание. Жиллиман, сам Жиллиман, аплодировал речи Корвона.
— Отлично сказано, сын мой, отлично сказано!
— Это дерзкие слова, брат, — недовольно заметил Лев.
— Благородные слова, — возразил Жиллиман. — Капитан Корвон, верни меч в ножны.
Лауреат выполнил приказ отца, и примарх положил руку ему на плечо.
— Поднимись, сын мой. Встань лицом к лицу со своими братьями.
Обернувшись, Корвон взглянул на собравшихся воинов верных Легионов. Он вспомнил, что Прейто говорил ему прошлой ночью, и понял, что за бесстрастными визорами шлемов могут скрываться лица братьев, недовольных его поступком. Его это по-прежнему не заботило.
— Вы слышали его речь, воины Тринадцатого? — спросил Жиллиман. — Внемлите ей, ибо она истинна. Честь нашего Легиона останется безупречной! Мы идем в бой за Макрагг!
Ответный возглас раскатами грома пронесся над Марсовой площадью.
— Вернись к своим братьям, Лукреций.
— Стой! — произнес вдруг Лев, и Корвон обернулся к нему.
— Мне известно, что традиции Тринадцатого Легиона позволяют капитанам самим выбирать геральдические символы и цвета, но твой личный знак, по нынешним временам, кажется несколько… вызывающим. Могу ли я узнать, почему ты по-прежнему носишь его? — спросил примарх.
Слова Эль’Джонсона отозвались в голове Корвона проблеском полузабытых образов. Эйдетическая память космодесантников была чудесным даром, но взимала с них высокую цену – все воспоминания, приобретенные до восхождения в ряды Легиона, тускнели и рассыпались осколками. Ещё одна ирония в жизни, и без того полной невеселых шуток, заключалась в том, что Корвон легко мог вспомнить любую виденную им смерть боевого брата, любой кошмар войны, с полной, болезненной четкостью. При этом воспоминания детства, того краткого времени, когда капитан был полноценной частью защищаемого им человечества, обратились чередой выцветших картин, смутных и неясных.
Но именно их Корвон ценил превыше всего, а одно в особенности.
Двор в поместье его отца, сто двадцать лет тому назад. Хлопают на ветру флаги цвета выбеленной кости, гордо несущие эмблему Дома Корвонов – кольцо, усеянное острыми лучами, стилизованное темно-синее солнце, сверкнувшее из-за облаков.
Его отец станет последним, в чью честь развевались бело-синие флаги. Лукреций – его единственный сын, и другим уже не суждено родиться.
При всех недостатках естественной памяти, она скрывала в себе чудеса, на которые не был способен холодный, математически точный разум легионера. Вот и сейчас, Лукреций с необъяснимой живостью ощутил, как ветер играет его волосами, как обнаженные руки покрываются мурашками – осень в тот год вышла прохладной, и вихри, задувавшие с гор, несли в поместье дыхание вечных снегов. Нечто глубоко человеческое было в том, как пробуждалось это воспоминание, нечто такое, что почти безнадежно терял каждый легионер после своего вознесения.
Его отец, гордый отпрыск древнего и могущественного рода, стоял перед ним на коленях. До этого дня Корвон никогда не видел ничего подобного, даже на старых пиктах, запечатлевших возвращение Саластро в лоно Пятисот Миров.
— Сын мой, Лукреций, ты покидаешь нас, и об этом я скорблю.
Отец обхватил Корвона за плечи, и в его голосе появились дрожащие нотки.
— Но я горжусь тобой. Даже зная, что род наш прервется, я горжусь тобой.
Мальчик не мог вымолвить ни слова. Да и что ему было говорить? Как он мог быть сильным и храбрым для далекого Императора, если его отец, самый могучий из людей, плакал, прощаясь с ним?
Корвон-старший смотрел в глаза сына, словно пытаясь отыскать там лицо человека, которого ему не суждено будет узнать. Лукреций знал, что запомнит этот миг до самой смерти – теплые руки отца на детских плечах, холодные пальцы ветра на коже.
Прошла вечность, и, последний раз обняв сына, отец поднялся с колен.
— Иди же, Лукреций. Гордись своей участью, но, что бы ни сталось с тобою, помни, кем ты был!
— Даю слово, отец, — ответил мальчик. — Клянусь никогда не забывать!
Отец улыбнулся. Никогда в своей жизни, ни прежде, ни после, капитан Лукреций Корвон не видел улыбки печальнее.
Воспоминание померкло. Другой отец держал руку на его плече, облаченном в броню.
Ему непросто было смотреть в глаза Льва, из темной глубины которых веяло опасностями дикого леса, и все же Корвон не опускал взор.
Эль’Джонсон и Сангвиний обменялись краткими удивленными взглядами.
— Итак, капитан, что же означают цвета и символы на твоей броне? — повторил Лев. — Почему ты носишь их?
— Все очень просто, мой господин.
— Неужели?
— Потому что я дал слово, — ответил Корвон.
Поклонившись в пояс, он сошел с подиума, а за его спиной уже выкликали имя следующего героя.
Мир Тераталион назывался так из-за разновидностей драгоценных камней, найденных в его экваториальном поясе под горами из меди и железа. Эти переливающиеся зелено-оранжевые камни добывали, гранили и полировали еще во времена долгого межзвездного безмолвия, до того, как Сам заявил о себе. Ими украшалось главное сокровище планеты – книги.
Ведь Тераталион был миром слов. Здесь сверялись, анализировались, комментировались и каталогизировались собранные документы на тысяче человеческих языков.
Миром-библиотекой назвали его позже. Местом, где объединялось знание под благородным руководством далеких повелителей Просперо. На протяжении сотни лет после включения планеты в Империум магистры в ярко-красных доспехах были частыми и желанными гостями, побуждаемые любопытством или командируемые их почитаемым примархом в поисках бесчисленных фрагментов знаний. Но нужды Великого крестового похода привлекали все больше воинов XV Легиона из разбросанной Проспериновой империи, и визиты постепенно сокращались, пока, однажды, не прекратились полностью.
Во время новой изоляции временные повелители мира не сильно волновались и не искали особых объяснений случившемуся. Галактика стала безопасной для исследований, поэтому неутомимая работа Тераталиона шла безостановочно. Они знали, что Легионы со временем вернутся, так как было широко известно, что космодесантники не оставляют дела незавершенными.
В этом смысле временные правители были, конечно, абсолютно правы, за исключением того, что корабли, в конце концов, прибывшие от точки Мандевилля в 007.М31 по имперскому летоисчислению и рассеявшиеся по местной системе были не стройными и великолепно украшенными внутрисистемными скороходами XV Легиона, но серыми огромными левиафанами.
Более того, прибыла не всего лишь флотилия, но целая боевая группа. И когда боевые корабли заняли позиции над смехотворно слабой орбитальной защитой Тераталиона, даже самые доверчивые смотрители планеты встревожились.
Они отправили сообщения на флагманский линкор – колоссальное чудовище типа «Глориана» с тактическим обозначением «Стойкость», но ответа не получили. Спешно были отправлены приказ о приведении в боевую готовность оборонительной сети, но к тому времени даже этот шаг оказался слишком запоздалым.
Мирное население Тераталиона никогда не сталкивалось с полной огневой мощью флота Легиона, поэтому их было сложно упрекнуть в незнании последствий. И когда началась бомбардировка, от которой побелели небеса и испарились облака, они продолжали смотреть на небеса. Рельсовые ускорители уничтожили внешнее кольцо обороны, а затем прицельные удары лэнсов разрушили все узлы управления в северном полушарии. Дождь зажигательных снарядов час за часом беспощадно поливал городские центры, едва ли оставив камень на камне. То немногое, что уцелело, было выжжено дотла стеной огня.
Книги пылали. Изолированные в вакуумных камерах тысячелетние тома обращались в прах, как только разбивались оболочки из армостекла. Архивы превратились в раскаленные туннели, в которых незаменимые творения рассыпались в клубы пылающей пыли.
Когда бомбардировка, наконец, стихла, немногие выжившие медленно выползли из тех убежищ, что смогли найти. В ушах звенело, а глаза слезились. Какое-то время им казалось, что произошла ужасная ошибка, и худшее осталось позади, а нападавшие, удовлетворившись совершенным апокалипсическим разрушением, причины которого по-прежнему были совершенно неясны, направятся к следующей цели.
Но затем затянутое дымом небо рассекли грязные конденсационные следы десантных капсул. В только что истерзанную поверхность Тераталиона врезались грозди адамантиевых капель, извергавших отделения космодесантников в светло-серых доспехах. Приземлялись все новые и новые подразделения, и вот уже целые батальоны воинов шагали в стремительно отравляемой атмосфере, их лица скрывали скошенные шлемы с решетками. С ужасающей эффективностью космодесантники прокладывали путь от одного разрушенного квартала к другому.
Они не задавали вопросов и не выдвигали требования. Когда по разрушенным городам прокатились грозовые валы, и по неостывшему металлу забарабанили капли насыщенного кислотными оксидами дождя, на выживших обитателей Тераталиона, словно на диких зверей началась охота.
В Гериядхе, некогда пятом по численности городе планеты и родине фонтанных садов и рощ атласных деревьев, концентрация сил космодесанта была самой высокой. На главном бульваре, превратившемся в котлован из дымящихся рокритовых обломков, сам воздух замерцал и раскололся, испуская неоновые дуги. Змейками закружилась пыль, покатились каменные блоки. Вдруг вспышкой возникла серебристая сфера, внутри которой извивались темные энергии. Раздался резкий треск, от которого рассыпалась хрупкая оболочка шара, и по развалинам разлетелись ее осколки.
В центре стояло восемь фигур. Семеро тут же шагнули наружу, подняв длинные косы. Толстые доспехи были иссечены и опалены, словно их хозяева только что вышли из яростной битвы против более стойкого врага, чем мир-библиотека был в состоянии призвать.
Восьмой возвышался даже над этими гигантами. С поверхности древнего доспеха, покрытого ржавчиной и глубокими, оставленными мечом зарубками, поднимались варп-испарения. Из-под капюшона белого савана блестели желтоватые глаза, худое лицо окружали трубки дыхательной маски и склянки питающего механизма. У него было обеспокоенное выражение лица, хотя на планете не было никого, кто мог бы навредить ему. Пальцы дернулись, когда он поднял огромную косу в боевую позицию.
Вдалеке гулко потрескивало пламя, прерываемое глухими выстрелами болтеров. Над разрушенным городским пейзажем проносились порывы горячего ветра, подпитываемого бушующим в опустошенных жилых шпилях пеклом.
Примарх Мортарион шумно вдохнул задымленный воздух Тераталиона и окинул взглядом бульвар.
– Найдите его, – проскрежетал он.
Семьюдесятью годами ранее на расстоянии в полгалактики от Тераталиона занятый делами Малкадор Сигиллит услышал сигнал тревоги. Первый лорд Терры всегда был занят, так как гражданские дела расширяющегося Империума были не по силам одному человеку.
В определенном смысле он, конечно же, был гораздо больше, чем один человек. Малкадор был отклонением, так же как и все могущественные создания галактики. Случайное колебание в психических волнах, аномалия среди квадрильонов, что составляли разрастающуюся массу человечества.
Тем не менее, ему не удалось избежать бремени всех империй. Место одного подписанного указа занимали следующие девять. С каждым приведенным к согласию миром возникали новые потребности в итераторах, культурных ассимиляторах, летописцах, терраформерах, торговых договорах. Первый лорд взглянул на длинный список поступивших дипломатических коммюнике, и его древнее сердце упало.
Поэтому мигнувший на дисплее срочный вызов стал для него желанным.
– Милорд, – раздался голос из бусины в воротнике, предназначенной для неотложных сообщений. – Милорд, он здесь и отговорить его не удастся.
Малкадор встал из-за старинного письменного стола и протянул руку к посоху с навершием в форме орла.
– Понятно. Я скоро буду у вас.
Он быстро прошел через личные покои и вышел в коридоры Императорского Дворца. Придворные и государственные служащие уступали ему дорогу, то ли не представляя, кто он и не желая встречаться с ним взглядом, то ли хорошо зная его, и поэтому не осмеливаясь смотреть ему в глаза. Тихо ступая в обуви с мягкой подошвой, Малкадор миновал колоннады с картинами, оранжереи и библиотеки.
Постепенно группы неаугментированных придворных исчезли, сменившись представителями Механикума и Легио Кустодес в красном и золотом цветах соответственно. Никто не преграждал ему путь – на подземных уровнях все знали имя Малкадора и что означал его простой посох с аквилой.
Он добрался до уровня раскопок, и ему навстречу поспешил вызвавший его чиновник с виноватым выражением лица.
– Прошу прощения, милорд, – начал служащий.
– Все в порядке, Сефел, – ответил Первый лорд. – Где он?
– Во внешнем портале.
– В таком случае тебе следовало вызвать меня раньше.
Малкадор заторопился, не обращая внимания на возвышающиеся вокруг него своды, тихий рокот машин и вспышки сварочных аппаратов. Температура воздуха повысилась. В скором времени регент Империума, переступая через извивающиеся под ногами кабели в бронзовой оболочке, оказался среди голых камней, на которых все еще оставались следы от буров.
Малкадор нашел его внутри первых врат. Через эти темные арки разносился грохот макромолотов. Он, погрузившись в раздумья, пристально смотрел на незаконченный портал.
Первый лорд остановился рядом, проследив за его взглядом. Восьмиугольные врата достигали трехсот метров в поперечнике и были усиленные адамантиевым поясом, а по периметру покрыты рунами Древней Земли.
Через эти врата мог пройти титан. Возможно, в свое время, так и случится.
– Для чего они? – спросил гость.
Вопрос казался преждевременным. На завершение портала потребуются десятилетия. Его громадная конструкция выходила просто на голую скалу. Это была дверь в никуда, созданная ценой колоссальных затрат и в условиях абсолютной секретности.
– Почему ты здесь, Мортарион? – спросил как можно мягче Малкадор.
– Для чего они? – повторил примарх.
Первый лорд положил сухую руку на спину Мортариона, собираясь выпроводить его, но при этом прекрасно понимая, что того не стоит подталкивать.
– Пойдем со мной. Нам надо поговорить.
Примарх сердито взглянул на него, на обезображенном токсинами лице отчетливо читалось презрение.
– Однажды, старик, – сказал он, сжав кулак, – один из нас заставит тебя глотать пыль. Возможно, это буду я.
– Ты, несомненно, прав. А теперь, пожалуйста, уйдем отсюда.
– Почему? Врата опасны?
Малкадор не взглянул на них. Ему это никогда не нравилось.
– Пока нет, – ответил регент.
Лермента не бросилась тут же бежать. Как только она увидела подтверждение первых авгурных данных, то сразу поняла, что это конец. В качестве одного из высокопоставленных чиновников архивного отдела администрации она была посвящена в недоступные другим дела, хотя сегодня поняла, что не находила в этом никакого удовольствия.
Женщина быстро спустилась по главному статистическому шпилю, миновала многочисленные ряды книжных шкафов, позволив себе мимолетный приступ сожаления, глядя на исчезающие во мраке названия книг. К моменту, когда зазвучали сирены предупреждения, Лермента вышла наружу. Она посмотрел вверх, словно знала, что может увидеть корабли, которые занимали позиции над планетой. Утреннее небо было обычного для сезона десятины тускло-зеленого цвета. Как и многое на Тераталионе, оно всегда отличалось редкой красотой.
Сейчас ее стерли окаймленные пламенем грозы, проливавшие кислотные слезы. Все смердело кордитом вперемешку с запахом раскаленного металла, свойственного плазменным разрядам. Женщина кралась в тени разрушенного медицинского блока, коченея от холода даже среди пожара. Сильный ветер трепал прилипшую к телу одежду научного сотрудника.
Лермента видела истребительные команды космодесантников, продвигающихся через городские зоны и уничтожающих выживших с пугающим мастерством. За исключением хруста сапог по костям и грубого лая их огромных болтеров, воины не издавали ни звука.
Они не пугали ее, но вот остальные люди от страха сходили с ума. Те, кто продолжали бежать к границам города, наверняка надеялись, что у них появится шанс, если они смогут выбраться из зон высадки.
Лермента следила за ними из своего жалкого убежища. Люди шли на поводу своих инстинктов, хотя из-за этого становились ужасающе легкими мишенями. Она могла только наблюдать за тем, как мужчин, женщин и детей расстреливали, вырезали или же давили гусеницами танков, доставленных огромными грузовыми судами. Тераталион был домом для миллиардов людей, и даже Легионес Астартес понадобится время, чтобы выследить их всех.
Она шла, пригнувшись и прижимаясь к остовам уцелевших зданий. Нагретый рокрит обжигал через подошвы сандалей. У женщины не было плана. Когда всю планету разрывали на куски, возможностей что-нибудь придумать было очень мало, и все, что оставалось – животное желание чуть дольше оставаться живой.
Лермента отправилась на юг к старому руслу реки, где находились промышленные бункеры для торговли драгоценными камнями. Строения соорудили из пластали и адамантия, благодаря чему они выдерживали температуру плавильных печей, так что некоторые из них должно были быть целыми. Пробегая между участками пустотелой стены, Лермента чувствовала, как короткими и быстрыми ударами стучит в груди сердце.
Она так погрузилась в выбор маршрута, что слишком поздно услышала звуки шагов. Выругавшись про себя, она сделала то же, что и остальные – бросилась бежать. Оборачиваться женщина не стала.
Возможно, они не увидели ее. В таком случае у нее был шанс выбраться отсюда, пробираясь в тени зданий.
«Возможно, они не увидели ее».
Абсурдность мысли вопреки тому, что она предвещала, позабавила женщину. Они же космодесантники. Они слышали и видели все. И все же Лермента продолжала бежать, задыхаясь в насыщенном пеплом воздухе и петляя через руины заводского склада. Она резко повернула за угол, заскользив на мокрых от дождя камнях.
Перед ней уходила вдаль длинная аллея, вдоль которой тянулись пустые оболочки механизмов.
В дальнем конце Лермента увидела его.
Он был огромен, намного больше, чем она себе представляла, и излучал ауру такой ошеломляющей психической власти, что ей захотелось сказать об этом вслух. Казалось, сама стихия избегает его, хотя по энергетическому лезвию его косы стекала кипящие струи дождя. Ей хотелось отвернуться, но желтые глаза приковали ее взгляд к себе. Он медленно шел к женщине, вырисовываясь через колышущуюся пелену дыма и раскалывая поверхность дороги тяжелой поступью.
Пристально следя за его приближением, Лермента на миг особенно поразилась одной детали.
Боли. Серое лицо примарха скривилось в постоянную гримасу боли, частично скрытую шипением вдыхаемого через дыхательную маску воздуха.
– Что тебе нужно здесь? – смогла она выпалить, услышав, как за спиной приближаются Гвардейцы Смерти.
Мортарион метнул в нее испепеляющий взгляд, словно желая сказать: «Не пытайся проделать это со мной». Он взял пальцами в искусно сделанной перчатке ее подбородок и поднял, несколько секунд пристально глядя ей в глаза. У женщины возникло ощущение, будто ей в легкие погрузили ножи. Затем отпустил. Он сделал знак свите, и Лермента почувствовала, как ее схватили за плечи.
– Она у нас, – заявил Повелитель Смерти своим воинам. Его голос звучал так, словно по ржавому железу провели цепью. – Я возвращаюсь на корабль. Вы можете уничтожить то, что осталось.
Малкадор отвел Мортариона в личные покои на высоких склонах, что возвышались над огромным скоплением величественных залов и шпилей дворца. Сигиллит провел больше времени, чем отмерено смертному, чтобы украсить это место и превратить в святилище, но Мортарион, казалось, едва обратил внимание на содержимое покоев. Примарх просто стоял на полированном мраморе, издавая грубый скрежет дыхания и источая испарения.
– Я хочу увидеть отца.
– Император недоступен, – ответил Малкадор.
– Где он?
– Я не знаю.
Мортарион фыркнул.
– Ты знаешь все, о чем он думает и что делает.
– Нет. Это никому неведомо.
Мортарион начал шагать по комнате, отбрасывая попадающие под ноги бесценные образцы старинной мебели.
– Он больше не может удерживать меня здесь. Мое терпение на пределе.
– Твой Легион ждет тебя, сейчас осуществляются последние приготовления. Ты присоединишься к нему очень скоро.
Мортарион повернулся к нему, глаза сверкали бессильным гневом.
– Тогда зачем неволить меня? Он поступал так с кем-нибудь из братьев?
Малкадор уловил проблеск безумия в лице гостя и задумался, стало ли тому хуже. Все генетические детища Великого проекта пострадали, когда их разбросало по галактике, но Мортарион – сильнее остальных. Ангрон получил физические увечья, а разум Кёрза погрузился во тьму, но Мортарион видимо унаследовал оба недуга. Желание Императора держать его некоторое время на Терре, прежде чем отправить в крестовый поход, было продиктовано высшими побуждениями, так же как и все решения, которые Он принимал совместно с Сигиллитом. Это не означало, что решение было верным, как и то, что безумие можно было излечить.
– Вы все получили разные таланты, – терпеливо пояснил Малкадор. – И у всех были разные испытания.
– Никому не досталось больше, чем мне, – пробормотал Мортарион.
– Я знаю, что ты так считаешь.
Мортарион вернулся к созерцанию панорамы дворца, сощурившись от яркого света.
– С тех пор, как меня доставили сюда, ты только и делаешь, что поучаешь. Говоришь об Имперской Истине, и, в то же время, по уши погряз в колдовстве.
Он скривился, от чего серая кожа на висках сморщилась.
– Я чувствую его в тебе. Как только я уйду, ты вернешься к своей книге заклинаний.
Малкадор подавил вздох. Снова об этом.
– Никаких заклинаний нет, Мортарион. Ты знаешь об этом.
– Что за врата вы здесь строите?
– Я не говорил, что это врата.
– У них восемь сторон. Они окружены нумерологическими символами. Я почувствовал ладан.
– У твоего отца много проектов.
Примарх кивнул.
– Верно. Он начинает много дел и забрасывает их, когда теряет к ним интерес. Иногда я думаю, что Он, возможно, начал слишком многое и потом пожалеет об этом.
– У Него есть цель, – ответил Малкадор. – План. Кое-что он может объяснить сейчас, остальное – позже. Все, что мы просим и всегда просили – это немного доверия.
Мортарион отреагировал удивительно быстро.
Он развернулся и молниеносным броском руки схватил хилого лорда за шею, крепко сжав ее. Малкадор задыхался, глядя на маску внезапно вспыхнувшей ненависти, которая нависала над ним. Доспех примарха все еще смердел Барбарусом.
– Доверия? – прошипел Мортарион. – Я вижу твою грязь так же отчетливо, как и солнце. Ты – колдун, старик, и от этого смрада меня тошнит.
Теперь Малкадору пришлось подбирать нужные слова. Он мог воспользоваться в целях самозащиты своим искусством, но это еще больше бы разъярило примарха. На кону было столько нюансов – природа псайкера, должное использование человеческого разума, но такие аргументы было сложно сформулировать, когда твое горло сжато в генетически созданном кулаке.
Мортарион отпустил Первого лорда так же неожиданно, как и схватил. Примарх презрительно фыркнул, видя, как Малкадор едва удержался на ногах.
– Ты, должно быть, считаешь меня глупцом, – прорычал он. – Деревенщиной с Барбаруса, недостойной идти тем же путем, что и мои прославленные братья. Но я вижу тебя насквозь, старик. Я вижу, каков ты, и скажу тебе вот что: я никогда не стану служить в твоем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны.
Изуродованный ядами голос Мортариона дрожал от ярости, но Малкадор был спокоен. В разное время все примархи играли в его присутствии мускулами. Им, видимо, нравилось демонстрировать физическое превосходство над регентом, словно из-за постоянного недовольства его привилегированным положением подле их отца. Он привык не обращать внимания на пренебрежительное отношение к себе.
– Ты и… в самом деле… так считаешь? – сумел спросить Малкадор. Свирепый взгляд Мортариона стал тем подтверждением, в котором он нуждался. – Хорошо. Я рассчитывал показать тебе это позже… когда степень готовности будет выше… но, возможно, подойдет и этот момент.
Он поправил одежду, пытаясь не показывать, сколько боли причинила ему удушающая хватка Мортариона, и указал на двери из красного дерева, которые вели в комнату, в которую обычно могли входить только он и Император.
– После тебя. Думаю, тебе это будет… интересно.
В каюте примарха на «Стойкости» царил беспорядок. Лермента пробежалась глазами по помещению, обратив внимание на груды старых устройств, разбросанных по полу из черного спрессованного металла. Наверное, раньше оно было превосходно оборудовано и украшено великолепными предметами, больше подходящими личным покоям сына Императора. Теперь же оно походило на владения человека, балансирующего на грани безумия. Скомканные свитки пергамента лежали разбросанными среди собраний предметов с тысячи миров – набитых голов ксеносов, астролябий, гадальных досок из палисандра и железа, переплетенных в кожу рукописей по нумерологии и перевязанных бечевкой кремневых ножей разных размеров.
На полу были вытравлены концентричные круги, каждый из которых отмечала отдельная руна. Со сводчатого потолка свисали на цепях так же маркированные железные ромбы, тихо поворачиваясь в тусклом свете мерцающих факелов. Воздух был спертым и горячим, как кровь.
Кисти, шею и лодыжки Лерменты крепко приковали к железной раме, которая стояла лицом к кругам в дальнем конце комнаты.
Женщине пришлось сильно повернуть голову, чтобы взглянуть на примарха. Слева от нее находился иллюминатор в форме глаза, занимавший почти всю высоту стены. Через бронестекло был виден Тераталион, все еще ярко светящийся в пустоте и почти не выдававший продолжающуюся агонию. Мортарион стоял перед окном, глубоко дыша и наблюдая за смертью планеты. Время от времени он дергался, или же сжимал руки, а дыхательная маска издавала тихий хрип выдыхаемого воздуха. Примарх стоял там больше часа. С момента, как слуги Легиона приковали ее к раме и оставили их наедине, он не произнес ни слова.
– Так значит, ты все это устроил, чтобы найти меня? – спросила Лермента, устав от вынужденного молчания.
Мортарион медленно повернулся к ней. Каждое его движение было неторопливым, словно отягощенное ужасной усталостью. На таком близком расстоянии Лермента заметила в тени капюшона едва зажившие раны.
«Кто мог ранить его? Да даже поцарапать такого?»
– Не все, – прохрипел он, дыхательная маска щелкала, отфильтровывая слова. – Уничтожение мира полезно. Оно очищает душу.
Лермента подняла бровь. Голос примарха как-то странно дрожал.
Прихрамывая, он прошел мимо нее и остановился в центре рунических кругов. Сложив руки, примарх посмотрел на нее.
– Долгое время, – начал он, – я верил в то, что говорил мне мой новый отец. Я убедил себя, что вы были мифом.
– Что ж, ты видишь, что это не так.
– Я вижу смертную женщину, – сказал Мортарион. – И могу сломать твою шею кончиками пальцев.
– Просто очаровательно.
Мортарион подошел к ней, его измученное лицо выглядело необычно встревоженным. Он уставился на нее, как человек на только что найденную опухоль.
– Сколько времени ты провела здесь?
– Двадцать пять лет, – ответила она.
– А смертная, которую ты сожрала?
– Я забыла и не могу ее больше спросить – она быстро сошла с ума.
– Зачем тебя прислали?
– Меня не присылали, – резко ответила Лермента. – Я сама пошла на это. Здесь были бесценные вещи, а теперь вы все уничтожили. Когда твой брат Магнус вернется, он будет зол.
– Не говори мне о моих братьях. Ни об одном из них.
Мортарион внимательно изучал ее. На таком близком расстоянии Лермента почувствовала химический запах систем доспеха, уловила оттенок зловония в дыхании примарха, увидела крошечные черточки зрачков и легкое, едва заметное подергивание вокруг рта.
– Ты мне омерзительна, – наконец, заявил он.
Лермента поклонилась, насколько ее позволили оковы.
– А вот ты меня просто изумляешь. Я восхищена. Я и в самом деле не ожидала протянуть настолько долго, чтобы увидеть тебя в такой… обстановке.
Лесть не подействовала – Мортарион настолько привык презирать все и вся, что больше не видел ничего, кроме скрытого презрения. Лермента почти слышала, как пульсирует в разуме изводящая его паранойя, вцепившись в могучую израненную душу.
– Мои братья уже используют твоих сородичей, – сказал Мортарион. – Они говорят, что Лоргар охотно заражает своих воинов. А еще Фулгрим.
Мортарион вздрогнул.
– Я поразился этому лицемерию.
– Не стоило. Они увидели естественный порядок и приняли его.
Мортарион безрадостно улыбнулся за своей маской. Он повернулся и указал на собрание эзотерики в своих покоях.
– Это обереги, – сказал он. – Защита против тьмы. Колдовство – болезнь. Мы должны защищаться от него. Избавиться.
Он подошел к одному из свитков и лениво провел пальцем по тексту.
– Древние терране верили в одного бога. Бесконечного. Всемогущего. Вера обернулась головоломкой – как описать совершенство? Какие слова могли быть для этого достаточны?
Мортарион сжал пергамент в кулаке. Пальцы почти дрожали.
– Все, на что они согласились – это негативная теология, отрицающая все определения бога. И когда люди исчерпали все, что было неистинно, неизученным осталась его природа.
Примарх снова взглянул на женщину, и неприкрытая ненависть вернулась.
– Я окружаю себя всем, что не имеет отношения к варпу, потому что он ненавистен мне. То, что остается – это порча. Я выискиваю ее. И уничтожаю.
– И, тем не менее, – сказала Лермента, – из всех людей этого мира ты решил спасти меня.
Правый глаз примарха дернулся.
– Пока что.
– Почему?
Он снова приблизился, и все, что могла сделать скованная Лермента – не отпрянуть.
– Я окружен проклятыми, – сказал он. – Джагатай был прав – я сам по себе. Эфир оскверняет все, к чему прикасается. Но я пойму его. И одолею.
– О, сочувствую. Никому это не под силу.
– Все можно одолеть, – прошипел он. – Твое последнее задание, демон – показать мне как.
Примарх навис над ней, затененное лицо горело очень старым негодованием.
Малкадор провел Мортариона в узкое помещение. Единственным предметом мебели был длинный низкий стол, накрытый черным шелком. Когда за ними закрылась дверь, комната погрузилась в мягкую темноту.
Одно движение указательным пальцем Малкадора и над столом появился гололит. В воздухе засветились крошечные, напоминавшие бриллианты точки света. Гололит показывал трехмерную карту галактического сектора.
– Нам понадобилось много времени, чтобы найти подходящее место, – сказал Малкадор, пока изображение постепенно увеличивалось. – Очень много.
Он наблюдал за тем, как проницательный и недоверчивый взгляд Мортариона оценивает каждую деталь – отметки траектории прибывающего корабля и данные полетного листа, которые мерцали в прокручиваемых списках.
– Затем последовали переговоры с Марсом. Я рассчитывал, что они с удовольствием помогут, но всегда появляются трудности. Но рад сказать, что работа продвигается.
Вращающийся гололит продолжал увеличивать масштаб. Появилась планета, ее поверхность была изрезана тектоническими разломами.
– Где это? – спросил Мортарион.
– Ты говорил, что откажешься служить, если в Легионах сохранится психический потенциал, – сказал Малкадор, следя за увеличением масштаба изображения. – Я верю тебе. Многие поколения Император размышлял над этой проблемой. Преодолевая сложности, Он посвятил ей значительную часть своих трудов. То, что ты видишь – часть из них.
Мортарион пристально взглянул на планету. На низкой орбите зависли зернистые образы огромных пустотных машин Механикума, а через бурную атмосферу спускались терраформирующие краулеры. Замерцали новые проекции: из пустынного вулканического ландшафта поднимался огромный комплекс, основой которой была громадная центральная арена.
– Представь, – продолжил Малкадор. – Если бы нашли способ исключить варп из коммуникаций Империума. Если бы армии человечества могли перемещаться без использования гена навигатора. Если бы из Легионов постепенно и осторожно удалили псайкеров. Мы уже начали готовиться к этому дню. Это будет непросто, так как нам противостоят могучие силы, как внутри, так и вовне.
Малкадор остановил увеличение масштаба, гололит показывал недостроенную арену. Строение было колоссальным, вполне себе дворцом, высеченным из вулкана другого мира.
– Это Никея, Мортарион. Судьбоносный мир, и ты сыграешь там свою роль.
Мортарион, по-видимому, оказался перед сложным выбором – вечное недоверие уравновешивалось бесспорным любопытством.
– О чем ты говоришь? – неохотно спросил он.
– О том, что тебя ценят, Мортарион. Ты будешь могуч, силен, как кости земли, и станешь оплотом мечты своего Отца.
Малкадор рискнул положить руку на огромное запястье примарха.
– Будь верен нам, и Он дарует тебе такую возможность. Ты выступишь там, изложишь свои доводы перед глазами всего Империума, сбросишь бремя, которое сейчас несешь в одиночку. Сейчас мы в силу сложившихся обстоятельств должны строить империю запретными средствами. Но настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости
Глаза Мортариона не отрывались от арены. Он словно уже представлял себе, как стоит на ней.
Долгое время он молчал. Затем его поведение постепенно изменилось.
– Расскажи мне больше, – потребовал он.
– Ты глупец, – заявила Лермента, желая посмотреть, как далеко сможет подтолкнуть примарха. Она догадывалась, что осталось недолго – он уже балансировал над пропастью. Ей доводилось слышать, что с ним сделали на Барбарусе, и она не удивлялась тому чудовищу, которое из него сотворили. В какой-то мере было чудом, что он все еще сохранял рассудок.
– Я многому научился, – прохрипел Мортарион, указав на разбросанные по полу мистические предметы. – От твоих сородичей можно защититься. Вас можно связать. Использовать, как клинки, а затем отправить обратно в пекло, которое породило вас.
У Лерменты было ощущение, что она смеется ему в лицо. На протяжении эпох она слышала подобные нудные речи от тысяч смертных. Каждый из них уверял, что он один нашел способ договориться с богами, при этом ничего не заплатив.
– Позволь мне рассказать тебе об эмпиреях, – сказал она. – В эфире обитает множество могучих сил, и на ржавеющем троне одной из них выгравировано твое имя. Он ждет, и осталось недолго. Сколько ни тряси безделушками, тебе ничто не поможет. Ты принадлежишь ему.
– Я никому не принадлежу! – зарычал Мортарион. – Даже мой Отец не смог подчинить меня! Меня, виновного в отцеубийстве задолго до того, как семена предательства посеяли в сердце магистра войны. Я всех их пережил – тиранов, колдунов, ксеноотребье. Останусь только я – чистый и непорочный.
– Для меня ты не выглядишь непорочным.
Примарх свирепо взглянул на нее.
– Я могу подчинить тебя, демон. Я знаю слова, численные константы, которые связывают тебя, переводят из одной формы в другую. Я изучил все это. Это не колдовство, но научное обоснование.
В этот момент Лермента почувствовала к нему искреннее презрение. Ущербный человек перед ней обладал не истинным познанием, а всего лишь ложными надеждами и крупицами знаний. Фаворит ее хозяина – ах, этот Магнус – единственный, кто понимал тайны эмпиреев, и даже того обманули.
– Ты желаешь узнать истину? – спросила она.
Мортарион приблизился и прошипел:
– Я узнаю истину.
– Я могу показать тебе ее.
– Я уничтожил мир, чтобы найти тебя. Дай мне эти знания.
Лермента ласково улыбнулась.
– Отлично.
Задействовать свою силу было проще простого. Большинство оберегов и заклинаний, собранных Мортарионом, чтобы удерживать ее на месте, были смехотворно слабыми, и только один из них обладал силой, которая по-настоящему могла навредить ей.
– Вот она истина.
Ее оковы лопнули. Человеческая оболочка сошла, сброшенная, словно окровавленный плащ, и обнажившая гладкую насекомообразную «естественную форму». Она бросилась на примарха, отвратительно широко распахнув челюсть и размахивая клешнями.
Лермента застигла его врасплох. Это было ее единственным преимуществом, и она сполна воспользовалась им, разрывая доспех с потеками смазки и пытаясь впиться в плоть внутри него.
Он попытался ударом тяжелого кулака снести ей голову, но Лермента легко увернулась. Она вонзила клешню глубоко в живот примарха, вызвав у него рев боли.
О боги, как же она наслаждалась этим.
Мортарион обладал колоссальной физической силой, но это не помогало ему, так как Лермента была созданием антифизическим, скованным только законами того, что примарх страшился вызвать. Она снова ранила его, понукая им, словно громадным тауродоном, и разжигая гнев до состояния помешательства.
– Сгинь! – заревел примарх смеющемуся демону. – Изыди!
Он без устали размахивал кулаками, пытаясь зацепить ее, сбить с ног. Лермента, как угорь проскальзывала меж пальцев, пуская ему кровь, добавляя новые зарубки уже потрепанному доспеху. Они отступили к кругу, и Лермента ощутила, как в воздухе накладываются друг на друга силы оберегов, впиваясь в ее плоть, когда прорывалась сквозь них.
– Давай! – дразнила она, влепив ему пощечину. – Делай то, за чем пришел!
Мортарион сопротивлялся, по-прежнему рассчитывая на огромную силу постчеловеческой мускулатуры и пытаясь разорвать ее на куски голыми руками.
Лермента плюнула в примарха, и кислотная слюна ослепила его на один глаз.
Это сработало.
– Барбарои! – заревел он, и выгравированные в комнате руны засветились. Из центра кругов неожиданно задул горячий ветер, цепляясь за открывшуюся истинную форму и терзая ее. – Гхараз! Бегхаммон’эчжаза!
Она не могла не закричать, хотя боль смешалась с холодным удовлетворением от удавшейся провокации.
Мортарион продолжил чтение, и теперь удары кулаками, окутанными варп-молниями, наносили настоящие увечья. Он отшвырнул ее на железную раму, нанося удары в защищенный панцирем живот.
– Ну вот он, наконец, пришел за тобой, – прошипела Лермента сквозь окровавленные клыки и усмехнулась. – Ты не смог воспротивиться.
Восхитительное зловоние усвоенного колдовства и тайной магии стало резким и неотвратимым. Ворожба была внутри примарха, и он использовал ее, вопреки своим же заявлениям.
– Никогда не насмехайся надо мной, – прорычал Мортарион, брызжа слюной через отверстия дыхательной маски. – Хейджаммека! Никогда не зли меня!
Лермента осела у стены, чувствуя, как ее душу затягивает в эмпиреи. Примарх разрывал ее на куски, яростно работая кулаками, изливая весь свой гнев на изломанную физическую оболочку. Было сложно не прийти в ужас от этого – она первой увидела фрагмент того, что, в конце концов, произойдет.
Здесь – над пылающими останками Тераталиона – зарождалось будущее Повелителя Смерти.
И когда Лермента умирала, а ее подлинное тело затягивало обратно в пасть эфира, она сумела насмешливо отсалютовать Мортариону.
– Приветствую, Владыка Чумы! – выкрикнула демон изувеченной пастью. – Клянусь богами, ты учишься быстро.
Затем смертная вселенная раскололась, и Лерменту захлестнул подобно приливу варп.
Тяжело дышавший Мортарион стоял над ее изувеченным телом и чувствовал запах ихора на перчатках, который оставлял такие же следы, что и кровь.
Сердца примарха бились в унисон, но он чувствовал отвращение от боя. Ему хотелось вырвать, избавиться от леденящей тошноты, которая давила тяжестью на желудок.
Но было что-то еще. Он вспомнил обещания Малкадора: казалось, регент произносил свои сладкие речи вечность назад.
«Настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости».
Сигиллит был неправ: ошибался или же просто лгал. Теперь этот день никогда не настанет, и притворяться не было никакого смысла. Возможно, теперь придется отвергнуть все прежние убеждения, даже самые ранние, сформировавшиеся в газовых облаках воспитавшего Мортариона мира, который он и любил, и ненавидел.
Он вспомнил и свои собственные слова.
«Я никогда не стану служить в вашем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны».
Слишком долго его все использовали – Никея осталась в прошлом, а все данные там обещания оказались пустыми. Сейчас космос кипел колдовством, более смертоносным, чем когда-либо, и примарх чувствовал на себе хватку его щупалец.
Он посмотрел на покрытый гравировкой пол, на обереги, символы и руны. Он должен узнать больше. Он должен освоить все пути погибели. Он должен, возможно, давно зная об этом, стать тем самым существом, которое всегда ненавидел.
– Да будет так, – прорычал он, вернувшись в центр колдовского круга. – Здесь все и начнется.
Я не знаю, сколько пробыл без сознания. Хотя должен — благодаря улучшенной памяти и каталептической функции я мог бы вспомнить хоть что-то, но все покрыто мраком.
Думаю, это часть процесса. Они хотят посеять во мне сомнения, вынудить спрашивать себя, почему я здесь. Если так, тогда они преуспели. Абсолютная неспособность вспомнить хотя бы что-нибудь не дает мне покоя. Я не могу жить в неведении. Мне кажется, словно я продолжительное время об очень многом не знал.
Но я пока жив, а мои сердца бьются. Для начала неплохо. С тех пор, как я пришел в сознание, у меня была пара минут, чтобы собраться с мыслями. Это неплохо, хотя, без сомнения, также часть коварного плана.
Я обращаю внимание на основы, физические условия своего заключения. Благодаря этому могу сосредоточиться. Я чувствую, как понемногу начинает возвращаться ясность мыслей.
Сижу на стуле. Обнажен. Мои запястья, колени, шея и грудь скованы железными оковами.
Нет, не железными — их я смог бы сломать. Чем-то столь же грубым и неподатливым.
Света почти нет. Я могу лишь рассмотреть свои руки. Дышать мне удается с трудом, а за сросшимися ребрами чувствуется застарелая боль. Мое второе сердце пока бьется, подтверждая то, что я исцеляюсь после обширной травмы или истощения. Я не чувствую на теле каких-либо значительных ран, хотя на нем есть множество синяков и ссадин, говорящих о том, что мне недавно пришлось побывать в бою.
Я лишен внутреннего взора. Не чувствую поблизости ни одной души. Я вспоминаю, впервые с тех пор, как вступил в ряды легиона, что значит остаться наедине со своими мыслями. Сначала это кажется удивительно приятным, словно наткнуться на радостный миг из детства.
Но это длится недолго, поскольку физические ощущения не настолько урезаны. Когда тело начинает приспосабливаться, а способности возвращаться, я понимаю, что не один. Во мраке комнаты есть кто-то еще. Я не вижу его, зато чувствую и слышу. Его руки обагрены кровью, из-за которой воздух в комнате стал резким и неприятным. Его дыхание прерывистое и неровное, словно у зверя, который остановился после долгого бега.
Пока я чувствую лишь это. Еще какое-то время мы оба молчим, и я пытаюсь вспомнить предшествующие события. Воспоминания возвращаются медленно и обрывками.
Ему нужно много времени для того, чтобы заговорить. Когда он все же решается, его голос застает меня врасплох.
Он звучит величественно. В нем чувствуется едва сдерживаемая дикость, утробное рычание, которое окутывает слова и подчеркивает их точно отмеренной толикой угрозы. Подозреваю, что я чувствую себя неуютно не от смысла слов, но просто из-за того, как говорит мой дознаватель.
Итак, допрос начинается так же, как начинались все подобные действа, как миллионы дознавателей начинали с самого момента зарождения организованного насилия.
— Назови свое имя и роту, — говорит он.
И в один миг, один ужасный миг я понимаю, что не могу этого вспомнить.
«Геометрический» бесшумно, отключив бортовые огни, вышел на высокую орбиту. Планета, лежащая в двухстах километрах внизу, была почти столь же темной. Она была черной, словно пустота, испещренная ярко-красными прожилками там, где по земной коре текла магма или что-то горело.
Стоявший на командном мостике эсминца брат-капитан Менес Каллистон наблюдал за сближением через иллюминаторы реального космоса. Воин был облачен в полные боевые доспехи, за исключением шлема. Его темные глаза неотрывно следили за горизонтом планеты, которая теперь заполняла большую часть плексигласовых экранов у него над головой. На его грубоватом, строгом лице, как обычно, не проявлялось никаких эмоций. Тонкий патрицианский нос делил широкие скулы. Его кожа казалась сухой, будто старый пергамент, а волосы цвета жженой умбры были коротко подстрижены. Единственная татуировка, символ атенейского культа-дисциплины, отмечала его правый висок.
Его доспехи были выкрашены в насыщено-красный глянцевый цвет, а на наплечниках белой и золотой краской выведены символы и числа Четвертого братства Пятнадцатого легиона астартес, Тысячи Сынов. Пока он стоял в раздумьях, к нему приблизился другой воин. Новоприбывший был ниже ростом, более жилистый и энергичный с виду, его лицо казалось воплощением среднестатистического астартес: бычья шея, квадратная челюсть, тугие мышцы плотно прилегают к крепким костям. Он мог быть и моложе первого, но из-за превратностей генного кондиционирования об этом было сложно судить.
— Вражеские сигналы? — не оборачиваясь, спросил Каллистон.
— Нет, — подтвердил брат-сержант Ревюель Арвида.
— А ты ничего не чувствуешь?
Арвида, являвшийся корвидом, скорбно улыбнулся.
— Теперь это не так просто, как раньше.
Каллистон кивнул.
— Да, не так.
На колонне управления слева от Каллистона замерцало несколько рун. Над ней возникло гололитическое изображение в форме вращающейся сферы, на которой были отмечены вычисленные траектории снижения на планету.
— Транспорт готов, капитан, — доложил Арвида. — Мы можем спуститься, когда пожелаете.
— А ты все еще сомневаешься, следует ли нам делать это?
— Вы же знаете, что да.
Лишь тогда Каллистон отвернулся от иллюминаторов и посмотрел в глаза своему подчиненному.
— Ты будешь нужен мне внизу, — сказал он. — Чтобы ни говорили авгуры, там будет опасно. Но если ты этого не хочешь, то так и скажи.
Арвида не отвел взгляд, и на его лице мелькнула тень улыбки.
— Значит, я имею право выбора?
— Я не буду тебя заставлять.
Арвида покачал головой.
— Так не пойдет. Куда вы, туда и я вместе со всем моим отделением. Вам удалось их уговорить.
— Им требовалось немного убеждения.
— Нам предстоит многое понять, но я не понимаю, как наше прибытие поможет в этом.
Каллистон позволил мимолетному раздражению скользнуть по строгому лицу.
— Нам нужно с чего-то начать.
— Я знаю. И как уже сказал, если вы уверены насчет этого, тогда я с вами. Можете не сомневаться во мне.
Каллистон вновь взглянул на порталы реального космоса. Планету окутывала аура смерти, которую смог бы ощутить даже самый невосприимчивый к варпу смертный. Области между реками огня имели цвет воронова крыла, они казались провалами, ведущими в никуда. Здесь случилось нечто грандиозное и кошмарное, и эхо этого события еще не успело угаснуть.
— Я не сомневаюсь, брат, — уверенно произнес он. — Нас оставили в живых по какой-то причине, и это возлагает определенные обязанности. Мы высадимся на ночной стороне терминатора.
Его темные глаза сузились, пристально всматриваясь в увеличенное изображение полушария планеты. Казалось, он пытается сопоставить то, что он видит, с чем-то давно забытым, с чем-то уничтоженным.
— Прошло всего полгода с тех пор, как нам приказали улететь, — сказал он, обращаясь к самому себе. — Трон, Просперо изменился.
— Менес Каллистон, капитан, Четвертое братство, Тысяча Сынов.
Я вспоминаю это через пару мгновений, и слова быстро слетают с моих пересохших губ. Думаю, именно это и требуется говорить — имя, звание, порядковый номер.
Наверное, мне не следует говорить больше, хотя я чувствую странное нежелание молчать. Они могли ввести мне сыворотку правды, хотя сомневаюсь в этом. Пока я не вижу причин молчать. Кроме того, понятия не имею, зачем я здесь, что происходит и сколько мне еще осталось жить.
— Что ты делаешь на Просперо? — спрашивает он.
— Могу спросить тебя о том же.
— Можешь. А я могу убить тебя.
Думаю, ему хочется убить меня. Присутствующее в голосе непреодолимое желание выдает его с головой. Он сдерживает себя с огромным усилием. Полагаю, он космический десантник. Подобный голос едва ли можно с чем-то спутать, он поднимается из увеличенных легких, покрытого мышцами горла и бочкообразной груди, словно вода в мельнице.
Мы считаемся братьями.
— Что ты знаешь о причинах гибели планеты? — спрашивает он.
Пока он не повышает голос. Воин говорит осторожно, сдерживая рвущуюся из него приливную волну насилия. Но чтобы преодолеть эту дамбу не потребуется много усилий.
— Нам приказали покинуть орбиту полгода назад, — отвечаю я. По крайней мере пока говорить правду кажется наилучшим выходом. — Некоторые оспаривали приказ, но не я. Я никогда не сомневался в словах своего примарха. Лишь позже, когда нам не удалось выйти на связь, мы начали подозревать неладное.
— Насколько позже?
— Спустя пару недель. Мы находились в варпе.
— Почему вы не вернулись сразу?
О, да. Я спрашивал себя о том же множество раз. После каждого нового вопроса я вспоминаю все больше. Но тем не менее я до сих пор не могу вспомнить, как попал сюда. Абсолютная пустота, словно прошлое скрыто за стальным занавесом. Чтобы создать подобный занавес, требуется великое мастерство, освоить которое под силу далеко не каждому. Я начинаю понимать, какой силой обладают те, кто взял меня в плен.
— Я хотел, но другие — нет. Мы пытались выйти на связь с помощью астропатов, но наши боевые пароли оказывались неверными всякий раз, когда мы пытались установить контакт. Вскоре после этого наши корабли атаковали. Полагаю, это были вы или те, кто был с вами в сговоре.
Неужели моя догадка верна? Я приближаюсь к истине? Мой дознаватель ничем не выдает себя. О его присутствии свидетельствуют лишь запах крови и горячее дыхание во мраке.
— Сколько вас выжило?
— Не знаю. Нам пришлось разделиться.
— Значит, твой корабль прибыл сюда один.
— Да.
Может, мне не стоит говорить столь прямо? Я не знаю. У меня нет ни плана, ни цели. Информация, которую я даю ему, не кажется важной. Хотя, вспомни я обстоятельства своего пленения, это было бы не так.
Мой внутренний взор все еще окутан тьмой. Быть ограниченным пятью чувствами, данными мне от рождения, кажется неестественным. Я понимаю, что если не буду стараться, все станет еще хуже. Не знаю, останется ли эта блокировка навсегда, особенность ли это комнаты, в которой я нахожусь, или же временная рана. Как атенеец, я привык видеть ментальные отражения людей, подобно свечам, которые мерцают за занавесом.
Я плохо переношу его отсутствие. Из-за этого я испытываю желание говорить, лишь чтобы заполнить возникшую пустоту. Но сейчас мне не нужны психические чувства, чтобы заметить отчаяние моего дознавателя. В нем скрывается неимоверная ярость, жажда насилия, и ему едва удается держать себя в руках. Я смогу либо воспользоваться этим, либо же оно подвергает меня ужасной опасности.
— Но даже в этом случае вам потребовалось много времени, чтобы вернуться, — замечает он.
— Мы задержались из-за варп-штормов. Они многие месяцы были непреодолимыми.
Мой дознаватель смеется — кошмарный звук, похожий на треск голосовых связок.
— Так и было. Уверен, ты знаешь причину.
Я ощущаю, как он наклоняется ко мне. Я ничего не вижу, но его дыхание становится громче. Я представляю себе широкий, наполненный зубами рот с высунутым черным языком, хотя не представляю, так ли это на самом деле.
— Вы либо благословлены, либо прокляты, раз сумели прорваться сквозь них, — говорит он, и я чувствую, что ему нравится управлять моей судьбой. — Пока я не решил, что же именно, но мы еще вернемся к этому вопросу.
В отсеке не осталось «Грозовых птиц», а на «Геометрическом» никогда не было «Громовых ястребов», поэтому спускаться им пришлось в войсковом транспортнике. От штатной команды эсминца остался лишь самый необходимый костяк — пару сотен смертных, некоторые из них все еще были в форме Стражи Шпилей. В иные времена, готовя транспортник, они смотрели бы на своих хозяев астартес с благоговением, но события последних месяцев пошатнули их веру. Они увидели руины Просперо, и это окончательно сломило их дух.
Когда на планету обрушился рок, у многих из них оставались там семьи. Каллистон знал, что подобные связи важны для смертных. Сам он не мог вспомнить значение подобных отношений, но ощущал потерю иначе.
После запуска транспортник неуклюже пролетел сквозь сгущающуюся атмосферу, повинуясь командам пилота, словно чрезмерно ретивая лошадь. Колонна управления предназначалась не для рук космического десантника. В воздухе все еще кружились облака пепла, которые яростные бури разносили над континентами.
Транспортник снижался тяжело, вжимая экипаж в удерживающие клети, пока маневровые двигатели боролись с инерционным падением. За все время спуска никто из членов отделения не обронил и слова. Клети поднялись, позволяя воинам взять оружие. Каллистон, Арвида и остальные боевые братья в десантном отсеке плавными движениями магнитно закрепили болтеры и силовые клинки, после чего открылись задние двери.
Десантный отсек наполнился воздухом Просперо. Сквозь ребризер шлема Каллистон ощутил жар, будто исходящий от котла. Воздух все еще был теплым, прогорклым от пыли с руин.
Наступила глубокая ночь. По темно-красному, цвета застарелого шрама, небу то и дело пробегали грязные тени от облаков дыма. Во все стороны тянулись развалины зданий, остовы библиотек и сокровищниц, оружейных и исследовательских лабораторий. Тишину нарушали лишь стихающий рев двигателей транспорта и слабые порывы раскаленного ветра.
Каллистон первым спустился по рампе. Когда он сошел с нее, под его ботинками раздался хруст. Он посмотрел вниз. Земля Просперо блестела. Она вся была покрыта глубоким и ровным, словно упавший снег, ковром из битого стекла.
Когда-то здесь все было из стекла. Пирамиды, библиотеки, галереи. Теперь это — прах.
— Обыскать местность, — приказал Каллистон по воксу. — Приготовить оружие. Встреча в точке «Алеф».
Космические десантники медленно разошлись во все стороны. Двое воинов, которые пилотировали корабль во время спуска, остались охранять его, расположившись у рампы в задней части фюзеляжа. Семеро остальных подняли болтеры и, стараясь производить как можно меньше шума, двинулись по мерцающей стеклянной пыли. Они выстроились грубым полукругом, каждый брат направился к одному из виднеющихся впереди зданий. Воины оставались в пределах ста метров друг от друга, таким образом сформировав широкую сеть. Они принялись прочесывать опустошенные улицы.
Каллистон моргнул-щелкнул на руну, чтобы усилить режим ночного видения. Местность вокруг него засверкала ложными цветами контуров. Он не видел рун целей, жизненных показателей или предупреждений о приближении. Из туманной мглы перед ним выступали лишь оголенные остовы разрушенных домов.
По комм-связи никто не переговаривался. Боевые братья с почтением шли вперед. Они ступали по могилам родного мира.
Каллистон приподнял голову и заметил вздымающуюся из тьмы длинную металлическую балку. Она протянулась на более чем сотню метров в высоту, но была тонкой, словно обожженный древесный ствол. Некогда балка поддерживала массивную конструкцию, но теперь торчала в одиночестве — редкая выжившая после огненных бурь, бушевавших в Тизке.
Город Света. Дом наших людей.
— Есть что-то, брат-капитан? — раздался по личному каналу голос Арвиды.
Сержант шел немного впереди, из-за чего выбивался из общего построения. В другое время Каллистон скорее всего сделал бы ему за это выговор.
— Никак нет, — ответил Каллистон, стараясь сдержать эмоции. Даже на расстоянии в сотню метров он чувствовал скептицизм Арвиды. Когда капитан вновь оказался на Просперо, способность читать разум полностью вернулась, и ему стало ясно настроение каждого боевого брата отделения.
— Возможно, здесь уже ничего не осталось, — заметил Арвида.
— Возможно.
— Так сколько еще мы будем искать?
— Это решать мне. Побереги энергию для охоты, брат.
С этими словами Каллистон отключил комм-канал.
Отделение продолжало идти, все сильнее углубляясь в разрушенный город. Тьма собиралась у оснований обвалившихся стен и окаймляла навесы выжженных плазмой дверных проемов, уводивших в никуда.
Каллистон почувствовал, как его ботинок с хрустом наступил на что-то ломкое, и посмотрел вниз. Он только что раздавил хрупкую и почерневшую, словно уголь, грудную клетку. Судя по размерам, она принадлежала не взрослому.
Он перевел взгляд на раскинувшуюся перед ним улицу. Куда ни кинь взгляд, везде валялись человеческие кости.
Вдруг на дисплее его шлема что-то мелькнуло. Каллистон мгновенно насторожился, хотя сигнал — руна угрозы на самой границе дальности детекторов его доспехов — погас практически мгновенно.
— Капитан, — произнес по воксу Фэрет, один из воинов отделения, — вам стоит взглянуть на это.
Каллистон моргнул-щелкнул подтверждение. Руна угрозы больше не появлялась на дисплее. Возможно, ложная тревога или сбой авгуров дальнего радиуса действия, встроенных в его доспехи.
Маловероятно. Каллистон держал болтер наготове, пока шел к позиции маркера Фэрета, а все его чувства были настороже. Он прекрасно осознавал опасность, а также вероятность.
На Просперо был еще кто-то живой.
— Как ты себя чувствовал, увидев, что стало с твоим миром?
Вопрос удивляет меня. Какая разница, что я вообще чувствую? Проводись это дознание представителем оккупировавших планету войск, мне бы следовало ожидать вопросов относительно расположения остатков моего легиона, о незначительных возможностях выживших воинов — по крайней мере относительно военных аспектов.
Но этот допрос довольно странный. Меня мучают сомнения, что я здесь не просто ради информации. Нет, мой невидимый собеседник жаждет чего-то другого.
— Неудобно, — отвечаю я. — Но ничего более. Мы знали, чего ожидать. Мой сержант — провидец, и он в общих чертах описал, что произошло.
При упоминании Арвиды мне стало интересно, жив ли он еще. Возможно, его сейчас допрашивают в такой же камере или же он лежит бездыханный в стеклянной пыли города.
— Неудобно? — повторяет он.
Слова, похоже, раздражают дознавателя, и его дыхание становится неровным.
— Вы — слабаки, — выдыхает он, и голос становится резким и обвиняющим. — Вы вернулись сюда, чтобы собрать обломки того, что позволили уничтожить. Будь это мой мир, я бы никогда не покинул его. Я бы убил любого врага, посмевшего приблизиться к нему, и плевал бы на приказы примарха. Вы были слабы, капитан Каллистон. Слабы.
Он акцентирует внимание на этом слове, будто выплевывая его. Я ощущаю приближение дознавателя. Теперь он стоит прямо возле стула, едва вырисовываясь во тьме. Меня обдувает горячим и едким, похожим на собачье, дыханием.
— Если бы мы знали… — начинаю защищаться я. Не знаю, почему чувствую необходимость в этом. Неважно, что собеседник думает обо мне, ибо совесть моя чиста.
— Если бы вы знали! — взрывается он, прерывая мой правдивый ответ. На мое лицо летят капли слюны. На мгновение кажется, будто он впал в ярость, но я затем понимаю, что воин смеется. — Только послушай себя, Тысячный Сын. Вы всегда были такими надменными, исследуя миры, которые другие легионы завоевали благодаря своей доблести, и бахвалясь пониманием того, что мы нашли для вас. Вы никогда не любили марать руки кровью. О, нет. За вас это всегда делали другие, чтобы вы больше времени могли проводить в своих библиотеках. Вы хоть знали, какими ничтожествами мы вас считали?
— Прекрасно знали, — отвечаю я.
Это действительно так — мы понимали, насколько сильно наши братья не доверяли нам, и поэтому старались не провоцировать их. Он глубоко заблуждается, говоря, что мы бахвалились своим пониманием. Вместо этого мы скрывали свои знания, пытаясь не демонстрировать их без лишнего повода. Как оказалось, наши инстинкты лишь усугубили положение вещей.
— Вы знали? Вы могли сражаться как воины вместо того, чтобы использовать колдовство. У вас ведь был выбор. Я не понимаю вас.
А был ли у нас выбор? Просперо был миром, пропитанным психическими возможностями Великого Океана. К худу или добру, он коснулся всех нас. Не думаю, что мы могли бы отказаться от данных нам возможностей, хотя понимали, что при этом раздражаем другие легионы.
Но теперь этот вопрос уже лишен всяческого смысла. Мы сделали то, что сделали, и ни одна сила во вселенной не способна изменить прошлое.
— Мы сражались, — говорю я, вспоминая завоевание Сорокопута, когда сам Магнус вел нас в бой. Он был величественен и могуч, как Русс или Лоргар, каждой своей частичкой походя на воплощение мечты Императора о возлюбленном сыне. — Мы играли свою роль.
— Больше нет, — звучит ответ, грубый от нескрываемого торжества. — Ваша роль подошла к концу. Ваши пирамиды разрушены, а хребет вашего примарха-ублюдка сломан.
Он ненавидит нас. Даже после укрощения моего легиона его ненависть не угасла. Возможно, именно поэтому он привел меня сюда. Чтобы позлорадствовать. Мой внутренний взор постепенно возвращается, и я ощущаю бурлящее в дознавателе раздражение. Его оставили здесь, в то время как остальные направились для дальнейших завоеваний. Это один из источников его злости. Вскоре он выплеснет ее на меня.
Но не верю, что все дело только в этом. Я понимаю, сколь много пока скрыто от меня. Почему Просперо был уничтожен? Кто именно обрек нас на эту участь? Неведение для меня большая пытка, чем все, что приготовил дознаватель. Умереть, так и не узнав истину, будет самым печальным исходом, который лишь подтвердит сомнения Арвиды в отношении необходимости нашего возвращения.
Могу ли я воспользоваться неуравновешенностью дознавателя в собственных интересах? Выдаст ли он секреты, если мне удастся вывести его из себя? Это опасный путь. Его едва сдерживаемый гнев схож со звериным, он дикий и всепоглощающий. Но мне нечего терять. Мой легион рассеян, примарх исчез, родная планета превращена в безжизненную скалу. Мне хотелось бы услышать пару ответов перед тем, как он утратит контроль над полыхающим внутри него пламенем и завершит этот разговор.
— Магнус не умер, — говорю я. — Я бы понял, если бы он погиб. Мы вернулись именно в надежде отыскать его. Но, похоже, тебе и так известно все о нас и о том, что случилось с этой планетой. Ты намекаешь на нечто большее, о чем я могу только догадываться. Но раз тебе известно столь много, а мне так мало, не думаешь ли ты, что вопросы следовало бы задавать мне?
В кромешной тьме я заметил лишь мимолетную вспышку грязно-серого цвета. Вырвавшаяся из тьмы перчатка схватила меня за шею. Пальцы болезненно сомкнулись под подбородком и над металлическими узами, удерживающими мою голову.
— Ты для меня всего лишь добыча, предатель, — донеслось до меня грозное рычание. — И ничего больше. Только попробуй забыть об этом, и твоя смерть будет мучительной.
Я не особо боюсь его угроз. Хотя, пытаясь вдохнуть, я понял кое-что другое. Мои черпаемые из эфира силы возвращаются. Пока они слабы, но это ненадолго. Возможно, он знает об этом, а может быть и нет. В любом случае у меня появился крошечный шанс. Чем дольше будет продолжаться допрос, тем сильнее я буду становиться. Возможно, лишь возможно, мне удастся сломать оковы.
Бездарные Воины всегда недооценивали способности разума, скорее всего из-за того, что мы, Одаренные, старались не пользоваться ими без нужды.
Он разжимает кулак, и я глубоко вдыхаю насыщенный кровью воздух. Дознаватель делает шаг назад, хотя я все еще слышу его тяжелое дыхание. Ему с трудом удается усмирить гнев, но тот словно дикий хищник, рвущийся с ослабленного поводка.
— Сколько человек было в твоем отделении? — спрашивает он, с трудом взяв себя в руки.
Это хорошо. Надеюсь, у него много подобных вопросов. Я буду отвечать на них как можно подробнее, позволяя в это же время возвращаться контролю над эфиром.
— Девять, — отвечаю я, и хотя говорю сердито и неохотно, во мне просыпается радость в преддверии грядущего. — Нас было девять.
Когда Каллистон подошел, Фэрет сидел у основания колонны. Она возвышалась на два метра, остальная же ее часть была разрушена, усеивая окружающую землю обломками. Неподалеку виднелись другие останки зданий, от некоторых из них остались лишь висящие над краями воронок раскачивающиеся балки.
— Что там? — спросил Каллисон, приблизившись к Фэрету.
Тот без лишних слов указал на землю.
Среди битого камня лежала перчатка. Каллистон поднял ее и повертел на свету. Цвета латуни, она могла в любой момент развалиться на куски. Перчатка явно была от комплекта силовых доспехов легионеров астартес — ни один смертный не смог бы носить ее. У нее отсутствовали два пальца, и пустые обрубки почернели от гари. На тыльной части, там, где основная керамитовая пластина защищала кулак воина, была нанесена руна. Она не казалась здесь неуместной. Даже Каллистон, которого едва ли можно было назвать экспертом в искусстве, признал, что ее вырезали с великим мастерством.
— А какие наши братья пользуются рунами? — спросил он самого себя.
Каллистон опять вспомнил нападение на Сорокопут, название, которое его легион дал Заливу Ковчега Секундус. Именно там Магнус впервые столкнулся с Руссом, чтобы сохранить библиотеки авенианцев. Это был ужасный день. Каллистон своими глазами видел, как Русс с неутолимой жаждой разрушения в глазах мчался по дороге, и казалось, что космические десантники вступят в бой со своими братьями. Он помнил чистое величие Волков Фенриса, заключенную в их гигантских телах потрясающую мощь. Да, на какое-то время их удалось задержать с помощью колдовства, но в конечном итоге они бы сломали барьер. Волки продолжали бы идти, несмотря на потери, словно вылетевший из орудия снаряд.
Беспощадность. Сила, которую однажды выпустив, уже не остановить.
— Это их рук дело, — юный голос Фэрета стал сиплым от кипевших внутри воина эмоций. — Волки Фенриса.
Каллистон поднялся, не отрывая глаз от перчатки.
Они всегда были главными подозреваемыми. О давней вражде Магнуса и Русса знали все, как и о внезапных и непредсказуемых приступах жестокости Волков. По слухам, суд на Никее был проведен по требованию Русса. Ненависть Волчьего Короля к колдовству дала ему повод, и он, судя по всему, пошел на поводу своей нетерпимости.
Но как он мог осмелиться на подобное? Неужели Русс сошел с ума, предавшись дикости, которая всегда горела в его варварской душе? Или это произошло с соизволения некой высшей силы?
Чем дольше Каллистон смотрел на перчатку, вглядываясь в одну-единственную руну, вырезанную на керамите, тем больше у него появлялось вопросов. Узнать исполнителя это одно, но вот понять причины, которые побудили его на это — совершенно другое.
— Капитан, — доложил по воксу Арвида, нарушив ход мыслей Каллистона. — Доказательство. Мы нашли следы Космических…
— Знаю, — со смертельной усталостью в голосе ответил Каллистон. — Руссовы псы.
— Части доспехов, — подтвердил Арвида. — Они оставили знаки на стенах. Некоторые из них… непристойные.
Тогда Каллистон ощутил укол злости. Волки были дикарями, столь же ограниченными и необузданными, как зеленокожие. Он никогда не понимал их значения в Великом крестовом походе, кроме как осквернять славу просветленного человечества и порочить достижения Объединения. Хуже их были только берсерки Ангрона, но их по крайней мере Магистр Войны взял под свою опеку. Только для Волков Фенриса не нашлось такой же разумной и сдерживающей руки, и теперь они, похоже, утратили последнее подобие контроля.
— Мы находим все больше доказательств, — ответил Каллистон, обращаясь ко всему отделению через канал миссии. — Перегруппируемся у пирамиды Фотепа.
Фэрет тут же поднялся на ноги, когда Арвида еще раз включил комм-связь.
— На планете все еще могут оставаться Волки, — предупредил он. — В этой зоне целей не обнаружено?
— Я ничего не вижу, — сказал Каллистон, выдавая свое раздражение. Арвида всего лишь выполнял свой долг, но что-то в мелочном скептицизме сержанта выводило его из себя. — Выдвигаемся…
В этот момент голова и плечи Фэрета исчезли в вихре доспехов, осколков кости и крови. По улице эхом разнесся грохот тяжелого оружия, сопровождаемого резким треском болтерного огня.
Каллистон метнулся за колонну и почувствовал, как дрожит и разлетается камень под ударами реактивных снарядов. Капитан отполз назад, подальше от огненного шквала под укрытие более прочного участка стены. Вокруг него рвались снаряды, разбрасывая во все стороны мерцающие волны стекла.
По комм-связи раздались тревожные крики и слабые отзвуки болтеров. Его отделение накрыли огнем. С дисплея его шлема исчезли еще две руны жизненных показателей.
Трон, откуда они стреляют?
— Нас прижали сильным огнем! — доложил Орфид в двухстах метрах от него. — Множественные…
Затем его сигнал мигнул и погас, оставив на канале лишь шипение статики.
— Отступайте к моей позиции! — приказал Каллистон, оглядевшись на окружающую его местность. Среди разрушенных зданий было много мест для укрытия, но все они едва ли выдержали бы концентрированный огонь. — Отступайте ко мне. Повторяю, отступайте ко мне.
Он рискнул выглянуть через дыру в стене, стараясь держать голову как можно ниже. На дисплее шлема все еще не отображались руны целей, но их ауспики могли глушить.
В двухстах метрах, у дальнего конца пустынной улицы он впервые заметил движение. Нечто бледно-серого цвета быстро перебежало в укрытие, пригнув голову. Его силуэт угадывался безошибочно — силовые доспехи космического десантника. Других Каллистон не заметил, хотя знал, что их там куда больше. Он проверил магазин и счетчик патронов. Его сердца вошли в быстрый и равномерный ритм, предвосхищавший скорое сражение. Капитан ощутил знакомое пощипывание кожи, когда стимуляторы попали в его кровеносную систему и приготовили мускульно-нервные разъемы панциря.
— Это мой мир, псы, — яростно взревел он. — Так что вам придется сразиться за него.
— Девять, — говорит он. — Девять глупцов. Похоже, у вас не было другого плана, кроме как рыскать среди руин в поисках мусора. Разве вам не приходило в голову, что разрушители Просперо могли оставить на планете войска?
— Конечно, приходило.
— Но вы все же рискнули.
На краткий миг задаюсь вопросом, не попытать ли удачи вновь. Я с легкостью могу вывести его из себя, но главное — время. Пока я сдерживаюсь.
— Да. Но у нас не было иного выхода. Мы были одни, далеко от остатков флота. Оставаясь в неведении, мы были уязвимы. Я решил искать выживших на Просперо, возможно, самого примарха. Мы понимали, что вряд ли кого-то найдем, но у нас были и другие причины, как ты сказал, рыскать среди руин.
Доселе мерное дыхание моего дознавателя замерло на крошечный миг.
— Другие причины?
Я решаю и дальше говорить правду. Допрос в любом случае скоро закончится.
— Из всех человеческих миров Просперо был величайшим хранилищем знаний, — говорю я, не пытаясь скрыть гордость в голосе. — Здесь были библиотеки, которые по полноте могли соперничать даже со знаниями древних рас. В наших хранилищах содержались тайны и секреты, которые не могли полностью разгадать даже мы. Пока вы бороздили звездное море с одним лишь желанием грабить и убивать, мы учились.
В этот момент я вспоминаю, что использовал те же слова, чтобы доказать Арвиде необходимость вернуться сюда. Тогда сержант внимал с так же, как и мой собеседник сейчас.
— Ты говоришь о колдовстве, — говорю я и отваживаюсь на нечто большее. — Но ты ничего о нем не знаешь. Великий Океан представляет собой настолько тонкую материю, что постичь ее можем только мы. Мы смотрим в само вещество варпа и понимаем его сущность. Мы видим проблески будущего, возможности столь грандиозные, что их нельзя описать словами.
На ум мне приходят чудесные картины. Я вспоминаю устройства, которые мы использовали для учения, поиска знаний, исцеления и об их невероятном потенциале. Мы походили на детей, попавших в страну чудес, наши глаза блестели от грез о грядущей славе.
— Я думал, что нам удастся спасти хотя бы что-нибудь из уцелевшего. Если судьба предопределила, что нам следует уйти, то мы могли бы по крайней мере оставить после себя инструменты, которые успели собрать.
— И много вам удалось найти?
Теперь он жаждет получить как можно больше информации. Насмешка в его голосе сменилась чем-то, напоминающим нужду. Возможно, он не понимает, что я вижу его насквозь. Странно, что он такой хрупкий. Мне всегда казалось, что Волки более уверены в себе.
— Нет, — говорю я, разбивая его надежды так грубо, как только могу. — У нас не было времени. И в любом случае едва ли что-то могло уцелеть после принесенного вами разрушения. Вы уничтожили все. Если бы я знал, что за всем этим стоите вы, то ничего другого бы не ожидал. Вы — мясники и психопаты, садисты и глупцы, нижайшие из…
Я знаю, что делаю. Его образ мыслей становится мне все понятней. Я пробуждаю в нем надежду, а затем рушу ее. Я ощущаю хрупкость его разума и бью туда, где боль окажется сильнее всего.
Я замолкаю лишь тогда, когда в мою челюсть с силой врезается кулак. Хотя я привычен к физическому шоку, удар затмевает мои чувства. Дознаватель движется быстро, куда быстрее, чем сумел бы я. Я чувствую, как с хрустом ломается моя челюсть, а голова бьется о металлическую спинку кресла. Внутри вспыхивает горячая яркая боль. Затем мое лицо охватывает вторая волна агонии.
— Ты ничего о нас не знаешь! — ревет он, и в его голосе просыпается ярость.
Постепенно я начинаю понимать, что высвободил нечто невероятной мощи, и все внутри меня сжимается.
Он наносит мне еще один удар, и голова болезненно дергается в оковах. И без того слабое зрение заволакивается красно-черной крапчатой дымкой. Нечто другое — ботинок? –врезается в мою оголенную грудь, ломая и вбивая внутрь спаянные ребра.
— Ничего! — кричит он, и на мои разбитые щеки падает густая слюна. Он орет прямо мне в лицо.
Мне нечего ему противопоставить. Я сделал ход слишком рано, и теперь он точно убьет меня. На меня падают новые, тяжелые словно молоты удары, которые рвут кожу, терзают мускулы и ломают кости. От непрерывных смертоносных ударов голова шатается из стороны в сторону, будто волчок. Если бы не оковы, мою голову уже наверняка бы оторвало. Затем он останавливается. Благой Трон, он останавливается.
Я слышу, как он все еще ярится, в бешенстве выплевывая неразборчивые слова. Он ходит по комнате, стараясь обуздать спущенные мной темные силы. Я пытаюсь вдохнуть воздух, чувствуя, как натужно работают пробитые легкие. Голова кажется распухшей от крови. Мир вокруг меня словно кружится, густой и размытый от боли.
Его дыхание похоже на звериное, обрывистое и утробное. Долгое время он не говорит. Не думаю, что он способен на это. Ему требуется время на то, чтобы погасить ярость.
— Ты ничего о нас не знаешь, — вновь рычит он, и в его голосе слышится ужасающая урчащая угроза.
Я не могу ответить. Мои губы распухли и растрескались, и я ощущаю, как в ранах скапливается кровь.
— Такой самоуверенный, — сплевывает он, и я чувствую на своем теле густую маслянистую слюну. — Такой чертовски самоуверенный. Но, как выяснилось, ты знаешь даже меньше, чем думаешь.
Он опять приближается, и я чувствую его горький запах. Он о многом говорит. В нем есть что-то звериное, сравнимое с мокрой шерстью охотничьей собаки, но есть и нечто еще. Химическое, скорее всего.
— Ты все еще не знаешь, почему я привел тебя сюда, — говорит он. Я ощущаю его презрение. — Пора пролить немного света.
С этими словами вспыхивают вмонтированные в стены лампы. Внезапный свет приносит лишь новую боль, и мои распухшие веки с трудом закрываются. Из-за запекшейся на них крови мне требуется некоторое время, чтобы хоть немного приоткрыть их.
Я впервые могу разглядеть своего дознавателя. Когда я смотрю на его размытое и плывущее от резкого освещения лицо, мне, наконец, удается рассмотреть некоторые детали.
И именно тогда я начинаю понимать, что действительно ничего не знаю.
Пригнув голову, Ревюель Арвида бежал очень быстро, стараясь при этом смотреть под ноги. Он достиг своей цели — высокой наполовину расплавленной металлической колонны в углу того, что некогда было пересечением двух магистралей.
Сержант прыгнул за колонну и рискнул выглянуть за угол. Посреди улицы лежало тело Орфида. По обе стороны от тела вдоль длинного авеню тянулись пустые остовы зданий. Кругом никого не было.
Сержант взглянул на счетчики дальности на дисплее шлема. Вражеских сигналов все не было, а три его боевых брата уже погибли. Три других активных сигнала приближались к позиции Каллистона в паре сотен метров от него. Арвида находился дальше всех, отрезанный от остальных и блокированный.
Город безмолвствовал, но усилители ауры Арвиды уловили тихий шорох в дальнем конце улицы. К нему что-то приближалось, прячась за дымом и развалинами.
Сержант присел и оперся о колонну. Арвида был из корвидов, мастеров распознавания изменчивого будущего. Вновь оказавшись на родной планете, в окружении знакомого резонанса, он чувствовал себя особенно могущественным, и позволил своему сознанию стремительно подняться по исчислениям.
Арвида узрел расходящиеся перед ним пути, наложенные на схему близлежащих улиц. Многие вероятности были очевидными, они бежали вместе, словно стадо паникующих, мечущихся жертв. Некоторые пути были темными, но большинство — явными. Сержант увидел врагов, их действия и тактику. Они окружали Каллистона. Их были десятки.
— Брат-капитан, — доложил он по воксу. — Советую вернуться к транспортнику. Здесь слишком много…
Арвида умолк, увидев быстро приближающиеся шаги. На самом деле их пока не было, но они скоро послышатся. Ощущение будущего затемняло окружающий мир, показывая течение ближайших событий в призрачном наложении на настоящее.
Сержант поднялся и отступил туда, откуда пришел. Он шел быстрым шагом, держа болтер на уровне груди.
Каллистон молчал. Возможно, их комм-связь глушат. Похоже, врагу известны все их слабые места. Как долго они скрывались, планируя все это?
Арвида добрался до конца еще одного разрушенного авеню. Здесь сходились четыре дороги, на пересечении которых стояла почерневшая статуя Кераса Епистима. Обугленные глаза взирали на восток, весь камень был покрыт маслянистыми потеками.
Арвида видел грядущие следы противников, будто гололиты, и действовал соответствующе. Они двигались наперехват. Некоторые шли по улице, на которой лежал Орфид. Двое других стремительно приближались к его позиции в обход, через жилой блок.
Сержант скользнул под сень статуи, ожидая, пока враги окажутся перед ним. Воины появились пару мгновений спустя, прямо вслед за своими грядущими следами, словно знали, что их двойники находились от них на расстоянии клинка.
Арвида дал им пройти мимо, а затем резко развернулся, выскочил из укрытия, прицелился и сделал два выстрела. Они были направлены в головы врагам, каждому по одному. Первый снаряд идеально попал в свою цель и разорвался, врезавшись в заднюю часть заляпанного кровью светлого шлема. Жертва пошатнулась, сделала еще шаг вперед и тяжело свалилась на землю, разметав во все стороны осколки стекла.
Но предсказания не бывают идеальными. Второй снаряд скользнул по доспехам другого космического десантника, отчего тот дернулся, но не упал. Воин практически мгновенно восстановил равновесие, а затем оглянулся и резко развернулся. В Арвиду полетел луч раскаленной добела плазмы.
В это время корвид уже начал двигаться, бросившись под защиту статуи, прежде чем камень содрогнулся от энергетического импульса. От второго выстрела она раскололась, полностью развалившись на куски. Арвида выскочил из-под падающих обломков, на ходу выпуская очередь из болтера.
Враг также не стоял на месте. Он рванулся в ближний бой. В левой руке враг сжимал цепной топор, который гудел словно рой разъяренных насекомых. Его движения были мощными и стремительными, идеально выверенными и ведомыми всесокрушающей силой. Цепной топор летел, метя в грудь, но затем резко дернулся к шее Арвиды.
Без помощи предсказания он был бы уже мертв. Его противник был быстрее и сильнее. Но когда оружие изменило траекторию, Арвида уже двигался, уклоняясь от предначертанного пути кромсающих зубьев. Умело сместив вес под промчавшимся над головой навершием топора, сержант ушел от удара и трижды выстрелил в лицо врагу. Болт-снаряды мгновенно взорвались, разбросав обоих воинов в разные стороны.
Арвида тут же вскочил на ноги, держа болтер наготове. Но необходимости в этом больше не было. Лицо врага превратилось в пустую скорлупу из крови, фрагментов шлема и осколков кости.
Какой-то миг сержант стоял над поверженным воином, чувствуя, как по сосудам пульсирует кровь. Только что он впервые столкнулся так близко с теми, кто охотился за его отделением.
Стоило ему взглянуть на символы на наплечниках, его удовлетворение от убийства сменилось шоком. Но затем в его ощущении будущего эхом, словно отголоски сна, разнеслись звуки погони. Остальные воины быстро приближались.
Арвида бросился бежать в сторону транспортника, петляя между нависающими обломками зданий. В одиночку ему не пробиться к позиции Каллистона, а своей бессмысленной гибелью он не принесет никакой пользы. Единственным выходом было поднять корабль в воздух и попытаться вытащить остальных.
Скрываясь среди теней, словно гуль, сержант пытался осмыслить увиденное.
Но в этом не было смысла. Вообще никакого смысла.
Доспехи моего собеседника, которые в кромешном мраке казались серыми, на самом деле грязно-белого цвета. Некогда его наплечники были выкрашены ярко-синим, хотя теперь каждая видимая поверхность его доспехов покрыта толстым слоем коричнево-красной грязи.
Так он — Пес Войны. Или, как они стали называть себя, Пожиратель Миров. Принятое имя нелепо, ибо оно искажает все, за что должны бороться легионеры астартес. Хотя, насколько я понимаю мировоззрение воинов других легионов, оно прекрасно отображает сущность. Они пожирают планеты. Мне приходилось слышать истории о погромах, учиняемых безумными последователями Ангрона, от которых все внутри меня сжималось. Единственный легион со схожей репутацией — Волки, поэтому неудивительно, что сначала я подумал, будто меня удерживает один из Руссовых псов.
Пребывая во мраке, я представлял, что мой дознаватель будет походить на зверя, мечущегося на грани безумия. Практически так и оказалось. Пожиратель Миров стоит с непокрытой головой, демонстрируя совершенно искаженные черты лица. Его кожа бронзовая и гладкая, под бровями таятся глубокие тени. У него длинные скулы и массивный подбородок. Его полностью обритая голова целиком покрыта шрамами. Вдоль висков через равные промежутки торчат железные штифты. В другом легионе они бы указывали на срок службы, но я знаю об их истинном предназначении. Как и в случае со всеми Пожирателями Миров, это вживленные под кожу имплантаты, давно запрещенные Императором. Их запретили не просто так. Они ускоряют приступы гнева и усиливают его, превращая и без того накачанную тестостероном машину смерти в настоящего уничтожителя всего живого.
Но есть кое-что еще. Стоящий передо мной космический десантник не простой Пожиратель Миров, если подобное о них вообще можно так сказать. Некоторым избранным воинам из этого вселяющего ужас легиона удалось прославиться даже вне пределов своего замкнутого братства. Он — один из них. Даже без помощи ослабленного внутреннего взора я понимаю, что нахожусь в присутствии Кхарна, капитана восьмой штурмовой роты и советника примарха. Если мне нужно подтверждение того, что смерть моя близка, то оно перед глазами.
Он смотрит на меня. Его глаза желтого цвета, словно скисшее молоко, с красными кругами там, где веки оттянуты назад. На висках пульсируют вены, темными петлями бугрясь на натянутой коже. На подбородке все еще висит слюна. Если мне когда-нибудь захочется представить психопата, то я непременно вспомню этот образ. Кхарн кажется практически пародией на самого себя, апофеозом смертоносного безумства, ходячий котел рвущейся наружу жажды крови.
Он не всегда был таким. Даже в историях, которые мне приходилось слышать, он был яростным, но не безумным. Что-то изменило его. Что-то ужасное.
— Почему я здесь? — спрашиваю я.
Кхарн улыбается, но без насмешки. Кажется, будто его лицевые мускулы сами по себе искривились в оскале, который он уже не может сдерживать.
— Я здесь по той же причине, что и ты, — говорит он. — Чтобы копаться в обломках, выискивая что-нибудь ценное.
Даже в моем ослабленном состоянии эта картина вызывает удушающий горький смех. Я не могу представить, как Пожиратели Миров что-то ищут. Они — лишь машины разрушения и ничего больше.
— И ты нашел то, что искал?
Кхарн кивает.
— Глубоко под Тизкой есть одна каверна. Ты знаешь ее — Отражающая Пещера. Мы предполагали, что, несмотря на тщательность Волков, они могли забыть о ней. Я приказал оттуда кое-что вынести.
Кхарн достает из доспехов железный кулон. Он имеет форму волчьей головы, воющей на фоне полумесяца. Металл черный, словно его слишком долго продержали в огне.
— Лунный Волк, — говорит Кхарн. — С его помощью твой примарх связывался с Гором. Когда-то он был частью доспехов Магистра Войны, поэтому они обладают симпатической связью.
Он говорит так, будто эти слова могут для меня что-то значить, хотя я изо всех сил стараюсь понять их смысл.
— Им можно воспользоваться вновь, а Гор пока не желает вступать в разговоры. Кулон будет уничтожен, и тем самым закроется еще одна потенциальная брешь в нашей защите. Затем, хвала богам, я смогу заняться более полезной работой.
— Не понимаю, — говорю я, и от упоминания богов мне становится неуютно. — Причем здесь Гор? Что здесь случилось?
На этот раз Кхарн не улыбается, но я чувствую внутри него злобное удовлетворение. Даже больше. Он сгорает от агонии, агонии, которую можно заглушить лишь убийством. Кхарн прибыл на Просперо не только ради Лунного Волка.
— Ты и правда ничего не знаешь, — говорит он. — Я хотел выпытать что-нибудь полезное, но вижу, ты ничего не знаешь. Поэтому я буду мучить тебя иначе.
Он наклоняется вперед, и я отшатываюсь от его дыхания, воняющего сырым мясом.
— Слушай меня, Тысячный Сын, и я расскажу тебе историю. О великих переменах, происходящих в галактике, о крушении всех надежд твоего примарха и финальном триумфе благородного сильного над трусливым слабым. А затем, прежде чем убить тебя, о последней цели этого крестового похода, который люди в своем бесконечном неведении начинают звать Ересью.
От стрельбы закладывало уши. Болтерные снаряды разрывались в окружающих стенах, размалывая их в пыль. Враги также подтянули тяжелое оружие. Над головой Каллистона пронеслась ракета и врезалась в каменную балюстраду в пяти метрах от его позиции.
Капитан Тысячи Сынов лежал в старой воронке где-то в районе центра города. Вместе с ним у самого края вздыбленной земли прятались два воина его отделения, их плечи сотрясались раз за разом, когда они выпускали во мрак очереди реактивных снарядов. Вражеский огонь был настолько плотным, что им едва удавалось отстреливаться, и теплый ночной воздух то и дело прошивали летящие в их направлении трассирующие снаряды. На дне воронки неподвижно лежало четвертое тело.
— Приготовиться к отступлению, — приказал Каллистон, наблюдая за тем, как заканчиваются снаряды в магазине. У него не оставалось иного выбора. Из-за темноты и расстояния он не мог определить количество врагов, но, судя по всему, к ним приближалось не менее тридцати космических десантников. Эту позицию им не удержать.
— Куда, брат-капитан? — спросил Леот, один из двух выживших Тысячных Сынов. В его голосе не чувствовалось страха, но звучал укор. Он понимал, насколько малы их шансы.
— К транспортнику, — ответил Каллистон, заменяя магазин. — Но не напрямик. Прорвемся к колоннаде, а оттуда пойдем в обход.
По болтерным вспышкам он вычислил ближайших врагов, затем вылез на край воронки, выпустил прицельную очередь и закатился обратно в укрытие. Едва капитан приземлился, как толстый слой земли, стекла и мусора, на котором он лежал еще мгновение назад, разметало вражеским огнем. Затем в его сторону понеслись новые болтерные снаряды, а над головой просвистела вторая ракета.
— Пошли, — произнес Каллистон, приказывая бойцам двигаться вперед, пока сам он прикрывал отступление.
Стараясь держаться в тени воронки, оба космических десантника побежали к дальнему краю кратера. Взобравшись наверх, они бросились вперед. Каллистон добрался до склона, выпустил еще одну очередь и рванул следом. Он стремительно поднимался по неровной земле, ощущая, как та дрожит от рвущихся вокруг снарядов.
Затем Каллистон оказался на уровне улицы и бросился за боевыми братьями, высматривая по пути укрытие.
Слишком поздно капитан понял, что оттуда, куда они направлялись, к ним приближались новые враги.
— Нас атаку… — начал было он, но умолк, заметив клубящийся шлейф ракеты.
Она врезалась в землю прямо перед ним, ввергнув его в ревущую смесь боли и кувырков. Каллистон почувствовал еще несколько ударов по доспехам, один из которых пришелся ему в грудь. От близких взрывов тело капитана подбросило вверх, а затем он врезался во что-то неподатливое. Его спина болезненно выгнулась, и он почувствовал, как дробятся кости правой ноги. Зрение Каллистона помутилось, а окружающий мир окрасился плывущей смесью цветов.
До него смутно донесся топот приближающихся шагов и обрывистый рев болтеров. К его лбу приставили ствол, который резко звякнул о гладкую поверхность шлема.
— Нет, — раздался неподалеку голос, похожий на звериный и наполненный едва сдерживаемым желанием убивать. — Живым.
Затем тело Каллистона, словно грозовой молнией, обожгло болью. Он начал соскальзывать в забытье. Его поглотила тьма.
Я всегда почитал за дар возможность проникнуть в человеческий разум, ценил способность понимать, говорит мой собеседник правду или же лжет, тогда как неодаренные смертные узнают это по учащенному пульсу, потоотделению или бегающим глазам. Подобная сила кажется мне одной из ценнейших в арсенале, еще одно свидетельство неизбежного прогресса, который человечество совершает на пути к божественности.
Теперь я понимаю цену такой проницательности. Я не могу усомниться в том, что мне говорят. Я не могу сказать себе, что Кхарн скрывает от меня правду, ибо его разум похож на прозрачную чашу, в которой ничего не утаить.
Поэтому я должен верить. Должен верить, когда он говорит о завершении Великого крестового похода и обращении примархов к тьме, о надвигающемся шторме, который уже тянется к Терре. Должен верить, что мой генетический отец, которого я почитал вместе со всеми боевыми братьями, оказался виновным в ужасной ошибке и сбежал из физической вселенной вместе с остатками нашего легиона. Должен верить, что моя жизнь теперь бессмысленна, что она — последний отголосок войны, в которой я так и не принял участия.
Пока он говорит, я начинаю приходить в себя, а мои способности возвращаются быстрее прежнего. Мое тело вступает в стремительный процесс исцеления, ставший возможным после того, как в него имплантировали улучшенные органы. Я готовлюсь выживать дальше и противостоять всему, что встанет у меня на пути.
Вот кем я стал — машиной выживания. Невзирая на тяжелые травмы, моя кровь продолжает свертываться, сухожилия — срастаться, а кости — заделывать трещины. Рассказывая в столь мучительных подробностях, он дарит мне драгоценное время. У меня есть оружие. Я могу причинить ему вред, а, возможно, и убить его. Знает ли он об этом? Или же я настолько ослаб, что Кхарн не видит во мне угрозы?
Наверное, он прав. Мой дух, моя уверенность — они исчезли. Поступки Магнуса либо слишком хитры для понимания, либо же попросту злы. В любом случае я могу сконцентрироваться только на предательстве.
Почему он отослал нас? Магнус понимал, что мы постараемся вернуться или что мстительные силы, разрушившие этот мир, начнут преследовать нас в пустоте. Он был величайшим из нас, магусом, который яснее всех прозревал изменчивые пути Океана. Поэтому я не могу списать все на простое упущение. Здесь есть некий план. Во всем есть некий план.
— Итак, Тысячный Сын, — спрашивает мой мучитель. — Что ты из этого понял?
Он наслаждается моим унижением. Это отвлекает его от собственных мучений. Старый как мир способ — сильный причиняет боль, чтобы самому отвлечься от нее.
Это не сработает. В конце боль все равно вернется, даже если перед этим он убьет все живое в галактике.
— Вы вступили в союз с предателем, — говорю я, чувствуя, как в моих словах звенит пустота.
— Ты зовешь его предателем. История же наречет его искупителем.
— И ты говоришь, что Волки Фенриса сделали это, дабы наказать нас за предательство? Тогда почему вы охотитесь за нами?
— Они пришли за вами потому, что считали, будто вы переметнулись на сторону врага. Мы же пришли за вами потому, что знаем — это не так. Не по-настоящему. Не наверняка. Наша цель требует полной самоотдачи.
— Так вы никогда не верили в Объединение? Оно всегда было для вас тяжким бременем?
Кхарн кривится. Он похож на ребенка, его эмоции легко читаются. Мой внутренний взор здесь не требуется — теперь его может прочесть даже самый захудалый практикус.
— Мы верили в него, — рычит он, и в его голосе снова пробуждается жестокость. — Никто не верил в него сильнее нас. Никто не прилагал больших усилий, чем мы.
Он приближается ко мне. Из-за яркого света его глаза блестят.
— Мы были бойцами, — говорит он. — Мы сотворены по образу и подобию нашего примарха так же, как вы являетесь сынами своего, но его предали и бросили, едва власть над галактикой перешла от воинов к хозяевам рабов.
Я не знаю, кто такие хозяева рабов, но это не важно, ибо Кхарн говорит уже не со мной.
— Они вновь призовут нас, чтобы мы сражались в их битвах, пока сами будут посмеиваться в своих хоромах. Они — публика, которая с ужасом будет взирать, как мы поднимаемся к ним наверх. Мы сделаем с ними то, что Ангрону следовало сделать в Деш’еа. Мы высвободим заключенный в нас потенциал.
Я вижу, как бегают его глаза, и могу лишь догадываться, какие перед ним предстают видения. Подобно пророку, увязшему в собственных грезах, Кхарн заперт в мире хрупких воспоминаний и паранойи. Его разуму нанесен колоссальный урон. Вся его энергия и мощь оказались заключены заключены в безумной машине.
Довольно. Пришло время показать, насколько много я понимаю.
— Ты прибыл сюда не ради Лунного Волка, — как можно тише говорю я. — Ты здесь, потому что знаешь об устройствах, некогда существовавших на Просперо. Ты надеялся найти лекарство.
Это заставляет его замолчать. Он смотрит на меня, на его губе, словно бриллиант, сверкает капля слюны.
— Время еще есть, — говорю я, хотя понимаю, в каком опасном положении нахожусь. Мне интересно, был ли бой запланирован заранее. — Устройства уничтожили, но я могу восстановить их, могу исцелить твой разум, могу извлечь имплантаты и вернуть тебе покой, могу погасить огонь, все время ведущий тебе вперед и заставляющий тебя делать то, что ты считаешь презрительным. Я знаю, что даже сейчас частичка твоего разума презирает себя за содеянное.
Слюна свисает с его застывшего лица.
— Я могу помочь тебе, брат. Могу исцелить твой разум.
Он закрыт от меня и замер в нерешительности. Будь я корвидом, то смог бы увидеть, как перед ним разветвляются пути будущего. Сейчас он на распутье, то, что древние называли кризисом. Он может выбрать — отступить или очертя голову броситься вперед. Я не могу вмешиваться. Малейшая попытка вызовет взрыв, который снесет меня, словно хворостинку во время бури.
На один удар сердца я осмеливаюсь поверить в него. Он смотрит на меня, и я вижу доказательство своих предположений. Он погружен в мир боли, которая лишь временно заглушается убийствами. Я знаю, что мои слова достигли частички его старого «я», которое еще теплится в нем. Знаю, он слышит меня.
И сейчас мы наедине где-то среди руин Просперо, крошечное отражение битвы воли, разворачивающейся сейчас по всей галактике.
И на одно-единственное мгновение я осмеливаюсь поверить.
— Колдун! — затем ревет он, и с его губ слетает слюна. — Тебе не исцелить это!
Словно добыча, которая срывается с копья, он высвобождает свой гнев, мотая головой из стороны в сторону, с его бронзовой кожи летит пот. Он сжимает массивные кулаки, и я понимаю, что вскоре они дотянутся до меня. Его лицо искажается гримасой ожесточенной ярости, выражение, которое наверняка останется на нем еще долгие тысячелетия, если мне не удастся остановить воина сейчас.
Он принял решение.
Я выкрикиваю слова силы, слова, которые считал забытыми до этого момента. Я слаб и пленен, но уроки продолжительного кондиционирования все еще сильны.
Я — атенеец, мастер скрытых путей разума, и знаю, что в галактике есть иное оружие, помимо клинков и кулаков. Оковы распадаются, освобождая меня. Я поднимаюсь со стула, окутанный вспышками высвобожденного эфира, невзирая на протестующие стоны сломанных конечностей.
Пожирающий Миры бросается на меня, и в его покрасневших глазах видна жажда убийства. Показав источник его злобы, я причинил ему боль, и теперь он не остановится до тех пор, пока стены не покроются моей кровью.
Но мы находимся на моей планете, древнем источнике могущества моего легиона, и сам прах Тизки подпитывает мою силу. Я намного сильнее, чем он думает.
Кхарн кричит, это чудовище с разрушенной психикой, когда с грохотом несется ко мне. Я принимаю вызов, ибо совесть моя чиста.
Я не могу излечить Кхарна, поэтому мне придется убить его.
Арвида прибыл к месту высадки как раз вовремя.
Как раз вовремя, чтобы увидеть, как тела пилотов тащат по земле, оставляя следы крови на острых осколках. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как на корпус транспортника устанавливают бронебойные заряды. Как раз вовремя, чтобы услышать сиплый смех берсерков, вылезающих из машины.
Вокруг опустевшего десантного отсека собралось двадцать семь Пожирателей Миров. Один из них лежал в пыли с пробитыми болтерными снарядами доспехами. Другими жертвами были лишь двое воинов Тысячи Сынов, которых оставили охранять транспортник. У них не было шансов выстоять.
Арвида пригнулся, спрятавшись за спутанным ограждением из наполовину расплавленных балок в тридцати метрах от них. На глазах сержанта с его братьев сорвали шлемы. Берсерки принялись раз за разом наносить удары по ничем не защищенным лицам. Их головы безжизненно мотались из стороны в сторону, превращаясь под бессмысленным градом ударов в сгустки крови и выпирающих хрящей. Пожиратели Миров вновь и вновь взрывались смехом, радуясь каждому меткому удару.
Арвида отвернулся. Он чувствовал злость, но не на воинов Ангрона. Они были обычными дикарями и давным-давно утратили все, кроме бессмысленной жестокости. Настоящая злость сержанта была направлена на Каллистона, который привел их сюда вопреки его совету. Капитан всегда слишком сильно верил в судьбу. Саму мысль о том, что Магнус может ошибаться или что лидерские качества примарха переоценены, он категорично отвергал. Так оно и было. Им следовало оставаться в космосе, пытаясь найти других выживших, после чего восстановить легион. Просперо был лишь кладбищем.
Но даже сейчас многое оставалось неясным. Арвида еще мог понять, почему на Просперо побывали Волки, но с Пожирателями Миров все обстояло совершенно иначе. Эти два легиона действовали заодно? Против Тысячи Сынов обратились все остальные легионы? Если так, то почему сейчас? И для чего? Пожиратели Миров сорвали с поверженных воинов остальные части доспехов, после чего началось настоящее осквернение. Крики и рев разорвали безмолвие мертвого города.
Арвида взглянул на дисплей шлема. Все его отделение погибло, маркеры их жизненных показателей погасли. Он остался один на один с врагом, которого ему не одолеть.
Безопаснее всего было бы отступить, скрыться по тихим улицам и ждать изменений. Он понимал, что довольно скоро ему придется уйти, но творившееся у него перед глазами изуверство оскорбляло все законы честного ведения войны. Его легион никогда их не нарушал.
Сержант поднялся из-за укрытия и плавным движением вскинул болтер. Прицелившись, Арвида увидел путь, который в будущем проделает снаряд, и несколько успокоился из-за того, что выстрел окажется метким. Он нажал на курок, затем стремительно развернулся и бросился в тень.
Арвида не увидел, но услышал, как капитан Пожирателей Миров рухнул на землю с расколотым надвое шлемом. Затем сержант услышал яростный рев и топот сорока ботинок, когда банда помчалась на звук выстрела.
Он бежал, стараясь не поднимать голову, ныряя и уклоняясь от болтерных снарядов. Резкие и свирепые звуки погони громом раздавались у него в ушах. Если Пожиратели Миров поймают его, то ему повезет, если он умрет быстрой смертью.
Арвида побежал еще быстрее, едва замечая уходящие в ночь остовы зданий вокруг. Он знал, что этот выстрел был необдуманным. Даже глупым.
Но по крайней мере на какое-то время он испытал облегчение.
От его силы захватывает дух. Кажется, будто от легионера астартес в нем осталась лишь безудержная ярость. Его кулаки размываются в воздухе, ведомые огромной физической мощью могучего тела. Он безоружен, но это и не важно. Он создан для того, чтобы крушить врагов голыми руками.
Кхарн постоянно атакует, используя малейший шанс пробить защиту. Я отбиваюсь изо всех сил, целясь в его единственное уязвимое место. Я вижу его разум таким, каким он станет в будущем — источником неутолимой и вечной жестокости. Краткий миг, в котором я видел иного Кхарна, ушел безвозвратно, и теперь осталась лишь его извращенная часть. Я могу атаковать его разум, напрягая телепатические мускулы так, как он свои невообразимо мощные физические мышцы, хотя, боюсь, мои атаки едва ли наносят ему сколь-либо ощутимый урон.
Он уворачивается от порожденных варпом ударов, которые сразили бы более слабых противников. Я понимаю, что наношу ему раны, но он не обращает на них внимания. Скорее всего, мне не удастся причинить ему боли сильнее той, которую он наносит себе сам.
— Колдун! — вновь ревет он и идет на меня, размахивая руками.
Я отпрыгиваю в сторону и врезаюсь в металлическую стену камеры, еле уклонившись от его кулака. Тогда я высвобождаю все, что у меня есть — вихрь выжигающей память боли, способный разорвать человеческий рассудок и растворить его, словно магнезий в воде.
Но рассудка в нем осталось так мало, что он едва пошатнулся.
Я пытаюсь воспользоваться уязвимостью и наношу тяжелый удар в голову. Мой кулак попадает в цель. Удар хорошо поставлен, и я бью изо всех сил. Его голова запрокидывается назад, и кровь смешивается в воздухе со слюной.
Затем мне приходится уклоняться от яростного ответного удара. Он подобен вихрю, буре ударов. Я чувствую сильную боль, когда его ботинок попадает мне в бедро. Слышится громкий хруст кости.
Я отползаю от него, распластавшись по полу. Меня вновь бьют ногой, ломая бедренную кость. Без доспехов я с трудом могу противостоять столь мощным атакам. Мое отрицание очевидного достойно лишь смеха.
Я перекатываюсь на спину, и кулак с силой врезается в пол рядом с головой.
Кхарн возвышается надо мной. Из его рта идет пена, глаза вылезают из распухших глазниц.
Меня погубила моя же жалость. Жалость — единственное чувство, которого он больше не может выносить, ведь она напоминает о том, кем он некогда был. Не предложи я ему исцеление, возможно, он бы оставил меня в живых. Наверное, он сумел бы доказать мне правоту своей цели, и я бы присоединился к освобождению галактики, как он выражался.
Но меня не оставляет мысль о том, что все же следовало попытаться. Когда я смотрю на маску безумной лихорадочности, то вижу, какая судьба постигла бы меня, присоединись я к этому темному крестовому походу. Он потерял самого себя, а то, что от него осталось, едва ли можно назвать человеком.
Сжатый кулак в перчатке врезается мне в лицо. И без того ослабленные кости вминаются внутрь. Я чувствую, как затылок оставляет вмятину в металлическом полу, и липкую кровь, когда голова попадает туда во второй раз.
У меня все кружится перед глазами. Смутно ощущаю второй удар по ребрам. Мое тело взрывается сплошным хором боли, разносящимся нестройным многоголосием.
Затекшими кровью глазами я вижу, как ко мне несется последний удар. Хорошо, что я вижу причину своей смерти. Как верный сын Империума, я никогда не желал иного.
Прежде чем наступит смерть, у меня остается время для одной-единственной мысли.
Я дал тебе выбор, Кхарн. После моей гибели, после того, как пройдет приступ бешенства, ты вспомнишь об этом. Ты мог все изменить.
Уверен, это знание будет преследовать его. Мне страшно подумать, во что он превратится, когда пелена безумия спадет с его глаз, и ему придется столкнуться с этим.
Могу лишь догадываться. Скорее всего, его ничто более не сумеет сдержать, и он станет бросаться на всякого, кто попытается использовать его ради собственных целей. Никто не будет повелевать им, ибо он утратит контроль над самим собой.
Когда его кулак достигает цели, это все, о чем я думаю. Эта мысль не приносит удовлетворения. И, конечно, удовлетворения более не будет ни в чем.
Арвида продолжал бежать. Мертвый город кишел отделениями Пожирателей Миров, которые рыскали среди жилых кварталов, подобно бандам из подулья. Пока он опережал их. Сержант знал Тизку куда лучше и прекрасно помнил хитросплетение ее улиц. Более того, ощущение будущего все еще действовало, заранее предупреждая его о тупиках и не давая совершить ошибку.
Долго так продолжаться не могло. Через какое-то время ему придется отдохнуть, поспать и поесть. Его улучшенное тело могло действовать много дней без единого признака усталости, но не вечно. Волки сожгли Просперо практически дотла, поэтому найти здесь хоть что-то будет задачей не из легких.
Чтобы выжить, нужно было оставаться в городе, скрываясь от погони и пытаясь найти транспорт, на котором удалось бы убраться с планеты. Скорее всего, «Геометрический» все еще находился на орбите, хотя все попытки послать сообщение оказались безуспешными. Корабль был хорошо вооружен, но ему вряд ли удалось бы пережить столкновение с крупным боевым кораблем Пожирателей Миров.
Итак. Варианты ограничены, а выживать придется долгое время.
Каллистон был глупцом. Возвращение на Просперо было явной ошибкой, вызванной чрезмерной верой в примарха. Арвида никогда не разделял подобного мнения, даже в лучшие времена легиона. Какой бы катаклизм здесь не произошел, Магнус был не в силах воспрепятствовать ему, поэтому продолжать верить в его стратагемы по крайней мере глупо. Всякий выживший после Просперо теперь оказался в одиночестве, разбросанная по галактике кучка воинов, сравнимая с обломками потерпевшего крушение галеона.
Арвида не знал, скольким его братьям удалось выжить. Возможно, сотням. Возможно, он остался один.
Сержант взобрался по длинному пологому подъему, ведущему из руин центральной части города. Затем Арвида бросил взгляд на проделанный путь. Отсюда он видел весь центр Тизки. Звездный свет заставлял стеклянные поля сверкать, словно жемчуг. Он был прекрасен.
Город Света.
На мгновение сержант замер, вспоминая, каким тот некогда был. Все замерло. Даже облака дыма, казалось, застыли в кратком миге спокойствия.
Лишь в одном он был уверен. Арвида знал, как может знать только корвид, что смерть настигнет его не на Просперо. Вряд ли сержант искал именно такое утешение, но по крайней мере благодаря этому он понимал, что есть смысл рассчитывать следующий ход.
Он выживет. Найдет истинные причины гибели легиона и будет продолжать жить, чтобы сразиться с виновниками. Не остановится и не отступится до тех пор, пока ему не откроется все, и не получит оружие против врага.
— Знание — сила, — прошептал он.
С этими словами Арвида отвернулся и бесшумно заскользил к руинам. По дороге тусклый свет магмы на мгновение озарил его наплечник, на котором была нарисована змеиная звезда, обвивающаяся вокруг черной головы ворона, символа его культа-дисциплины.
Затем он исчез, превратившись в тень среди теней.
«Похож на невинный цветок,
Но таиться под ним змее».
Лит, примечания
Давайте поговорим о Маленьком Горе, Маленьком Горе Аксиманде. Его символ — полумесяц, а сам он, поговаривали, бывал подвержен меланхолии. Многие считали, что именно благодаря ей он всегда ходил опечаленный, терзаемый внутренними противоречиями, хотя практически всегда он это отрицал. «Меланхолический настрой зачастую неверно понимают», — говорил Аксиманд. «Вы мыслите слишком узко. На самом деле он чем-то напоминает осень. Это дух созерцательного изменения, ускоритель смерти, начало и начал, и концов. Осень очищает мир, чтобы на его месте смог возникнуть новый. Такова моя цель. Я не печалюсь».
Конечно, после пересборки его лица он всегда казался злым.
На их пути находился Двелл, который требовалось просветить. Двелльцы уже сталкивались со старыми верованиями. С тех пор, как тридцать лет назад отсюда изгнали тени Долгой Ночи, они всегда были покорными. Они дали в армии Крестового похода восемьдесят прекрасно подготовленных верных полков.
Тем не менее, Исстван еще не померк в памяти живущих, кровавые слухи о бесчестье ширились, подобно пожару. По секторам Момед, Инстар и Окует пронеслась череда яростных сражений. Их возглавлял командир Десятого легиона Железных Рук, избавленный от плоти полководец клана Сорргол по имени Шадрак Медузон, который повел лоялистов на приближающийся флот 63-ей экспедиции Магистра Войны. Медузон с войсками так и не успел прийти на помощь своему Железнорукому повелителю на Исстване-5. В его легированном сердце дымились ярость и расчетливая месть. Он собрал восемьдесят восемь полков Имперской Армии, банды из пустотных ульев Момеда, флотилию осадных скитальцев Нахан Инстара, остатки сил Саламандр, несколько клавов Механикум и рейдерские силы Белых Шрамов, присоединившихся к нему вместо того, чтобы вернуться на Чондакс.
Двелл со своими укрепленными городами, орбитальными батареями, флотскими училищами и восемью миллионами превосходных солдат должен был стать краеугольным камнем обороны Медузона. И любому дураку было понятно, что старейшины Двелла вовек не восстанут против Трона.
Главнейшая задача состояла в том, чтобы как можно скорее просветить их невежество, пока они не успели полностью встать под стяги решительного сына Медузы.
Аксиманд получил прозвище благодаря своему лицу, хотя он был не единственным из Шестнадцатого легиона, кто походил на примарха. Очень многие, включая самого Первого капитана, стали такими же благодаря элективной генетике. Они были сынами, истинными сынами, среди Сынов.
Но Аксиманд походил на него более всех остальных. И дело было даже не в лице — он был схож с ним по духу.
Конечно, он также звался Гором — благодаря примарху это имя обрело среди хтонийцев особую популярность. В конце они все стали Сынами Гора.
Маленький Гор. Вот как его называли, одновременно ласково и насмешливо — Маленький Гор Аксиманд.
Но он был далеко не маленьким. Капитан Пятой. Член Морниваля.
«Тот, кто служит в Морнивале капитаном, среди других будет походить на самого примарха», — говорил Абаддон, и в первую очередь эти слова касались Аксиманда.
Пересборка оставила шрам. Она целиком изменила черты его лица, деформировала мышцы. Но каким-то образом эта неправильность, несовершенство делали его еще больше похожим на Гора.
Сталь, выкованная на Медузе, была действительно острой.
Ему снился сон, который он никогда никому не рассказывал. По словам Первого капитана Абаддона, сны были слабостью, от которой следовало очиститься всем Адептус Астартес. Лишенные сновидений Лунные Волки наверняка были безупречнее всех.
Но времена меняются. Лунные Волки превратились в Сынов Гора. Они восстали против братьев. Всевышний Отец людей стал врагом. И после Исствана Маленький Гор Аксиманд начал видеть сны.
По сути сны не отличались друг от друга. Аксиманду снились события прошедшего дня. Сны в мельчайших подробностях походили на реальность, вот только в них присутствовал некто еще. Там был кто-то еще, незваный гость, остававшийся вне поля зрения, в отдаленных тенях или в другой комнате. Аксиманд не видел лица незваного гостя, но знал, что он постоянно был там.
Маленький Гор чувствовал на себе его взгляд. Слышал его дыхание.
Поначалу Маленький Гор боялся снов. Боялся того, что скажет Абаддон, если узнает, что всякий раз, стоило ему уснуть, за ним наблюдает безликий гость.
Но он не боялся изменений. Изменение, по его словам, было частью властного характера.
«Меланхоличный настрой многогранен», — говорил Аксиманд. «Он напоминает осень. Она преобразующая, ускоритель смерти, начало и начал, и концов. Осень очищает мир, готовый к обновлению. Такова моя цель. Я не боюсь».
И вновь, после пересборки его лица, он больше никогда не походил на себя прежнего.
Еще одно изменение, вызванное Исстваном — исчезновение Морниваля. Изменение названия Шестнадцатого, изменение цвета доспехов — на эти превращения Сыны Гора пошли охотно, дабы еще больше укрепить свою решимость. Они никогда не изменяли своим клятвам верности: они всегда служили Гору и Империуму.
Но вот Морниваль, тот был болезненной потерей. Небольшая группа сынов, лордов, братьев, избранных, чтобы помогать Магистру Войны, всегда играла жизненно важную, органическую роль.
Маленький Гор до сих пор носил над правой линзой шлема знак полумесяца.
Когда флот вышел из варпа в систему Двелл, он решился заговорить об этом с Абаддоном.
— Морниваль изжил себя, — сказал Первый капитан. — Видишь, какую дурную службу он сослужил нам на Исстване?
— Дурную службу сослужили нам люди, — ответил Аксиманд, — а не Морниваль. От него всегда ждали обдуманных советов. В нем мы должны были дискутировать и не сходиться во взглядах, чтобы должным образом обсудить каждый вопрос и прийти к разумному выводу.
Абаддон неуверенно взглянул на него.
Маленький Гор улыбнулся в ответ.
— Правду говорят, — добавил он, — что принятые нами на Давине и Исстване решения были столь радикальными, а расхождение…
— Каким?
— Значительным. Тот, у кого не осталось доводов, не имел права остаться в живых. Таков порядок вещей. Когда дело имеет чрезвычайную важность, те, кто выступают против него, становятся нашими врагами. Они должны были ответить «нет», ибо их «нет» освятило наше «да».
Они. Абаддон и Аксиманд более не вспоминали эти имена. Только предыдущих членов Морниваля: Берабаддона, Сиракила, Янипура и возлюбленного Сеяна. О них говорили, как о дорогих сердцу предшественниках. Но имена двух последних более не произносились всуе. Воспоминания были слишком болезненны даже для транслюдей.
— Механизм никогда не отказывал, — поднажал Аксиманд, понизив и так тихий голос до шепота, подобно шелесту листьев на ветру, вынудив Абаддона склониться поближе, чтобы расслышать его. На огромном мостике внизу бурлила деятельность.
— Механизм никогда не отказывал, даже когда нам довелось убить непокорных. Морниваль — ценный и действенный орган. Он обеспечивает баланс и гарантирует принятие верных решений.
— Значит, ты хочешь восстановить его? — спросил Эзекиль.
— Он никуда и не исчезал, — ответил Аксиманд. — В нем просто освободились места.
— И кого бы ты выбрал? — произнес Абаддон.
— А ты?
Первый капитан хмыкнул.
— Таргост.
Аксиманд пожал плечами.
— Неплохой выбор. В душе Сергар Таргост такой же, как мы, вот только он — Магистр ложи. Для ее нужд требуется ясный рассудок, не занятый проблемами Морниваля.
Абаддон понимающе кивнул.
— Фальк Кибре, — произнес он.
— Хммм, — вновь улыбнулся Маленький Гор. Головорез Кибре был истинным сыном, но также капитаном Юстаэринцев, то есть заместителем Абаддона. Таким образом в одних руках сосредоточилась бы слишком большая власть.
— Кибре — отличный воин, — начал он.
— Каллус Экаддон, — сказал Эзекиль, прежде чем Аксиманд успел закончить.
Экаддон. Капитан отделения Катуланских Налетчиков. Еще один выходец из роты Абаддона. Маленький Гор поинтересовался, понимает ли Эзекиль суть баланса.
— Тогда решай ты, — отрезал Первый капитан.
— Тибальт Марр.
— Другой? Хороший десантник, но не подходит для этого дела. Он еще не вышел из тени Моя. Вот Кибре — прекрасный…
— Иеррод, — сказал Аксиманд.
— После смерти Седирэ он по горло занят проблемами Тринадцатой, — ответил Эзекиль.
— Из него бы вышел толк.
— Не спорю, но у него появились новые обязанности, — произнес Абаддон.
— Граэль Ноктуа, — произнес Маленький Гор.
— Из Обвенчанных с Войной Двадцать пятой?
— Да.
— Он всего-навсего командир отделения.
Пожав плечами, Аксиманд взял со стола серебряную чашу и немного пригубил из нее.
— Нет такого правила, по которому членами Морниваля могут быть только старшие воины или капитаны. По правде говоря, если бы он состоял исключительно из старших, какой в нем был бы смысл? Цель Морниваля — баланс и достижение единого мнения. Разве чутье умелого командира не дополнит мнение капитана?
— Ноктуа — хороший солдат, — задумался Абаддон.
— В будущем сможет стать капитаном.
— Но он еще молод.
— Все мы когда-то были молодыми, Эзекиль.
Абаддон взял собственную чашу, но вместо того, чтобы испить, начал задумчиво вертеть ее в руках.
— К тому же, прецедент уже был, — напомнил Аксиманд. — Сиракул был командиром отделения, когда Лит предложил его кандидатуру. Он был перспективным. Молод, да, но Лит, тем не менее, разглядел в нем задатки. Ты сам говорил, что Сиракул станет Первым капитаном, если доживет.
— Подобное можно сказать о многих, — ответил Абаддон. — Нужно посоветоваться с Луперкалем и…
— Зачем? — спросил Маленький Гор. — Морниваль всегда был обособленной организацией. И Луперкаль никогда не возражал против этого.
Абаддон нахмурился.
— Да, наверное. Итак, Кибре и Ноктуа?
— Да.
— Тогда ты посмотришь на Ноктуа, а я прощупаю Кибре.
— Согласен.
— Возьми его с собой на Двелл, — сказал Абаддон. — Проверь в последний раз. Знаешь старую поговорку? Дважды отмерь, раз отрежь.
Мавзолейный Двор считался одной из трех основных целей, наряду с главным портом и городом Старейшин. Двор находился на высоком плато, с которого открывался вид на Тийюн и море Энны. Внутри его огромных каменных зданий покоились мертвые Двелла, каждое последующее поколение хоронили при помощи ритуальной кибернетизации, чтобы любой человек мог получить доступ к общим мыслям, воспоминаниям и собранным за жизнь знаниям, подобно книгам в библиотеке.
Захватить Мавзолейный Двор поручили Аксиманду. Первая рота возглавит атаку на город Старейшин. Литонан, действующий лорд-командующий Армии, захватит порт, а на острие его атаки пойдет Тринадцатая Иеррода.
— Я буду разочарован, если мы потеряем такую ценность, как Мавзолейный Двор, — сказал Магистр Войны Маленькому Гору. — Но еще больше я буду разочарован, если мы проиграем этот бой. Сожги Двор лишь в том случае, если не останется иного выбора.
— Да, мой повелитель, — произнес Аксиманд.
— Я буду разочарован, если мы потеряем такую ценность, как Мавзолейный Двор, — сказал Магистр Войны Маленькому Гору. Комнату освещал только потрескивающий огонь в большой каменной чаше. — Но еще больше я буду разочарован, если мы проиграем этот бой. Сожги Двор лишь в том случае, если не останется… Аксиманд?
— Да, мой повелитель? — задумчиво произнес Аксиманд.
— Похоже, ты меня не слушаешь.
— Простите, Луперкаль. На секунду…
— Что?
— Мне послышалось дыхание, мой повелитель.
Магистр Войны удивленно взглянул на него.
— Мы все дышим, — хмыкнул он.
— Нет, я имею в виду… Разве вы не слышали?
— Сейчас я слышу лишь слабость, — ответил Магистр Войны. — Откуда в тебе взялась эта неуверенность, Аксиманд? Ты какой-то нервный.
— Мой повелитель, в этих покоях есть кто-то еще?
— Нет. Здесь никого нет. Я в этом уверен.
Аксиманд встал.
— Тогда кто это? — спросил он. — Мой повелитель, кто же тогда стоит по ту сторону костра?
— Маленький Гор, — произнес Магистр Войны, — в тебе начинает говорить безумие.
И как только Аксиманд понял это, то проснулся.
Собрав командиров отделений, он ознакомился с оперативными сводками. Возможно, Аксиманд был самым скрупулезным капитаном Шестнадцатого легиона. В этом он отличался, к примеру, от Таргоста, который изучал лишь общую информацию о цели, с раздражением отбрасывая все лишние подробности. Аксиманд же хотел знать все, каждую деталь. Он просмотрел климатические карты. Выучил названия и фазы восемнадцати лун Двелла. Изучил полученные от шпионов планы Мавзолейного Двора, по которым стратеги-архитекторы воссоздали его сенсорную симуляцию, чтобы Аксиманд смог по нему пройтись.
Он запомнил названия вражеских подразделений. Тийюнатские Срочники –высококлассная церемониальная стража, традиционной обязанностью которой была защита Двора. Цепная Вуаль — элитный корпус, названный так в честь окружающей троны старейшин Двелла ритуальной вуали, который, по слухам, усилил оборону Мавзолейного Двора.
Подтверждение тому, что Медузон или его соратники достигли Двелла, пока не поступило. Если он опередит 63-ю, то маловероятно, что его штаб расположится во Дворе. Скорее всего, это место доверят одному из его избранных командиров, вроде Биона Хенрикоса, или одному из капитанов Белых Шрамов, таким как Хибу-хан или Кублон Беск.
— Будем надеяться на Пятый легион, — высказался Лев Гошен, капитан Двадцать пятой роты, командовавший второй волной наступления, которой предстояло идти следом за Аксимандом. — Они не любят статическую оборону и сойдут с ума от нетерпения раньше, чем мы начнем их зондировать.
— Не стоит недооценивать Шрамов, — сказал Граэль Ноктуа, сержант тактического отделения Обрученных с Войной.
Гошен оторвал взгляд от дисплея стратегиума, взглянул сначала на Ноктуа, а затем поймал на себе взор Аксиманда.
— Значит, у него есть голос, — отметил он.
Не всем старшим офицерам легиона понравилось решение Аксиманда о том, что на время штурма Мавзолейного Двора Ноктуа будет его заместителем.
— Мне посоветовали распорядиться им как можно мудрее, капитан, — сказал Ноктуа. Его скрытность и сдержанность кое-кого напоминали Аксиманду. Ноктуа обладал лицом истинного сына, но вот характер у него был самым обычным — расчетливый ум в ущерб высокомерной харизматичности. По словам Абаддона, Ноктуа был скорее клинком, нежели болтером.
Гошен ухмыльнулся.
— Что ж, тогда говори, Ноктуа, — произнес он.
— Семь лет назад во время приведения к Согласию системы Тирада я имел честь сражаться вместе с подразделением Пятого легиона. Их искусство ведения боевых действий поразило меня до глубины души. Они напоминали мне Волков.
— Лунных Волков? — спросил Гошен.
— Волков Фенриса, сэр, — ответил Ноктуа.
— Ты упомянул уже двух врагов, Ноктуа, — сказал Гошен. — Надеюсь, ты понимаешь, что мы сражаемся против них?
— Я понимаю, что они смертоносны, — ответил Ноктуа. — Разве не должны мы превыше всего уважать сильные стороны врагов?
На лице Гошена промелькнула неуверенность.
— Эта терраса и колоннада, — сказал он, вернувшись к карте. — Чтобы до них добраться, нам понадобится прикрытие с воздуха.
Совещание продолжилось. На мгновение Аксиманду почудилось, что кое-кто захотел что-то добавить, человек, пришедший в комнату последним, и который стоял сейчас за спинами офицеров.
Но там было пусто.
— Слышал, вы рассматриваете кандидатуры Кибре и Ноктуа? — спросил Магистр Войны.
— Вам, как всегда, обо всем известно, — ответил Аксиманд.
— Значит, не Таргост?
— У него есть и другие обязанности, — сказал Аксиманд, — нам бы не хотелось отвлекать его.
Магистр Войны понимающе кивнул. Он передвинул еще одну резную костяную фишку на доске между ними. Аксиманд любил стратегические игры больше, чем все его сыны. Вся прихожая была заставлена превосходными наборами, по большей части подарками от военных командующих или братьев-примархов. Среди них был регицид, шатрандж, чатуранга, го, хнефатафл, шахматы, махнкала, затрикион… не было родного мира примарха, на котором не возникла бы настольная военная игра.
— Эзекиль выдвигал Таргоста, не так ли? — спросил Магистр Войны, пока Аксиманд изучал обстановку и готовился сделать свой ход.
— Это так, сэр.
— И отговаривая его от этого выбора, назвал ли ты ему истинную причину или же выдумал то, что ему было приятно услышать?
Аксиманд заколебался. Он вспомнил тот разговор с Абаддоном, во время которого решил не говорить, что Таргост, капитан Седьмой роты, не был сыном, истинным сыном. Он был хтонийцем. Аксиманд решил умолчать эту часть правды.
— Я не с… — попытался ответить Аксиманд.
— Не сказал ему? — перебил его примарх.
— Я не… понимал настоящих мотивов, которые двигали мною, — неохотно ответил Аксиманд.
— Мне интересно, когда же ты их понял? — спросил Магистр Войны, откинувшись на спинку кресла. — Ты, Эзекиль, Головорез и Ноктуа — все вы… как ты это называешь? Истинные сыны?
— Истинные сыны, — эхом отозвался Аксиманд.
— Но в чем же причина? — рассмеялся Магистр Войны. — В виде знакомого лица? Или есть лицо, которого тебе не хочется видеть?
Сухой холодный воздух, со слабо уловимым запахом соли. Внизу, в рифтовой долине, блестит море Энны, словно стекло в кульверте. Вдоль его берега, словно прибивший морской мусор или цветастая галька, раскинулся огромный город Тийюн. По ту сторону вяло катящего волны моря, на другом краю гигантской долины, возносится ввысь угольно-черная в рассветном свете монолитная стена. В лиловых небесах сверкают звезды и луны. На севере виднеется слабый блеск восходящего солнца. На востоке переливается ложная заря порта, который горит еще с полуночи. Дело рук Иеррода и Тринадцатой роты.
Строения Мавзолейного Двора возвышались в лучах рассвета, подобно каменным ангарам для огромных кораблей. Прямоугольные, выдержанные в строгом стиле, они были облицованы желтым камнем, который в утреннем солнце походил на золото. Кое-где их соединяли высокие колоннады или портики, покрытые золотом колонны которых были высотой с древние секвойи. Пол был уложен стальной, отполированной до зеркального блеска гравированной плиткой. В воздухе сухо потрескивали статические разряды, словно неподалеку работали огромные электромагнитные устройства.
Действия хваленой Цепной Вуали пока не было видно. Ее солдатам удалось ненадолго задержать продвижение Абаддона в Город Старейшин. Первый капитан сжато и сдержанно сообщил об их решительном сопротивлении. Гошен захватил бастион к западу от города, его защитники называли себя Цепной Вуалью, хотя Лев был уверен, что все же сражался с обычными солдатами, которые просто хотели казаться более грозными.
Как бы то ни было, он вырезал их до последнего человека.
Но основой обороны были ослепительные в серебряно-багровой форме Тийюнатские Срочники, вооруженные длинными силовыми мечами, энергетическими секирами и пиками, пулеметами, акустическими ракетными установками, плазменным оружием и лазерными винтовками. В бою они использовали персональные сегментированные силовые щиты — поглощающую свет дымку, от которой тускнела их яркая форма, и заставлявшую их выглядеть так, словно каждый из них был окутан небольшим штормовым облачком.
Щиты оказались довольно эффективными, на определенном расстоянии отражая большую часть выстрелов. Если болтерные снаряды пробивали их, неважно, напрямую или найдя слабину в сочленениях, Срочника внутри разрывало, а его кишки заляпывали внутреннюю часть щита, словно фрукт, взорванный петардой в бутылке. Звук при этом был глухим, отдаленным, как удар по завернутому барабану.
И это вызывало ярость. Закрепившись вокруг виднеющихся вдали зданий Двора, Срочники до сих пор сдерживали наступление легионеров Астартес. Они не уступали Шестнадцатому ни пяди земли.
Но они были людьми. Всего лишь людьми. Аксиманда мучило чувство несправедливости. За свою жизнь ему доводилось сталкиваться с куда более совершенными силовыми щитами, но из-за их мобильности и портативности Срочники сопротивлялись Сынам Гора. Подобное могло произойти лишь благодаря чистому стечению обстоятельств. Человеческие солдаты, неважно, насколько хорошие, не могли противостоять трансчеловеческим воинам. Аксиманду хотелось сокрушить их, стереть в порошок за подобную дерзость, вызвать на них орбитальную бомбардировку, артиллерийский обстрел или даже один из дивизионов сверхтяжелых танков, которые ждали неподалеку, подобно греющимся под лучами солнца огромным крокодилам.
Тем не менее, эти действия повлекут за собою уничтожение и самого Двора. Срочников защищали строения, которые они обороняли. Аксиманд мог действовать по своему усмотрению, но он хотел доказать, что сможет справиться своими силами.
Менее чем через двадцать минут после высадки штурм Мавзолейного Двора стал захлебываться. Сыны Гора и ауксиларии из Армии утратили инициативу, продвижение замедлилось, а все преимущества сошли на нет вследствие удачного размещения солдат.
Джаде Дурсо, второй капитан роты Аксиманда, проклинал по воксу всех духов мести и судьбы, но Маленький Гор понимал, что на самом деле тот клянет его. Хачари Сципион из Металлунских Разбойников доложил, что принимает командование над отделением. Его сержант, старый Гаспир Юнквист, погиб. Голос Сципиона пылал гневом, когда он звал апотекария. Зеб Зеноний из тактического отделения Бедствие доложил о двух погибших.
Откуда-то раздалось дыхание.
Бросившись в укрытие, Аксиманд взглянул на небо над плато. Оно все еще было подернуто чернильно-черной дымкой ночи, но с каждой секундой оно становились все светлее. Он уже мог различить четыре луны Двелла: одну крупную, а три остальных не намного больше далеких звезд. Из-за своего расположения, все они находились в разных фазах: полная, серповидная, неполная, новая.
Его гнев на мгновение угас. Что это было? Знак? Знамение?
В ухе щелкнул вокс. Визор идентифицировал канал связи с Граэлем Ноктуа.
— Отставить болтеры, — произнес Ноктуа. — Клинки.
— Думаешь? — спросил Аксиманд.
— Подойди вплотную — у глупцов не останется ни единого шанса, — бросил Ноктуа.
Аксиманд улыбнулся.
— Клинки наголо! — проорал он. Закрепив болтер на поясе, он вытащил меч из ножен. Обоюдоострый силовой клинок из хтонийской вороненой стали, вдоль дола которого вилась гравировка. Он назывался Скорбящий. Боевой щит уже находился на его левой руке.
Он не взглянул, как исполняется его приказ. Аксиманд выскочил из укрытия, и по щиту с поножами тут же забили лазерные лучи. Двигаясь быстро, опустив голову и выставив перед собою меч, он в два огромных скачка оказался за колоннадой. Впереди показались первые скрытые в дымке щитов Срочники, прятавшиеся среди колонн, которые тут же открыли по нему огонь. Он увидел их перекошенные от страха побледневшие лица.
Трансчеловеческий ужас. Аксиманд слышал, как итераторы говорили о подобном явлении. Об этом говорили офицеры Армии. Один лишь вид Адептус Астартес внушал трепет: выше и крупнее даже самого рослого человека, облаченный в доспехи, подобный полубогу. Его единственное предназначение становилось понятным с первого взгляда. Адептус Астартес был создан, дабы уничтожать все на своем пути. Если ты увидел Адептус Астартес, знай — ты в беде. Одно лишь его появление вселяет в человеческие сердца страх.
Но увидеть его в движении. Вот в этом-то вся и суть. Ничто человеческое не может быть настолько быстрым, грациозным, могучим, тем более, когда оно больше двух метров ростом и облачено в доспехи, которые не поднять даже четырем обычным людям. Просто увидеть Астартес это одно, но увидеть его в движении -— совершенно иное. Психологи называли это трансчеловеческим ужасом. От него человек беспомощно застывал на месте, его разум цепенел, он полностью утрачивал над собой контроль. На тебя движется нечто гигантское и воинственное. Нечто гигантское и воинственное движется со скоростью атакующей змеи, и в этот момент ты начинаешь понимать, что среди людей действительно ходят боги, что существуют такие сила и скорость, которых вовек не достичь простым смертным, что пришел твой смертный час, но, если повезет, ты еще успеешь напустить в штаны.
Аксиманд заметил ошарашенный взгляд на лицах двелльцев, которых намеревался потрошить и расчленять. Он услышал позади шаги остальных воинов Пятой роты и возрадовался тому, что был сыном Гора.
Ноктуа не ошибся. С болтерами они просто впустую теряли бы здесь время. Щиты какое-то время могли противостоять стрелковому оружию. Могли они остановить и клинки. Штыки. Древковое оружие. Саблю. Возможно даже силовой меч.
Но только не силовой меч в руке трансчеловека.
Щиты раскололись. Они треснули и разлетелись со звуком бьющегося стекла. С каждым ударом на микросекунду воздух наполнялся эфемерными кусочками сегментов щита, а после и телами внутри них: сначала силовая оболочка, а вслед за ней и мясо. Из разверзнувшихся ран в рассветное небо била фонтаном кровь, забрызгивая Аксиманда и колонны вокруг. От каждого удара мечом в алой дымке вылетали внутренности, словно кто-то взорвал пакет с кровью.
Какими бы навыками не владели Тийюнатские Срочники, они растеряли их в тот миг, когда лучшие воины Империума вспомнили, как сражаются исстари: клинок к клинку, в поединке, где главную роль играет сила и мастерство фехтования.
Пятая ворвалась во Двор менее чем через пять минут после вдохновительной атаки Аксиманда.
Маленький Гор бросился в бой вместе с тремя сынами: Зенонием из Бедствия, Гер Гераддоном и Мир Аминдазой, оба из штурмового отделения Титония. Они добрались до конца огромной колоннады, до врат под названием Арка Ответов. Под ее широкой сенью сосредоточились двелльские Срочники, готовые до последней капли крови защищать обращенные к солнцу входы в Восточный Мавзолейный Зал.
Вокруг, подобно горизонтальному неоновому дождю, проносились лазерные выстрелы. Особенно ярко в тени арки сверкали энергетические лучи и трассирующие снаряды. Сыны набросились на порядки солдат с поднятыми щитами, враз откинув Срочников, подобно рвущейся толпе бунтовщиков. Двелльцы откатились, их щиты все еще работали, поэтому они перекатывались и кувыркались в них, словно снаряды. Многотысячная масса тел столкнулась с оглушительным ударом. Под ногами лежали тела. Руки цеплялись за топтавшие их ноги. Воины стреляли в упор.
Сыны вклинились глубже. Их щиты были плугами и таранами. Мечи — косами и пиками. Срочники валились наземь, из-за раскалывающихся с шипением щитов ручьями хлестала кровь, заливая поле боя. Клинки врубились в следующий ряд людей, отчего те с криками полетели над головами товарищей, падая на головы остальным солдатам. Некоторые под давлением толпы продолжали стоять даже в смерти. Кровь лилась на отполированные до зеркального блеска плиты. Под массой сражающихся воинов натекала огромная лужа крови, которая постепенно заливала гравированную сталь. Алая под лучами солнца, багряная в тени, она растекалась у основания колонн, подобно морю вокруг островков плинтов и столбов.
Крики Срочников глушились щитами-коконами или превращались в металлические неразборчивые хрипы в воксах легионеров. Аксиманд по большей части слышал лишь хряск ударов, которыми он резал, валил и рассекал вражеских солдат. На лезвии Скорбящего шипела дымящаяся кровь. Рука Маленького Гора стала багровой по самый локоть, с его наруча текли алые струйки. Из умбона щита капали кровь и остатки мозгов.
А на фоне этого он слышал дыхание.
Мимо него с воздетым щитом пронесся Зеноний, размашистыми горизонтальными ударами разрубая бедра и тазовые кости, рассекая тела, круша щиты. Его меч опускался с механической опустошительной эффективностью, Астартес скорее орудовал как жнец, нежели воин. Он прорубал себе путь сквозь вражеские ряды, чтобы добраться до Мавзолейных залов. Замахиваясь от плеча своим длинным мечом, он косил врагов одного за другим, подобно рабочему в поле.
Слева же от Маленького Гора Аминдаза скорее действовал как спортсмен. Его клинок был короче, и с каждым Срочником, который встречался ему по пути, он словно пытался сыграть, дабы в поединке проверить его навыки. Он без устали искал, с кем бы скрестить клинки. Но никто не осмеливался принять вызов. Все Срочники старались как можно скорее убраться подальше с его пути. Аминдаза предпочитал наносить мощные, рубящие удары сверху, из-за плеча, которые буквально разрывали его противников и валили на землю у его ног. Аксиманд слышал, как он призывал Срочников сразиться с ним. В его глазах он видел презрение. Но тот продолжал убивать людей, неважно, пытались они сразиться с ним или нет.
Аксиманд же, как и Гераддон, предпочитал классический вариант массированного штурма: щит на уровне глаз, используется в качестве тарана; острие меча нацелено на уровне груди, бьет и колет, подобно поршню из-за обода щита. Аксиманд был безжалостен. Он походил на шар, разбрасывающий в стороны ряды игрушечных солдатиков.
Атака была столь яростной, что в рассветное небо поднимался коричневатый кровавый туман.
Зеноний первым добрался до входа в Восточный Зал, вырезав десяток Срочников вокруг декоративного бассейна с фонтаном в широком, залитом лучами солнца вестибюле. Остальные когорты роты Аксиманда уже миновали колоннаду. Озеро крови становилось все глубже и разливалось, словно под давлением, все шире. Тела на гладком отполированном полу слабо покачивались на его течениях, будто ветки среди вышедшей из берегов реки.
Аксиманд последовал за Зенонием в вестибюль. Высота белых стен зала поражала воображение, хотя само помещение представляло собою небольшой квадрат с фонтаном посередине. Потолок отсутствовал, поэтому солнечный свет беспрепятственно освещал полированный пол, чистую воду и чашу фонтана, украшенную восхитительной резьбой.
Весь пол был залит кровью, скапливающейся лужицами вокруг лежащих тел и сломанного оружия. Бортики фонтана были измазаны кровавыми отпечатками рук, когда люди из последних сил цеплялись за него, пытаясь подняться на ноги. На покрытых гравировками стенах брызги крови стекали длинными дугами, огромными хвостами или ветвями папоротника. Некоторые измазывали белые стены на пять или шесть метров.
Аксиманд осторожно шел вперед. В зале царили тишина и спокойствие. Из-за стен грохот битвы снаружи звучал здесь, словно рокот далекого шторма. Зеноний шагал впереди него, останавливаясь лишь затем, чтобы добить раненых Срочников. Из дальнего конца вестибюля на свет вышел Аминдаза, на клинке которого шипела дымящаяся кровь. Судя по всему, он вошел через другой вход. К нему бросились двое Срочников и лектор Двора, и он тут же обернулся к ним, подняв меч.
Аксиманд вновь услышал дыхание. Теперь оно раздавалось ближе, куда ближе, чем когда-либо прежде, и громче биения собственного сердца. Дыхание, ощущение присутствия последовали за ним из снов в реальность. Оно все приближалось и приближалось, пока не стало доноситься прямо у него из-за плеча. Еще миг — и оно зазвучало будто из его шлема, словно в нем находилось сразу две головы. Аксиманд задержал дыхание, чтобы понять, были ли это просто акустические отзвуки, эхо его собственного дыхания.
Тишина.
Он уже собирался вновь набрать воздух в легкие, когда чуждое дыхание послышалось опять — тихое, и в то же время близкое, медленное и спокойное, как ласковый шепот моря.
— Где ты? — спросил он.
— Повторите! — протрещал по воксу голос Аминдазы.
— Кого ищете, сэр? — связался с ним Гераддон.
— Ничего, ничего! — ответил Аксиманд. — Продолжайте.
Как же глупо с его стороны было повестись на подобную уловку. Заставить заговорить об этом вслух. Он разговаривал сам с собой, обманутый разумом. Он разговаривал всего лишь со своим страхом.
Адептус Астартес не должны ведать ни страха, ни снов.
А Аксиманд ощущал страх, как и то, что тот будет преследовать его, пока он не узнает незнакомца, пока не увидит лицо незваного гостя. Маленький Гор Аксиманд не боялся ничего, кроме неизвестности.
Из тени на него с копьем наперевес набросился Срочник. Фотонный наконечник оружия сверкал синеватым цветом.
Аксиманд ушел в сторону и щитом повалил человека на пол. Удар разбил окружавший Срочника щит и сломал ему руку. Солдат заорал от боли. Маленький Гор уже собирался придавить его ногой, когда на него налетело еще двое. В этот раз Аксиманд развернулся быстрее, взмахнув вокруг себя Скорбящим, и сломал тянувшиеся к нему клинки. Об его керамитовые доспехи лишь бессильно звякнули рукояти. Он тут же разрубил одного солдата на части, сокрушив его щит и выпотрошив человека внутри. Другого Аксиманд оттолкнул ногой, вбив согнувшегося от боли человека вместе энергетическим коконом в стену. Удар был такой силы, что от растрескавшегося камня во все стороны полетели осколки. Шагнув вперед, Аксиманд пронзил солдату грудь. Скорбящий пробил оболочку щита, человека и стену позади него. Какую-то секунду Срочник висел на нем, подобно наколотому насекомому на фетровой подкладке, его щит замерцал и исчез.
Аксиманд выдернул меч, и человек повалился у его ног.
Дыхание было таким близким.
Через высокую арку Аксиманд вошел в один из главных Мавзолейных Залов. Огромная комната купалась в желтом свете. Он словно оказался в раю. Повсюду вокруг в стеклянных колбах, которые удерживались внутри колонн света в горизонтальном положении, бессловесно стояли тонкие, облаченные в погребальные одеяния мертвецы Двелла. Миллионы тел, заключенные в свет, стекло и гравиметрическую энергию, объединенные кибернетизацией.
На полу лежал Зеб Зеноний из тактического отделения Бедствия. Его доспехи были вскрыты, подобно раковине моллюска.
При виде тела Аксиманду следовало сразу насторожиться. Но дыхание звучало теперь еще громче, и, невзирая на зов трансчеловеческих инстинктов, он попытался разглядеть, откуда оно исходит.
Первый удар застал его врасплох. Нападавший нанес его сбоку, и лишь по чистой случайности он пришелся на щит Аксиманда. Меч нападавшего расколол щит и впился в руку Аксиманда. Воин отшатнулся, разгневанный и удивленный.
Разгневанный своей невнимательностью.
Удивленный огромной силой напавшего.
Аксиманд быстро среагировал и парировал удар собственным мечом. Он оказался лицом к лицу с легионером Астартес, избавленным от плоти воином-гигантом, вороненые с блестящим отливом доспехи которого были переплетены аугметическими системами и украшены ярко-белым символом старшего капитана Десятого легиона, Железных Рук с Медузы. На мгновение Аксиманд подумал, что это был сам Шадрак Медузон. Воин походил на полководца и носил отличительные знаки клана Сорргол. Но визуальная метка на визоре определила противника как Биона Хенриксона, избранного командира Медузона. В руке воин держал длинный клинок из медузианской стали усиленной прочности.
Обмениваясь ударами, они кружились по кибернетическому залу, будто танцоры. Хенрикос был большей угрозой, чем все Срочники, с которыми сегодня расправился Аксиманд, вместе взятые. Медузианец был потрясающим мечником. Его аугметическая сила намного превосходила силу Маленького Гора. От его скорости захватывало дух.
И вдруг в один момент Аксиманд задался вопросом, мог ли он познать трансчеловеческий ужас?
Они оказались в центре зала, где, подобно храмовому алтарю, возвышался позолоченный и покрытый изображениями ангелов биостазисный генератор. От него во все стороны расходились ряды заточенных в стекле тел. Перед центральным блоком почтительно преклонили колени гигантские белые статуи, полубоги, закутанные в яркие, словно первый снег, плащи.
В странном свете Двора серебряно-черные доспехи воина Железных Рук блестели, как пролитое масло. Его клинок походил на луч света. Аксиманд сумел пробить искусную защиту Хенрикоса и нанес удар рукоятью, от которого треснул нагрудник врага. Хенрикос сместился, чтобы сохранить равновесие, и, когда их клинки сомкнулись в грубом подобии креста, изо всех сил толкнул Аксиманда плечом.
Маленький Гор повалился на ближайший ряд кибернаторов. Стеклянные оболочки разлетелись в граде осколков, сверкавших в лучах света, словно весенние лепестки. Кибернетические колбы начали разбиваться друг об друга. Некоторые выпали из гравиметрических удерживающих полей прямо на полированный металлический пол. Реле питания замкнулись. В воздух, будто вязанки хвороста, полетели иссохшие тела покойников.
Бион Хенрикос, приближаясь к Аксиманду, переступил через битое стекло и выбеленные кости. Руками он отталкивал со своего пути висящие в воздухе стеклянные оболочки. Аксиманд попытался встать. Из разрушенного ряда летели искры темного и болезненного для глаз цвета, вспыхивая подобно потревоженным синапсам. Внутри светло-золотых слоев неповрежденной структуры кружились и пылали разноцветные всплески. Зал наполнился передававшимися по шипящему воксу странными пульсирующими звуками, похожих на слабое причитание тысяч голосов.
Хенрикос приблизился вплотную к Аксиманду. Маленький Гор наотмашь рубанул воина Железных Рук мечом, расколов ему глазную линзу и рассек живот и бедро. В ответ Хенрикос нанес удар, который снес бы ему голову с плеч, окажись он чуть ближе. Аксиманд толкнул медузианского полководца на ковер из битого древнего стекла и мумифицированных останков. Следующим ударом он поразил Хенрикоса в плечо. Из раны потекло нечто серебристое, похожее на ртуть.
Хенрикос швырнул его на землю. Казалось, от удара у Аксиманда мозг перемешался в голове, а рот и нос наполнились кровью. Оглушенный и ошеломленный, он валялся на земле, пытаясь нащупать вылетевший из руки меч.
Аксиманд поднял взгляд, удивляясь, почему Хенрикос еще не прикончил его. Ему на выручку пришел Аминдаза из отделения Титония. Аминдаза ворвался в Зал, а вслед за ним — Гераддон. Громкая перестрелка у входа свидетельствовала о том, что атакующие добрались до центра Двора, вынудив Срочников отступить.
По дороге в зал Аминдазу ранили, из-за чего его рука реагировала медленнее обычного. Его появление и нападение на Хенрикоса спасли Аксиманда, но одновременно обрекли самого Аминдазу. Хенрикос был куда лучшим воином. Прежде чем Аксиманд, сплевывая кровь, тяжело поднялся на ноги, воин Железных Рук раскроил Аминдазу от левого плеча до правого бедра. Одним ударом его просто-напросто рассекли по диагонали. Части воина с лязгом упали на пол, извергнув при этом мощный поток крови.
На Хенрикоса набросился Гераддон, но тот взмахом руки отбросил его в сторону. Воин врезался в еще один ряд хранилищ.
Аксиманд вонзил Скорбящего в спину Хенрикосу, острие которого раскололо аквилу на нагруднике медузианца.
Хенрикос рухнул на колено, а затем — на живот. Аксиманд прижал ногою ему спину и сорвал с него шлем. Побледневший Хенрикос лежал щекою на полу, на коже виднелись темно-красные пятна крови.
— Лучше бы тебе умереть сейчас, предатель, — сказал Аксиманд. — А то мы не будем столь милосердными.
Хенрикос что-то хрипло пробормотал в ответ.
— Что? — спросил Аксиманд, прижав лезвие к шее полководца Железных Рук.
— Ты не тот трофей, на который мы рассчитывали, — прошептал Хенрикос.
— Трофей?
— Мы знали, что не сможем победить вас, поэтому хотели нанести как можно больший вред. Мы думали… думали, что его главным приоритетом станет Мавзолейный Двор, и он лично возглавит атаку на него.
— Так это была ловушка для Луперкаля?
— Да гореть ему вечно.
Аксиманд рассмеялся.
— Но твой хозяин — трус и предатель, — пробормотал Хенрикос, — и послал всего лишь тебя.
— Этого оказалось вполне достаточно, — ответил Аксиманд. — На что ты рассчитывал?
Хенрикос закашлялся.
— Я спрашиваю, что может один избавленный от плоти воин?
Хенрикос не ответил. Из него вытекли последние капли жизни.
Аксиманд поднялся и пнул труп.
Наконец, Гераддон сумел встать на ноги.
— О чем он говорил? — спросил воин.
— Чепуху, — ответил Аксиманд, — обычную чепуху. Он был в отчаянии.
— Если это была ловушка, — произнес Гераддон, — то почему он был один?
Аксиманд вновь услышал дыхание. Он медленно обернулся и понял, что это был всего лишь фоновый шум Мавзолейного Зала, медленное пульсирующее бормотание кибернетической системы. Пульс спящих мертвецов.
Аксиманд чувствовал себя дураком. Когда операция закончится, он будет медитировать. Очистит свой разум от страхов и снов, которые успели там накопиться. Очистит помыслы и искоренит слабости. Дабы служить Магистру Войны, он должен быть идеальным оружием.
Аксиманд слишком расслабился. Но со временем он придет в себя и вновь будет верно служить мечте Луперкаля.
Аксиманд по воксу проверил войска. Шестнадцатый легион захватил большую часть Двора. Граэль Ноктуа доложил, что Западный Зал и подходы к нему взяты под контроль. Аксиманд приказал отделениям выдвигаться в Восточный Зал, к его позиции, и перекрыть все подходные пути.
Он бросил взгляд на окружавшую его кибернетическую систему. К счастью, она не слишком пострадала. В целом устройство осталось неповрежденным, и если должным образом надавить на техноадептов Двелла, они вскоре устранят неполадки.
Гигантские белые статуи, почтительно преклонившие колени перед центральным биостазисным блоком, полубоги, закутанные в яркие, словно первый снег, плащи, исчезли.
— Погоди-ка… — произнес Аксиманд.
На них налетели Белые Шрамы. Пятеро убийц из Пятого легиона разом сбросили скрывавшие их белоснежные плащи. С помощью меловой пыли или погребального пепла они замазали багровые края наплечников. Их шлемы типа «Корвус» представляли собою вороньи черепа. Похоже, Лев Гошен сильно ошибался. Белые Шрамы прекрасно умели ждать. Если в чистом поле они пользовались тактикой «ударил-отступил», то в городских условиях предпочитали скрытность и засады.
Предупреждение Граэля Ноктуа оказалось верным.
Первым до него добрался Хибу-хан. Аксиманд узнал его по ротным и служебным штифтам. Это называлось буркутчи, или «отрезание голов». Термин пошел от чогорианского искусства охоты с орлами, великими аквиллухами, которые загоняли или отбивали от остального стада быка-вожака. Со смертью быка стадо распадалось само по себе.
Они намеревались обезглавить Шестнадцатый, но когда им это не удалось, взялись за иную добычу: других быков, молодых быков, ротных капитанов.
Аксиманд отбросил Хибу в сторону, сломав Скорбящим клинок Белого Шрама. К нему метнулся еще один Шрам. Аксиманд парировал удар, когда услышал крик Гераддона, пронзенного сразу двумя клинками. Аксиманд опустил меч на скрытый под снежно-белым плащом вороний череп ближайшего к нему воину. Белые доспехи Шрама вдруг стали ярко-красными. Аксиманд потянулся к болтеру.
В Мавзолейном Дворе началась перестрелка. Внезапно со всех сторон атаковали Белые Шрамы и отступники из Железных Рук. Воины роты Аксиманда, не колеблясь, открыли по ним огонь. Несмотря на то, что их превосходили числом, он успел убить еще одного Шрама, выстрелив из болтера прямо тому в линзу шлема. Аксиманд проорал по воксу Ноктуа и остальным командирам приказ как можно скорее завершить бой.
Чтобы знали, что враг собирает головы их капитанов в качестве трофеев, и помнили, что теперь они сражаются не с Тийюнатским Срочниками или Цепной Вуалью.
Они сражались с трансчеловеческими Адептус Астартес.
Хибу-хан поднялся на ноги. Вместо собственного сломанного клинка Белый Шрам схватил длинный меч из медузианской стали, принадлежавший Хенрикосу. Первым ударом он отразил Скорбящего, а вторым — пробил защиту Аксиманда.
Третий удар пришелся вертикально по щеке Маленького Гора, линией, которая начиналась над правой линзой, где был изображен символ Морниваля. Многослойный керамит шлема, видимо, не стал преградой для медузианского оружия.
Аксиманд упал. Откуда-то хлынула кровь, он не мог определить место раны. Перед ним на гравированном стальном полу что-то лежало.
Визор и забрало его шлема, вся лицевая часть. Ее будто отсекли промышленным резаком.
И она была не пустой.
Пересборка оставила по себе шрам. Она целиком изменила черты его лица, деформировала мышцы. Но каким-то образом эта неправильность, несовершенство делали его еще больше похожим на Гора.
Граэль Ноктуа в стремительной контратаке привел свои отделения к Восточному Залу, остановив тем самым буркутчи. Хибу-хану не удалось завершить работу. Большую часть лояльных Трону космических десантников загнали под прицельный огонь отделений терминаторов Льва Гошена.
Хибу-хан скрылся, убив перед этим двенадцать воинов роты Аксиманда, и тем самым заработал место в его черном списке.
Аксиманду выковали новый шлем, с таким же полумесяцем над правым глазом. Оружейники уже гравировали символ Морниваля на шлемах Граэля Ноктуа и Фалька Кибре. Когда Аксиманду показали обломки его шлема, он увидел, что клинок рассек полумесяц на две половинки.
Будь Аксиманд человеком, верившим в суеверия или дурные предзнаменования, то наверняка не увидел бы в этом ничего хорошего. Но он не боялся изменений. Он даже не был человеком.
Лежа в стазисной дреме под скальпелем хирурга, он видел последний сон. Наконец, Маленький Гор увидел лицо незваного гостя. Аксиманд немного опасался, что оно окажется его собственным или хотя бы похожим на него, и что вслед за этим ему потребуется длительная психологическая реабилитация.
Но нет. Пока ему восстанавливали лицо, ему снилось лицо другого.
Лицо Гарвеля Локена.
Проснувшись, Аксиманд чувствовал счастье и облегчение. Человеку не стоило бояться мертвецов, а Локен ведь погиб.
Он не боялся изменений. Изменение, по его словам, было частью властного характера.
«Меланхоличный настрой многогранен», — говорил он. «Он напоминает осень. Она преобразующая. Она делает из меня ускоритель смерти, начало и начал, и концов. Я был создан, чтобы очистить этот мир, готовый к обновлению. Отбросить ложное и принять истинное. Такова моя цель. Я не боюсь».
И теперь, после пересборки его лица, он всегда казался непобедимым.
Итак, что же вам от меня нужно?
Быть может, некое объяснение? Какая-нибудь великолепная душеспасительная история, которая бы разъяснила, каким образом развернулись события? Возможно, имелась причина – движущая сила, которая бы сделала все закономерным; а поняв ее, вы бы смогли ненавидеть меня чуть меньше, чем сейчас.
Однако таковой не существует. У меня никогда не было времени каяться. Я, так сказать, стихиен. Аксиоматичен. Таков, каким и должен был являться тот, кто находился внутри целого клубка ложных ходов.
Как становится видно, я добился своего. Я – тот, кто я есть. В этом мое благословение и, ради симметрии, мое же проклятие.
Но обождите. Я забегаю вперед. Вы хотели объяснения, и потому мне следует начать с Колхиды. Как вы уже могли догадаться, всё – всё – началось там. Сколь же безысходное и ужасное место для начала.
Что ж, полагаю, с началами так всегда и бывает.
Боги, я ненавидел Колхиду. Ненавидел ее жару, ненавидел пыль и вязкий пот. Я еще даже не успел узнать о существовании иных миров, а уже проклял богов за то, что они сотворили мой дом таким невыносимым. Религии не просто так процветают в пустыне – там больше нечем заниматься, кроме как раздумывать о невзгодах.
Обычно я сидел в тени дома своего отца, устроившись на корточках в окружении трепещущего воздуха, и поджидал удирающих от света скорпионов. Я ловил их голыми пальцами, поднимал и наблюдал, как они извиваются. Затем отрывал им ноги, одну за другой. Порой меня жалили, порой нет. Это была своего рода игра, пусть и не слишком хорошая. Однажды от укуса меня на месяц поразила лихорадка, от которой я лежал на циновке, кипя изнутри и трясясь в бреду. Я мог умереть. Впрочем, это меня не особенно заботило. Оправившись, я снова сидел все там же у входа и ждал, кто следующим пробежит в пределах досягаемости. Еще с тех пор я играл в одну и ту же игру: приблизься к угрозе и погляди, сколько сможешь продержаться, пока тебя не укусят.
Не имеет значения, в каком городе это было. Я и сам едва его помню. Все они были одинаковы – сплошная грязь, мгла, вонь пота и нечистот. Родителей я раздражал. Они хотели, чтобы я обучался ремеслу – двигался вперед, нашел себе полезное занятие. Мне не хотелось ни того, ни другого. Я хотел стать богачом без стараний. Хотел иметь рабов и конкубин. Вести мою скорпионью игру с людьми. Долгое время было неясно, как я смогу добиться этого, однако судьба своей волей навела меня на возможность.
Будучи наблюдателен по натуре, я заметил, что организацией, где я мог бы преуспеть, к тому моменту стал Завет. Ныне среди тех, кто до сих пор делает вид, будто хранит записи и рассказывает истории, модно считать, что Завет якобы являлся неким кладезем благочестия – предтечей появившейся позднее фундаментальной религии. Возможно, где-то так и было. Быть может, в Варадеше и делали все, как положено. Однако в провинциях жрецы уже начали приобретать характерную репутацию. Они пили. Предавались азартным играм. Они были жестоки, и пользовались своей жестокостью, чтобы копить богатства. Даже верующие знали, что уплаченные ими десятины не целиком шли на украшение храмов. Система напоминала загнивший водоносный слой, холодное и маслянистое сердце которого закрыто от пытливого света солнца.
Итак, вы можете понять ее притягательность. Я представлял себя в этих одеяниях, обладателем собственного дворца, где во дворе журчит фонтан, а вокруг в шелках нежится полный зал девушек, считающих мои монеты. Однако попасть туда было непросто – несмотря на все разложение, церковники держались за власть окостенелой хваткой свежего трупа. Лишь тех, кто обладал хорошими связями, отправляли в семинарии, обучали обрядам и показывали им, как читать старинные тексты. Уличный отброс вроде меня мог рассчитывать только на нищету.
Но я не сдавался. Идея пришла мне в голову и засела там. Я болтался возле часовен и наблюдал, как соискатели бродят туда-сюда, переваливаясь на ходу, словно жирные псы. Подслушивал у окна, когда они распевали свои песнопения, и начал заучивать порядок слов. Став постарше, я осмелел. Когда мямлящие хозяева засыпали, я пробирался в древние скриптории и воровал книги. Фрагмент за фрагментом я начал складывать воедино катехизисы и литании. Разумеется, в них отсутствовал смысл – это были всего лишь слова – однако я многое запомнил. Все давалось само собой. Конечно. Я был рожден проповедовать эти слова, и неважно, верил ли я в них. Позднее я поверил, но в ту пору это были просто символы, как знаки на замке.
В моем поселении был один благочестивый юноша, который тушью наносил на свое лицо и выбритую голову некоторые слова из священных книг. Ежедневно до рассвета он добавлял еще хны, переписывая символы культа при помощи одного лишь отражения в полированной серебряной миске. Благодаря этому в нашем пропащем городишке он считался чем-то вроде примера для подражания. Даже моя мать, толстая и ленивая неряха до мозга костей, отмечала его усердие.
– Ну почему ты не можешь быть таким, как он? – сокрушалась она, ковыряя свои ногти и глядя, как я без дела сижу у входа. – Почему не можешь быть как Эреб?
Что ж, видите, подобные мысли обладают ужасной силой. Я принял ее слова близко к сердцу. Поразмыслил над ними. И задумался про себя: а почему это я не могу быть как Эреб?
Об этом же я думал, когда душил юношу удавкой. Возможно, я даже произнес эти слова вслух, когда захлестнул струну и смотрел, как выпучиваются и лопаются его глаза. Тогда я впервые убил человека, и, о боги, это было прекрасно. Мое сердце колотилось, а лицо сияло. Чем дальше утекала его жизненная сила, тем сильнее я ощущал, как расцветает моя собственная. К тому моменту, как я позволил его телу упасть в переулке, у меня внутри буквально все пело.
Это чувство длилось недолго. Муторно избавившись от тела, я порылся в его пожитках в поисках необходимого, а затем покинул место своего рождения и отправился в великую пыльную пустошь – я не мог остаться там, где знали и его, и меня. Я ни разу не пожалел об этом. Когда вышли звезды, а дневной жар стал спадать, я прошел через южные ворота, неся на себе одежду мертвеца и его письмена, тщательно выписанные тушью на моей бритой голове.
А, видите? Вот ирония. Отметки на моем теле – те, по которым видно, что я это я – на самом деле никогда не принадлежали мне. Я носил их и впоследствии, чтобы гарантировать, что никто не поставит под сомнение украденные мною имя и личность. Со временем я отчасти позабыл их происхождение и стал уделять больше внимания тому, что писал. К тому моменту, как я взялся за иглу для татуировок, слова уже изменились, и это действие являлось не просто маскировкой. Однако первоначально все это было просто обманом.
Так как же меня звали в начале? Равно как и название места, где я родился, это совершенно не имеет значения. Я стал похож на демона, который лелеет свое тайное имя, отзывающееся лишь в эмпиреях. Вам я его точно не скажу. Некоторые вещи неведомы даже богам.
Мне повезло, или, возможно, было суждено овладеть своим искусством, пока я был всего лишь мальчишкой, как и все аколиты семинарий. Благодаря лжи и похищенным бумагам я вскоре удобно устроился в другом учебном заведении. Я изучал как можно меньше чистой теологии, но усердно следил за более мирскими видами власти. Я видел, как жрецы поддерживали порядок в огромных соборах. Как страх и восторг усмиряли целый народ. Видел, как произнесенное шепотом слово имело большую силу, чем выкрикиваемая речь – по крайней мере, так бывало много раз.
Это были последние дни для старой веры. Уже распространялись панические слухи о мчащейся по пустыне армии под командованием золотого пророка, который намерен все изменить и выдворить Силы с якобы занимаемых ими небес. Иерархами Завета начал овладевать страх. Жертвы стали приноситься чаще, признания в вере и покаяния в грехах делались с большим чувством. Я знал, что это их не спасет. Колодец иссякал, а они уже в любом случае вычерпали из него слишком много воды. Я начал размышлять, кто же такой этот пророк, и задаваться вопросом, не смогу ли я как-нибудь примкнуть к его делу. Меня уже утомляли мои иссохшие наставники, и хотелось оказаться в тени чего-то такого, что жалит по-настоящему.
И тогда случилось самое странное. Я столько времени провел среди этих книг, песнопений и проповедей о старых моделях боли и искупления, что почему-то воздержался от цинизма на их счет. Я поймал себя на том, что вкладываю смысл в то, о чем говорю. Что учусь не для того, чтобы избежать учительской плети, а из увлечения. Я как будто окунулся в одну из писцовых чернильниц, и на мне остался след. Это не было прозрение. Я не стал из неверующего верующим, но постепенно начал ценить свою склонность к определенному образу существования. Можно сказать, я был самородком. Я был создан для этого.
Помню себя в хранилищах того старого храма из глинобитных кирпичей, где я занимался свечами, чувствуя на губах аромат горячей крови. Помню, как глядел в тусклые стекла алтарных зеркал и видел в них не одно отражение, а четыре дробных. Несмотря на вездесущий зной, я ощущал, как по мне пробегает дрожь. Я был жалким воришкой, крошечной крапинкой в радуге вечности, но я знал, что мог бы помогать этим сущностям. Я чувствовал, что они всегда рядом, висят в моей тени и задерживаются над мелкими проявлениями моей жестокости. Завет служил им игрушкой. Возможно, другим организациям можно было бы найти такое же применение.
Итак, когда пророк, наконец, добрался до нашего города, и я увидел сияние его безупречного профиля над плачущей благодарной нацией свежепросвещенных рабов, то не испытал ни ликования, ни уныния. От меня требовалось лишь подождать. Тогда я еще был ребенком. Вечно так продолжаться не могло.
И конечно же, в итоге я увидел своего пророка вблизи. Я смотрел, как он входит в ворота со своей армией раскосых верующих, и мгновенно понял, что это значит для меня. Он был большим скорпионом, и мне требовалось подобраться ближе. Его сопровождал Кор Фаэрон. Этот ветхий куль кожи и эзотерических зелий лип к нему, словно вонь гниющей на солнце мясной нарезки. Я помню, как наши взгляды на миг встретились, когда эти двое триумфально шествовали через захваченный город, хотя полагаю, что он этого сейчас уже не вспомнит. Тогда я был никем, а он был всем. Я был червем в грязи, а он повелевал армиями фанатиков всего мира, стоял бок о бок с помазанником и впитывал отвергаемые тем восхваления.
Бытует мнение, будто я должен ненавидеть Кора Фаэрона. Да, мы стали соперниками, а в этом огромном сборище мерзавцев и отступников подобное обычно порождает вражду, однако на самом деле у меня нет к нему злобы. Я нахожу его забавным. Он так усердно старался не отставать, стать одним из нас, и все, чего он добился – выставил себя посмешищем. Его тело болтается внутри брони, будто вздернутый труп. Его держат из своего рода сентиментальной жалости. Лишись мы его сейчас по каким-либо причинам, я бы скучал по нему, ведь наш Легион не благословлен обилием шутов, так что мы не можем позволить себе терять тех немногих, кто у нас есть.
Как бы то ни было, приход пророка стал концом Завета, по крайней мере, в открытом виде. Мы ушли в подполье – те из нас, кто понимал, что творится на самом деле. Мы собрали необходимое нам и сохранили его, скрыв от глаз. И, так уж устроен мир, благодаря секретности оно стало сильнее. Древние слова шипели сквозь запертые двери, а мы проговаривали консервативные песнопения, прикрываясь внешне пылким распевом новых. Честно сказать, то были лучшие дни, полные обещаний, вероломства и беззвучных убийств во мраке.
Разумеется, мы знали, что вскоре явится Он. Об этом нам постоянно говорил пророк и вопили все гадания и жертвоприношения. Мне так хотелось увидеть этого Повелителя Человечества, ведь я лучше многих знал, какое значение это будет иметь для вселенной. Я желал узреть существо, повергнуть которое мне уготовила судьба. Желал видеть, как Его притащат ко мне, будто мычащего быка под кривой нож. В отличие от столь многих, кто потом утверждал, что они ошибались или заблуждались, я никогда, никогда не был увлечен Им.
Я знал, знал с самого начала.
Знал еще до того, как Он вообще ступил на мой иссушенный до костей родной мир.
Я знал все это потому, что никогда не стремился стать чем-либо иным, нежели являюсь – я соглядатай, подлец, обильный источник лжи и яда. Осуждайте меня, если вам угодно, и так делают многие, однако в нашем далеком от совершенства бытии у каждого есть свое место.
Мое место здесь. Иначе поступать я не могу.
Сперва нам требовалось измениться. Мы должны были стать Его воинами. Отринуть свои прежние тела и принять новые, будто выползающие из коконов гусеницы. Мы пошли на все это, зная, что надеваем на себя кощунственные обличья, а наши священные человеческие тела будут уродовать и крушить неверующие. Хотя мы и знали о дарах, которые приобретем при этом, это была настоящая жертва, и я помню горечь от нее.
Кроме того, по правде говоря, мы были слишком стары. Пусть даже наши смертные тела еще пребывали у черты возмужания, мы уже миновали оптимальный возраст перехода. В результате было больно. Больно так, как мне не бывало ни до, ни после. Представьте, что некто вытаскивает наружу ваши органы, выворачивает их наизнанку и заталкивает их назад, наполняя ваши вены кислотой и ломая кости. Многие из нас умерли. Некоторые из встретивших скверную смерть были искушены в путях Завета, и этого хватило, чтобы остальные задумались – действительно ли за нами присматривают?
Но мне удалось. Словно несчастливый талисман, который раз за разом всплывает на поверхность, я пробрался и оказался по ту сторону, часто моргая и понемногу истекая кровью. Полностью оправившись, я впервые в жизни стал силен. Ужасающе силен. Там, где раньше я крался и полз, ныне я мог гордо вышагивать. Я часто стоял перед своим собранием зеркал и любовался перевитым мускулами телом божества. Мы научились сражаться новыми способами и новым оружием. Научились облачаться в эту тяжелую броню и пользоваться ею, чтобы стать быстрее самой злобы. Был и соблазн, который мог представлять угрозу. Я на миг увидел привлекательность во всем проекте империи – вселенной чисто материальной роскоши, скрепленной древней наукой и отделенной от беспорядочного потустороннего мира.
Лишь на миг, конечно. В основном, это зрелище вызывало у меня отвращение. Я начал с большей серьезностью наносить надписи на свое тело, и метки стали держаться дольше. Я выбирал пассажи из разных наших книг, которые можно было бы прочесть несколькими различными способами, дабы ублажить всех возможных владык, кого нам в ту пору приходилось ублажать. Необратимо я вытравил их на лице только впоследствии, когда мой примарх и сам начал делать карьеру автора, а это случилось уже гораздо позже того, как исчезла нужда в двусмысленности.
Требовалось разобраться с тысячами тонкостей. Основную массу Легиона составляли терранцы, а они были унылыми атеистами. Нельзя было полагаться даже на многих из колхидян, разрывавшихся между старой и новой верой, а также назойливыми кредо материализма. Мы представляли собой группу безродных дворняг, пустынных отшельников, которых бросили в пустоту, населенную таким множеством народов, какого мы и вообразить не могли. Тем из нас, кто дорубился до истины – глубинной истины – приходилось ступать осторожно и не торопиться, понемногу занимая позиции, дающие власть и влияние.
Я находился в своей стихии. Я не являлся ни самым могучим воином этого Легиона, ни его самым одаренным командиром, однако меня никогда не поражала неуверенность. Я знал цель еще до того, как мы вообще начали свое странствие. В каком-то смысле я был этой целью. Я был моим предательством, а мое предательство было мною. Не требовалось делать никаких выборов, просто ждать и избегать ловушек. В пустоте бездны все те истины, с которыми на Колхиде я сталкивался в абстрактном виде, обретали конкретность. Когда я впервые ступил на борт звездолета, то почуял на его палубах испарения эмпиреев. При первом выходе в варп я едва не расхохотался от творящегося абсурда – на короткое, несущественное время мы бросались в царство самих Сил, и никто даже глазом не моргнул. Уровень самообмана был колоссален, и я не понимал, как он вообще может держаться сколько-либо долго.
Здесь, как и в других вопросах, я виноват в том, что недооценивал наших противников. Гениальность Похода заключалась в самом его бесстрашии. Скорость его проведения потрясала. Миллионы – нет, триллионы – людей направлялись к единой цели. Пока вся Галактика была охвачена войной, казалось, будто все мы отвлеклись. Мы продолжали глядеть на яростный свет полуденного солнца, и наши глаза слезились так сильно, что мы не замечали грифов-падальщиков, летящих низко в его лучах. Прояви мы небрежность, эти противоречия могли бы устоять перед изучением достаточное время, чтобы успело завершиться Его великое дело – окончательное изгнание старых богов из мира чувств.
Начав понимать, что здесь замешано, я задумался о том, как необыкновенно мне повезло постепенно возвышаться до положения, позволяющего что-то с этим сделать. Размышляя на этот счет, я подумал, что во вселенной нет никакой удачи в настоящем понимании слова, а на самом деле мне всегда было суждено оказаться на этом месте, в это время и с развитыми до этого уровня способностями. Я был самой судьбой. Ее служителем. Ее рукой.
Однако до момента наступления кризиса все мы выплясывали друг около друга геометрические фигуры, будто огромный латунный планетарий – проводники двух разных будущих, выставившие на доску все свои пешки и основные фигуры. Я чувствовал, что скрытые течения ускоряют свой ход, сливаются и вместе становятся сильнее. Пантеон проявлял необычное единство, отложив присущий ему антагонизм во имя новой жизненно важной задачи. В ту пору я не мог провидеть ничего сверх этого, практически все мои усилия были направлены на понимание нового неуютного мира покорения систем и процветание в нем, однако я уяснил, что все мы балансируем на узком лезвии и уже близки к тому, что упасть на ту или иную сторону.
Неизменно ясным стало и еще одно. Учиняемое нами насилие, хоть оно и приводило известную галактику под пяту Терры, представляло опасность для наших врагов. Смерти множились, боль нарастала. В столь колоссальных масштабах это возымело эффект. Я начал ощущать, что старые Силы ближе ко мне, чем когда-либо прежде, и если я смогу просто потянуться, выставить перед собой закованный в броню палец, то мне удастся как-то соприкоснуться с ними.
Я никогда не утрачивал этого чувства. Какую бы ложь вы ни слышали от моих врагов, но с тех пор Пантеон оставался рядом со мной. Я никогда не являлся их признанным чемпионом, как Гор, но всегда служил им, доносил их слова могучим, был убийцей, советчиком, поставщиком душ.
Постоянство. Вот что они ценят. Возможно, в силу своей вечной изменчивости они вознаграждают разум, который никогда не колеблется в своей решимости.
Или же и это тоже ложь. Так случается со многими вещами, если проследить их к началу.
Они не поддаются пониманию. Не поддаются классификации.
И за это, за эту необъяснимую истину, как я часто говорил, да будут благословенны их многочисленные и переменчивые имена.
Итак, мы переходим к Давину, и перед последней варп-фазой я пребывал в таком предвкушении, что не спал четыре ночи.
Разумеется, это была очередная пустынная планета. Должно быть, есть в них что-то эдакое. Почему боги не проявляют себя более явно в лесах, на фабриках и в городах? Когда мы прибыли на орбиту, я видел лишь вторую Колхиду, суровую и опаленную. Охряные равнины окружали разросшуюся экваториальную зону и выдавливали все прочие виды ландшафта.
После высадки на планету вскоре стало ясно, в чем состоит ключевое отличие. Ее обитатели были людьми, но лишь едва-едва. Они были слишком сильными, слишком странными, как будто нечто работало над ними на протяжении долгого времени. Я считал, что все они ужасно уродливы. Мои боевые братья видели в них лишь подходящих последователей веры.
Если быть точным, веры в Императора. Подождите секунду, пусть станет понятна ирония. Наши Легионы впервые приземлились на Давине с честным и всеобъемлющим намерением превратить его население в прилежных атеистов.
Но не я. Я знал, что мы обнаружим там, настолько же ясно, как знал, что увижу в зеркалах, ныне расставленных по моим личным покоям, всякий раз, когда глядел в них. Все миры обладают своими гармониями – эфирным резонансом – и Давин не был исключением. Он гудел, давил едва слышимым звуком, который походил на бесконечное бормотание, так и остававшееся на пределе понятного.
Скользя над искаженным от жары ландшафтом на летучей машине, я чувствовал давление в висках – гул перешептываний, направлявших меня туда, где мне требовалось находиться. В других местах шел бой. Дикари этой планеты еще не склонились перед неизбежным и воевали против Сынов Гора и Несущих Слово. Их сопротивление шокировало некоторых прихлебателей на флоте, полагавших это бессмысленным самоубийством, однако они оставались слепы к подлинной цели. Сражение должно было вскоре завершиться, но оно отвлекало все взгляды от недр пустыни, где глубоко под обжигающими песками дремали гробницы.
Я достиг места назначения, приземлился и отключил двигатели. Вышел из челнока и впервые вдохнул воздух Давина. В нем присутствовала легкая сладость, напоминавшая переспелый фрукт. Пыль усеивала и налипала на все – в скором времени фильтрам брони приходилось работать в полную силу просто чтобы прочищать воздуховоды.
Передо мной возвышался какой-то храм, хотя он знавал и лучшие дни. Глинобитно-каменные стены были разрушены, башни обвалились. Осыпающуюся кладку до сих пор пятнали старые следы былых пожаров, многочисленные двери стояли открытыми, вбирая своими зевами жар.
Я бросил взгляд вниз и увидел, что вокруг моей лодыжки скользит ленточная змея. На миг мелькнул ее черный раздвоенный язык, а затем она поползла прочь, направляясь к резко очерченным теням впереди.
Я двинулся вверх по длинному мосту, с обеих сторон окруженному разбитыми ростовыми статуями. Чем дальше я уходил, тем яснее видел, сколь же величественным некогда должно было быть это место – восьмиугольный город-храм необыкновенных размеров и сложности. На Колхиде у нас были соборы и крупнее, однако, похоже, ни один из них не создавали с таким пониманием взаимосвязи реального и нереального. Я сразу же понял – эти давно умершие архитекторы знали, что делали. Им были известны священные степени и пропорции. Известно, где расположить наблюдательные башни и звонницы, чтобы улавливать красный свет проходящего древнего солнца Давина и отбрасывать тени, которые на краю зрения казались похожими на зубы, рога и кривые когти.
К тому моменту день уже шел к концу, и воздух расслаивался от томной жары. Вокруг стояла практически полная тишина, которую нарушали лишь мое дыхание и шаги.
Я обнаружил жреца, который сидел на корточках в центре разрушенного двора. Среди груды щебня зиял засыпанный фонтан, в котором уже давно не было воды. С осыпающихся террас на нас взирали горгульи и каменные драконы. На фоне краснеющего неба их коряво выполненные морды имели гротескный вид.
Жрец был таким же уродливым, как и все давиниты – кривозубым ничтожеством с сальными волосами, одетым в грязную рясу. Когда я приблизился к нему, он моргнул, а затем широко и подобострастно улыбнулся.
– Ты пришел, – произнес он так, словно я был каким-то мальчишкой на побегушках, посланным по делам. Я вдвое превосходил его размерами и мог сломать ему шею, шевельнув пальцем. Он, очевидно, был глупцом, которого уже почти покинули силы и разум.
– Я видел это место в своих снах, – сказал я. – Однако оно было иным.
– Оно не всегда было таким, – согласился он, поднялся и заковылял через двор. Я двинулся следом, вынужденно сбавляя шаг, чтобы держаться рядом. Мы прошли в тени горгулий и направились во внутренние помещения, украшенные растрескавшейся штукатуркой и мозаикой без части изразцов. На ходу я видел на стенах поблекшие фрески – ангелов, бившихся с демонами; чудовищ, корчащихся в схватке с рыцарями. Видел картины, где рушились высокие стены, и пламя плясало над падающими башнями. Повторяющееся изображение воителя в золотой броне покрывали царапины, а его лицо заменяло грубо нарисованное око.
В конце концов, мы пришли в более крупный зал, погребенный в сердце города-храма. Высокий свод купола треснул, словно яичная скорлупа, позволяя красному свету вонзаться в пол вокруг нас.
В центре помещения располагался невысокий каменный алтарь, окруженный четырьмя ритуальными колоннами. Уцелевшую кладку покрывали линии тонкой резьбы – плотно скрученные глифы, которые повторялись снова и снова, совсем как письмена на моем собственном теле.
У меня защипало кожу. Я чувствовал, как сквозь эти сооружения течет энергия, при каждом моем движении готовая ударить, будто статический разряд. Мое дыхание участилось, основное сердце пульсировало чуть быстрее, чем нужно.
– Так вот где это случится, – выдохнул я.
– Возможно, – произнес жрец. – Если ты и впрямь истинный вестник.
К этому моменту я уже ощущал головокружение, опьянение. Одно дело иметь видения, и совсем другое – видеть само место, тот самый камень, те кирпичи. Я развернулся к нему и схватил за горло. Он подавился, и я едва не рассмеялся вслух.
– Как это – истинно, жрец? – поинтересовался я, надавив чуть сильнее.
Он был не в силах ответить. Потребовалось бы всего лишь крошечное движение, чтобы раздавить ему трахею. Я чуть было этого не сделал. Связь смерти и силы в том месте была столь совершенной и всепоглощающей.
Но я остановился, вдруг поняв, что за мной кто-то наблюдает. Я обернулся и увидел маленькую девочку, чуть старше младенца, которая глядела на меня широко раскрытыми темными глазами. Выражение ее лица я не мог истолковать. Это был не страх. Возможно, это было что-то вроде возбуждения, совсем как у меня.
Я отпустил жреца.
– Кто это? – спросил я.
– Всего лишь Ашкуб, – судорожно ответил он, горестно потирая рубцы на шее. – Прошу тебя, не причиняй ей вреда.
Я с легким весельем изучал ее. Она бесстрашно смотрела на меня в ответ.
– С чего мне так поступать? – спросил я. – Она опасна?
А потом мой взгляд переместился вбок, следуя по выцветшим фрескам. Их сильно изъела эрозия, так что даже моему улучшенному зрению было непросто их разобрать. Однако на каждой из них я видел одно и то же изображение, повторявшееся раз за разом и выполненное в цветах пустыни: терракота, охра, землисто-желтый.
Нож. Клинок. Грубо обработанный осколок кремня длиной с позвоночник смертного человека. Мне не требовалось задавать вопросов, чтобы знать – подобного оружия не делали на этой планете. Древние мастера работали на основании видений, забрасывая свои разумы в волны эфира и зная, что должно прийти сюда, дабы исполнить их жизненное предназначение.
– Где я найду его? – спросил я.
Жрец поднял на меня глаза. Лицо старика было искажено страхом и недовольством.
– Думаю, узнать это – твоя задача, вестник, – сказал он.
Я сухо улыбнулся под шлемом, чувствуя, как новые татуировки ползут по коже. Славная была ирония – оставить встречать меня здесь эту иссушенную дряхлую пустышку, последний отчаянный кашель полумертвого народа. Подожди я еще десяток лет, могло бы не остаться вообще никого, только камни, пыль и змеи на песке.
– Восстановите его, – холодно произнес я, оглядывая состояние стен и крыши. – Когда бой завершится, будет назначен губернатор. Он позаботится о том, чтобы у вас было потребное. Восстановите все, как было раньше.
Жрец жалко усмехнулся.
– Нас осталось так мало. Не можешь ли ты послать нам… помощь?
Я знал, чего он хотел. Рабов, отбракованных во время наших многочисленных завоеваний – то, обладать чем он грезил с тех самых пор, как выучил слова старых проклятий.
Я не стал утруждать себя ответом. Он оглянулся на девочку, которая так и не пошевелилась. Она сидела во мраке на корточках, наблюдая и не говоря ни слова.
– Еще увидимся, – сказал я, скрепляя уговор.
И за все это меня ненавидят.
За то, что стоял у истоков, что заложил фундамент, на котором с охотой строили другие. Думаю, им хочется найти в этой истории что-то такое, что все объясняет – какой-то решающий момент, сделанный выбор, о котором впоследствии можно пожалеть или же принять его во внимание. Но, как я и говорил – ничего такого нет. Я всегда стоял на этом пути, не отступая от него и не сворачивая вбок.
Давным-давно, сознавая ограниченность своих возможностей, я сформулировал фразу, охватывающую мое состояние: благословлен разум, в котором слишком мало места для сомнения. Я чрезвычайно привязан к этой максиме и проповедую ее везде, где только могу. Надеюсь, ее воспримут с энтузиазмом, когда наша цель будет достигнута, а Ложный Император окажется исторгнут из вечности.
Как бы то ни было, сейчас я удовлетворен. Меня ненавидят те, кого я предал, и те, кого я направил к предательству. Я привел Магистра Войны к Истине и расколол своды Галактики, дабы ускорить движение его армий. Я жег миры и обжигался о них, но кто поблагодарит меня за это? Это восстание даже не носит моего имени. Его именуют в честь скорпиона, к которому я стоял ближе всего – самого опасного представителя своего рода, какому когда-либо суждено жить.
Ныне я озираю свой позор. Думаю о полученных ранах и боли, которая будет преследовать меня вечно. О тех, кто подверг меня этому унижению, и о том, как они начали свою историю столь благородно, но закончат ее в сточной канаве. Они ненавидят меня не за то, кто я есть, а за то, кем являются они сами. Ненавидят потому, что они свернули с пути, а я нет. Хроники наших врагов называют всех нас изменниками, однако я не менял сторону. Я всегда был точно там же, где и сейчас, сознавая себя и сотворившую меня вселенную. Каждый мой вздох был ложью всем, кроме меня самого. В некотором роде это чистота, и ей не может похвастать никто другой в этой грандиозной армаде отступников. Теперь я гляжу на Терру со своей наблюдательной позиции, холодной как пустота, и вижу скопление огней, мерцающее в нестойком мраке. Скоро поступит приказ атаковать, и мы перейдем к финальному акту. Созданные мной чудовища вырвутся из своих оков, не задумываясь о том, какие долгие труды привели их сюда.
Гор изуродовал меня, мой собственный примарх сбросил меня со счетов. Это могло бы стать поводом усомниться в себе сейчас, когда Терра находится на грани падения. Более слабую душу это могло бы заставить ретироваться, грызя себя за неудачу, даже когда последний оплот человечества наконец-то рухнет. Однако мой путь всегда был иным. Меня уже жалили прежде, и я всегда возвращаюсь за новой дозой яда. Я все тот же мальчишка в тенях Колхиды, который затягивает удавку и чувствует, как пульсирует его кровь.
На самом деле старые игры так и не кончились. Изменились лишь игроки.
Объяснять больше нечего. Если мне захочется, я могу шептать эти истины собственному покрытому письменами лицу, которое я теперь могу держать перед глазами в качестве единственной доступной мне аудитории. Изодранная плоть высохла, трескается и скоро распадется на части, но я храню ее, как прежде для этой же самой цели хранил зеркала.
Однажды я забрал это лицо у другого человека, чтобы стать тем, кем хотел быть. Теперь оно служит мне напоминанием, что все деспоты ненадежны, и длань судьбы всегда будут ненавидеть. Ныне моя сила такова, что я мог бы сотворить новую кожу за считанные мгновения. Я предпочитаю этого не делать. Под шлемом мое лицо все еще сочится кровью, поблескивающей на освежеванных мускулах. Это больно, и это также напоминание.
Я был в начале. Был еще до того, как мы вообще дали названия тому, что делаем сейчас. У меня больше нет паствы, но она появится вновь. Верующие вернутся, желая рассказов о том, каким образом было достигнуто это свершение, и у меня найдутся приготовленные для них истории. О, такие истории. Истории, от которых у них польется кровь из ушей и разорвутся сердца.
Так что это еще не конец, Эреб. Еще нет. Просто наблюдай.
Просто наблюдай.
– На границе Вурдалачьих звезд, на самом краю сегментума Ультима, я и мой брат объединились во имя милосердия. Наши корабли вышли из варпа, окутанные сполохами психического свечения, которые цеплялись за потрепанные корпуса, но мы опоздали. Мы пришли, чтобы обуздать безумца, но стали только свидетелями злодеяния.
В словах примарха слышался треск огня, хотя Т’келлу было непросто разобрать, что порождало звук: голос повелителя или же пылающие на стенах факелы. Воздух был наполнен смрадом горячего пепла и шлака, а также глубоким и рокочущим баритоном Вулкана.
– Смотреть было не на что, хотя я и не уверен, что ожидал обратного. Этот мир настолько же не похож на наш родной, как день на ночь… Ноктюрн создает жуткое впечатление, и, хотя я не чувствовал страха, когда выбрался из своей капсулы в пылающий рассвет, мне удалось оценить его жестокое великолепие. Высокие вершины огненных гор, протяженные пепельные равнины и выжженные солнцем пустыни, источаемый океаном серный смрад. Наша планета жестока и смертоносна. Из космоса Ноктюрн выглядит как темно-красная пылающая сфера. Его же мир был темным и непримечательным. Он походил на черный мрамор, отмеченный серым смогом грязной атмосферы.
Воспоминания заставили Вулкана нахмуриться, как будто он мог ощутить вкус ядовитых испарений.
– С орбиты облачный покров казался плотным, но мне говорили, что он скрывает многочисленные грехи. Даже если и так, это не оправдывает поступок Кёрза, свидетелем которого мы стали.
По лицу примарха прошла тень. Наступившую после произнесенных им слов гнетущую тишину нарушал только звук тяжелого дыхания. Т’келл понял, что описанное Вулканом отвратительное деяние оставило в нем след более глубокий, чем клеймо. Хотя легионер не знал, что было причиной – само преступление или же его исполнитель.
– Планету скрывала тьма, проклятье, наложенное уродливой луной, называемой Тенебор. Ее имя означало «тень», что было вполне уместно, а в данном случае и буквально, ведь луна отбрасывала ночную пелену на планету, отчаянно нуждающуюся в свете. До этого момента я никогда прежде не видел его родины. Теперь и не увижу, хотя не могу сказать, что жалею об этом. Все отзывы о ней сводились к тому, что это проклятое место без шансов на изменение.
– Все началось, как взрыв звезды, в бездне космоса полыхнули бесшумные вспышки. Их зажег его флагман – темный кинжалоподобный корабль. Сначала я не мог поверить своим глазам. К темному миру устремились огромные лучи пульсирующего света и рои торпед. Конечно же, все попытки вызвать корабль ни к чему не привели. Наш брат собирался мстить, а не рассуждать. Потом он заявил, что хотел уничтожить планету и одним безумным очищающим действием избавить ее от всех грехов. Поверхность взорвалась цепочкой ярких вспышек, и впервые за свою долгую, погруженную в ночь историю мир увидел свет. Но это был свет погибели.
Вулкан замолчал, словно желал тщательно подобрать слова, чтобы как можно точнее передать свои воспоминания.
– Ты должен понять, мой сын, что весь ужас произошедшего заключался в точности орбитальной бомбардировки. Он не хотел просто излить свой гнев. Он знал. Неважно как, откуда, но обстрел был точно направлен в единственное уязвимое место тектонической структуры. Я полагал, что мы наблюдаем за капризом, незрелым поступком с трагическими последствиями незрелой души. Но это было не так. То, что мы увидели, было спланировано заранее.
Следовательно, примарха лишили покоя и злоумышленник, и преступление. Т’келл не представлял, как повелителю удалось смириться с этой реальностью. Вулкан продолжил.
– Трещины раскололи внешнюю кору по линиям геологического разлома и разошлись во все стороны. Смертоносное, как чума, пламя неслось по земле до тех пор, пока не охватило всю поверхность планеты. Затем она исчезла. Ее луна и меньшие небесные тела в пределах досягаемости были уничтожены одним катастрофическим взрывом.
Опустив голову, Вулкан минуту приходил в себя. Когда он снова поднял глаза, они пылали, как только что описанное им пламя, выражая гнев, который он испытывал за устроенный братом планетарный геноцид.
– На нас обрушивались обломки, сдирая щиты и колотя по броне кораблей. Мы преодолели накрывшие нас ударные волны, получив повреждения, которые не ограничивались выбоинами и царапинами на корпусах кораблей. Колоссальный выброс энергии рассеялся, оставив после себя пыль и обломки.
– На некоторое время воцарилась тишина, пока Гор не преодолел всеобщее чувство неверия в происходящее и не дал нам цель. Поступок нашего брата привел его в ярость. Луперкаль был решительно настроен настичь безумца. Я бросился в погоню вместе с Гором, не зная, что он велел другому примарху незаметно обойти с другой стороны. Втроем мы взяли убийцу планеты в клещи. Сбежать было невозможно. Я полагал, что Гор откроет огонь и убьет его за содеянное, однако, на самом деле, он решил спасти его. Мне интересно, поступи кто-нибудь из нас так же в отношении Гора, изменило бы это ход нынешних событий?
Вулкан снова прервал свой рассказ, словно представляя себе реальность, в которой Гор был верным сыном, а не мятежником.
– Теперь это не имеет значения. Нострамо погиб, и тогда же исчезли все шансы на искупление Кёрза, хотя ни один из нас не понял этого в тот момент. Все началось с него, возможно, им же и закончится…
Т’келл внимательно наблюдал за примархом, зная, что не стоит открывать рот, пока Вулкан не закончит говорить. Воздух кузни смягчал жару, а полумрак добавлял значимости словам властелина Ноктюрна. В воздухе витал приятный запах пепла и нагретого металла, но звуки ударов молота о наковальню стихли: кузнец прервал свою работу.
– Я не могу понять, что должно было твориться у него в голове, милорд. Мне приходилось видеть разрушения подобного масштаба и прежде, но обратить оружие против собственного мира с единственной целью уничтожить его… Мы отличаемся от своих прародителей, но я, по крайней мере, могу понять вашу мотивацию.
– Но не в этом случае? – спросил Вулкан. – Не в том, что касается порученного тебе задания?
– Я выполню свой долг, примарх, – немного настороженно ответил Т’келл, словно не желая вызвать у Вулкана мысль о непослушании.
– Но ты не понимаешь причины.
Т’келл признался: – Не понимаю. Не в этом случае.
Вулкан откинулся на спинку кресла. Оно представляло собой кусок горной породы, приобретшей очертания фигуры самого примарха за те долгие часы трудов над артефактами, которые создавались при помощи унаследованного от Императора мастерства. Один особенно великолепный, недавно законченный образец лежал на верстаке. Молот был подлинным произведением искусства, и, в сравнении с красотой этого оружия, собственные работы казались Т’келлу ничтожными.
Вулкан заметил восхищение сына.
– Ты знаешь, почему мой отец сотворил всех своих сыновей разными? – спросил он.
Т’келл покачал головой. Его боевой доспех в ответ загудел и заскрипел. Магистр кузни выковал его сам, и броня была так же превосходно выполнена, как и любое другое боевое облачение из керамита и адамантия в XVIII легионе. Обычно доспех венчал шлем в виде головы дракона, но Т’келл не допустил бы и мысли надеть его при разговоре с повелителем. Примарх всегда настаивал на том, чтобы смотреть в глаза своим воинам, и ожидал того же в ответ. Он отчитал бы магистра кузни, если бы тот спрятался за ретинальными линзами.
– Я даже не могу осмелиться понять глубины замысла Императора или его колоссальный интеллект, – покорно сказал Т’келл.
– Конечно, нет, – ответил Вулкан без всякого высокомерия. – Полагаю, это было частью его замысла в отношении Галактики. Хотя я знаю, что мой брат Феррус не согласился бы, каждый из нас играет важную роль. Жиллиман – политик, государственный деятель. Дорн – хранитель дома моего отца, а Русс – послушный долгу страж, который следит за нашей верностью.
– Верностью?
Вулкан холодно улыбнулся.
– Шутка, которая больше не смешит.
– А Кёрз? – спросил Т’келл. Его жажда знаний была следствием обучения на Марсе.
– Какова его роль?
Лицо Вулкана потемнело.
– Необходимость. По крайней мере, мы когда-то так считали.
Марс был причиной возвращения Вулкана на Ноктюрн и короткой встречи с магистром кузни. Пополнение запасов Механикумом было недостаточным, и примарх был вынужден направить часть флота на один из надежных пунктов снабжения – свой родной мир. То, что Т’келл находился в крепости-луне Прометея, было как нельзя своевременно.
– А Гор и вы? – не отставал магистр кузни, его страстное желание понять боролось с правилами приличия.
Вулкан пошел ему навстречу.
– Хотя в глазах отца мы и были все равны, однако Гор был лучшим из нас. В присутствии Императора я всегда чувствовал себя ребенком. Этот феномен тяжело объяснить тому, кто никогда с ним не встречался. У моего брата была… такая же особенность, несомненная харизма, благодаря которой ты вслушивался в каждое его слово и безоговорочно верил. В прошлом ни один из нас не сомневался в абсолютной верности Гора, иначе мы бы осознали, насколько опасной была его сила убеждения.
– Его ролью было лидерство, и когда-то я бы последовал за ним куда угодно. Но этот пьедестал пал, и его не восстановить. Что касается меня… – Вулкан безрадостно рассмеялся и, раскинув руки, указал на кузню и расположенное за ней хранилище. – Я оружейник своего отца, но не такой, как Феррус или Пертурабо, я специализируюсь на уникальном.
Взгляд Т’келла переместился к огромным дверям хранилища, которые занимали большую часть задней стены, и воин вспомнил многие названия и формы артефактов.
– Как этот молот? – спросил легионер, указав на верстак.
Вулкан повернулся и посмотрел на оружие. На миг он задумался, проведя рукой по бойку Несущего Рассвет, рукояти, переплетенной шкурой дракона, драгоценным камням и таинственному устройству, которое поместил в головке рукояти.
– Это лучшее, что я когда-либо создал, – сказал он магистру кузни, – но оно никогда не предназначалось мне. Я выковал молот для своего брата, для Гора, и это еще одна причина для того задания, которое я должен поручить тебе.
Вулкан убрал руку с молота, продолжая смотреть на него.
– Это было после Нострамо и Улланора. Я собирался преподнести Несущий Рассвет в ознаменование достижений Луперкаля. С помощью Джагатая мы схватили и усмирили Кёрза. Ты должен понять, мой сын, ничего подобного прежде не случалось. Для примарха поступить так, как Кёрз, сделать то, что он сделал…
Примарх покачал головой.
– Это было немыслимо. Но у моего брата было решение.
– Переделай его, – Гор произнес это гордо и с таким энтузиазмом и решительностью, что Владыка Змиев вышел из задумчивости.
Доспех Гора – «анатомическая» броня в светлом, как слоновая кость, и черном, как смоль, цветах – придавал ему блестящий вид. Облачение было столь великолепным, что даже у великого кузнеца вызвало зависть.
Луперкаль и Вулкан были наедине в покоях Гора на борту «Мстительного духа». Пока повелитель Лунных Волков говорил, примарх Саламандр хранил почтительное молчание. Они пили хмельной отвар родом с Хтонии. Вулкан не знал его названия, но оценил крепость напитка.
Примарх взболтал жидкость, наблюдая за получившейся крошечной воронкой, словно в ее глубинах мог находиться искомый им ответ.
Вулкан поднял глаза, привычно светившиеся в затененных личных покоях Гора.
– Скажи мне как, ведь никто не желает этого больше меня.
– Мы можем перевоспитать нашего брата.
Впервые риторика Гора оказалась бессильной перед Вулканом, который, сидя в тени, как никогда выглядел отчужденным. Покои первого примарха были функциональными, но при этом благоустроенными, даже роскошными. В оуслитовом камине ревело пламя. Вулкан был уверен: Гор разжег его, чтобы гость чувствовал себя уютно. Вместо этого Владыка Змиев сторонился света и тепла пламени, размышляя, почему не отказался от этой встречи, как это сделал Джагатай. Тем не менее, пламя в камине порой притягивало его взгляд.
– После этого, – сказал Вулкан и в гневе ткнул пальцем в пустую тьму, указывая на облако атмосферной пыли, которая некогда была Нострамо. – Как?
Гор улыбнулся, всем своим видом демонстрируя уверенность в действенности плана. Надо было только убедить в этом Вулкана.
– Каждый из нас возьмет его под свое крыло, обучит, – он жестикулировал обеими руками, изображая следующую часть своего плана. – Превратит его из грубого инструмента, которым он сейчас является, в оружие, которым ему необходимо быть.
Вулкан нахмурился, думая об облаченном в ночь пленнике и сомневаясь в благоразумности предложения брата.
– Подумай об этом в следующем ключе, – сказал Гор, не утратив и доли оптимизма. – Ты – оружейник с большой буквы. Кёрз – незакаленный клинок, требующий заточки лезвия. Переделай его, как ты бы переделал сломанный меч, Вулкан.
Гор сказал это с блеском в глазах и такой уверенностью, что она передалась Вулкану.
– Я поверил ему, – сказал Вулкан, вернувшись в настоящее. – Кёрз был изолирован от основных сил своего легиона, в надежде, что вдали от пагубного влияния Нострамо сможет измениться. Я должен был взять его к себе первым, затем Дорн… как только исцелится.
– Исцелится?
Магистр кузни встретился взглядом с Вулканом и увидел в нем печаль.
– Кёрз пытался убить Рогала.
Услышав это признание, Т’Келл выругался про себя.
– Преторианца Терры?
– Другого я не знаю, – ответил Вулкан. – Чтобы план Гора сработал, жизненно важным было восстановить отношения между Дорном и Кёрзом. Но после Хараатана я понял, что мы заблуждались. Я не знаю, кому следующему Гор собирался передать Кёрза, но до этого не дошло. Требования Великого крестового похода и его новое назначение магистром войны удерживали его вдали. Я не смог присутствовать на Улланорском Триумфе, поэтому не видел Луперкаля лично с самого Нострамо. Мы несколько лет не общались, но я знал, что должен переговорить с ним о Кёрзе. Я видел, что у того на душе. Там царили кошмар и боль. Я жалел брата, ненавидел не его, но совершенные им деяния; опасался того, что он мог сделать и кем стать, если его не остановить.
– Я общался с Гором при помощи литокастной проекции. До этого переговорил с вернувшимся на Терру Дорном, и мы пришли к общему мнению. Я по глупости решил, что Гор тоже согласится. Его приветствие было довольно теплым, но чуть более колким, чем прежде.
– Брат Вулкан, что это за дело огромной важности, требующее моего внимания и отвлекающее от крестового похода нашего отца, привело тебя ко мне?
Магистр войны стоял в окружении воинов на мостике своего флагмана, по краям гололитического изображения угадывался комплекс сенсориума и авгуров. Доспех Гора отличался от того, что он носил во время их последней встречи на борту «Мстительного духа». Броня была перекрашена в сине-зеленый цвет его легиона, недавно переименованного. В Сынов Гора.
– Оттенок высокомерия было сложно не заметить, – сказал Вулкан Т’келлу. – Не сомневаюсь, что это было сделано намеренно.
– Прошу прощения, брат, за то, что отвлекаю тебя от обязанностей, но я считаю, что дело настолько серьезное, что должно привлечь твое внимание.
Глаза Гора расширились, и у Вулкана возникло ощущение, что его брат издевается над ним.
– Должно? Что ж, тогда тебе придется как можно лучше изложить это дело, Вулкан, чтобы я решил для себя, насколько оно серьезно.
Вулкана обеспокоил не просто тон магистра войны, а нечто более глубинное, скорее подразумеваемое, нежели открыто высказанное. Хотя за спиной Гора была различима всего лишь небольшая часть корабля, но этого было достаточно, чтобы заметить изменения. Частично были видны знаки, которых прежде не было, странные символы, значение и смысл которых Вулкану были не знакомы. Поначалу он решил, что это эмблемы ложи, так как именно Гор инициировал ее традиции в легионах. Несмотря на старания брата, Вулкан отказался от них. При наличии собственной Прометеевой веры Змиев подобные обязывающие ритуалы были излишними.
Но то, что он увидел, не показалось целиком относящимся к культуре лож. Там было что-то еще, что-то непостижимое…
– У меня было ощущение, что облик моего брата приняло другое существо, – пояснил Вулкан. – Но даже со всеми обычными атрибутами этот облик был темнее того, что я знал.
– Вы решили, что он изменился? – спросил Т’келл.
– Больше, чем просто изменился. Я рассказал, что произошло на Хараатане: о помешательстве Кёрза, его суицидальных, нигилистических склонностях. Несмотря на странное поведение Гора, я ожидал, что он будет потрясен.
Вулкан прервался, стиснув зубы от воспоминаний.
– Но он засмеялся, – сказал нахмурившийся примарх, словно не веря собственным словам. – Я был зол и озадачен.
– Я не вижу в этом ничего смешного, брат, – сказал Вулкан, раздумывая, что же случилось с тем благородным воином, которым он когда-то восхищался. – Мы потерпели неудачу.
Веселье Гора сменилось серьезностью.
– Наоборот. Мы добились успеха.
– Я тебя не понимаю.
– Кёрза нельзя приручить. Он – необходимое зло, чудовище, которое поможет нам выиграть эту долгую войну и не замарать руки.
– Они так же замараны, как и его. Может быть не убийством, но преступной беспечностью, несмотря на полную осведомленность об одержимости Кёрза убийствами.
Гор наклонился вперед, его лицо заполнил зернистый гололит.
– Каждый генерал нуждается в оружии террора, инструменте, представляющем угрозу для самых стойких врагов. Ты отлично наточил наше, Вулкан. Из твоего рассказа выходит, что Кёрз превратил страх в клинок, которым я могу воспользоваться.
– Он не то оружие, которое мы должны использовать. Он невменяем, Гор. Ему нужна помощь.
– Он получил ее. От тебя. И я благодарен за нее, – Гор снова отклонился назад. – Есть еще что-нибудь?
– Я увидел что-то в Луперкале, – сказал Вулкан Т’келлу. – Что-то, удержавшее меня от ответа. Из-за этого я не сказал о приготовленном для него подарке. Из-за этого я понял, что мои просьбы всегда будут оставаться неуслышанными. Есть оружие, которое не в тех руках слишком опасно.
Вопреки всему услышанному Т’келл по-прежнему умолял повелителя.
– Это не вы возглавили мятеж против Императора. Не вашу армию мы отправляемся покарать на Исстване. Вы не Гор.
Взгляд Вулкана блуждал по хранилищу.
– Почему для тебя так важно сохранить их?
– Потому, что это ваш труд и ваше наследие. Уничтожьте их, и Галактика никогда больше не увидит ничего подобного.
– А будет ли это так ужасно, сын мой? В роли оружейника я создал арсенал, который может принести невообразимые страдания и смерть. Я не хочу подобного наследия.
– Тогда зачем их вообще было создавать?
Вулкан наклонился и положил руку на плечо Т’келла. Жест хоть и вызвал у магистра кузни ощущение незначительности, но в то же время был отеческим и подбадривающим.
– Потому что это было моим предназначением, ради которого меня и сотворил отец, и тогда я не считал, что кто-то из нас испорчен. Но из-за Кёрза и Гора я, к сожалению, изменил свое мнение. Среди нас оказался маньяк, трагическая ошибка воспитания над природой, которую я могу понять и принять. Луперкаль же рационален. Мало того, он намного лучше нас. Я открыто признаю: меня ужасает мысль, что он сознательно пошел на мятеж. Он – враг, с которым я не пожелал бы сражаться во всех смыслах, не только из-за нашего родства. И если мои труды, лежащие за дверьми этого хранилища, будут захвачены Гором… я не могу быть ответственным за это, Т’келл.
Вулкан поднялся, давая понять, что вопрос закрыт, и взял Несущий Рассвет.
– Пойдем. Я покажу тебе, что необходимо сделать.
Вдвоем они пересекли задымленную кузницу и подошли к двери хранилища. Доспехи Саламандр отражали колышущийся свет печей.
Дверь была такой же огромной, как и склеп, и Вулкан воспользовался символом на своем доспехе, чтобы открыть ее. Маленький выступ скользнул в углубление на украшенной поверхности двери. Оно было незаметным, и Т’келл догадался, что не нашел бы его без помощи примарха.
Один поворот, и пещерное пространство наполнилось глухим звуком работы шестеренок, шкивов и цепных устройств – это ожил старый механизм. Через несколько секунд дверь начала медленно, но неумолимо открываться. Она разошлась посередине, обе створки открывались наружу.
Когда щель стала достаточно широкой, Вулкан шагнул внутрь и повел Т’келла в хранилище.
Пройдя через узкое отверстие, Т’келл изумился толщине дверей и поразительному мастерству их конструкции. Несмотря на очевидное предназначение, двери были так же прекрасны, как и любое творение Вулкана. Феррус Манус на его месте сделал бы двери холодными и уродливыми. Непроницаемыми, надежными, но абсолютно безвкусными.
Если Повелитель Железа был кузнецом, то Вулкан мастером. По крайней мере, Т’келл в это верил.
– Ты первый и единственный из моих сыновей, кто видит это хранилище, – сказал Вулкан. – Его стены хранят каждый артефакт, когда-либо созданный мной.
Пробормотав команду, Вулкан зажег жаровни в помещении. Мерцающий свет факелов окрасил содержимое хранилища в темно-коричневый и багровый оттенки, наполнив каждую нишу тенью. Осветилась только небольшая часть тех чудес, что создал примарх.
Т’келл узнал некоторые, вспомнив их имена.
Обсидиановая колесница.
Вермилионовая сфера.
Свет уничтожения.
Некоторые были созданы в виде обычных клинков; другие были более крупными и сложными механизмами. И у всех были имена.
Как часто говорил Вулкан: имена обладают властью. Назвать предмет означало придать ему индивидуальность, значение. Враг не боится человека с мечом, но тот, кто владеет Клыком Игнарака, заставит его призадуматься. Подобные моменты были важны для Владыки Змиев и входили в его учение.
– Такие чудеса… – прошептал Т’келл, едва способный осмыслить поразительные труды примарха.
Вулкан поставил Несущий Рассвет среди других сокровищ и потянулся было за копьем, но остановился, так и не обхватив древко. Излюбленным оружием примарха были меч и копье, Громогласный был уничтожен раньше, в ходе Великого крестового похода.
– Надеюсь, ваша нерешительность вызвана тем, что вы поменяли решение, примарх, – осмелился сказать пришедший в себя Т’келл.
– Нет. Артефакты необходимо уничтожить. Я отправляюсь на Исстван, поэтому не могу сделать это лично, следовательно, это сделаешь ты, Т’келл.
– Тогда, в чем дело, примарх?
Вернув копье на свое место, Вулкан взял Несущий Рассвет.
– Я решил, что выбрал не то оружие, но вот это кажется верным, – сказал он. – Подходящим. Возможно, оно станет орудием просвещения моего брата.
Т’келл в отчаянии взглянул на артефакты, готовый на все, чтобы сохранить наследие своего повелителя.
– Примарх, молю вас, – обратился он, опустившись на одно колено. – Пожалуйста, не просите меня сделать это. По крайней мере, сохраните хоть что-то.
Вулкан посмотрел сначала на магистра кузни, а затем на содержимое хранилища.
– Здесь находится оружие, которое может уничтожать миры, мой сын…
– Или же спасать их от уничтожения, – ответил Т’келл, глядя снизу вверх на повелителя, – в правильных руках.
– Моих? – спросил Вулкан, встретившись с умоляющим взглядом легионера.
– Да! Или же лорда Дорна, Жиллимана. Даже Русса!
Вулкан на миг задержал взгляд на Т’келле, затем отвернулся.
– Поднимись, магистр кузни. Мои сыновья не будут молить меня на коленях.
Т’келл услышал в голосе Вулкана рык и на мгновение подумал, что перешел за рамки дозволенного.
– Я вынужден, примарх.
– Ну хорошо.
– Милорд?
Вулкан повернулся к нему.
– Я сказал «ну хорошо». Кое-что должно остаться. Если уничтожу все, значит, я расстался с надеждой и не считаю, что в моих братьях осталась верность и честь. Я не пойду на это.
Т’келл заметно расслабился от слов примарха.
– Ты не отправишься в систему Исстван, Т’келл. Теперь твое место здесь: на Ноктюрне и Прометее.
– Но, примарх…
– Не противься мне во второй раз, – предупредил Вулкан. – Я не настолько терпим.
Саламандр склонил голову, демонстрируя раскаяние.
– Ты станешь Отцом Кузни и хранителем артефактов.
– Отцом Кузни? – спросил Т’келл, нахмурившись. – Разве я не ваш магистр кузни, повелитель?
– Конечно. Легионер может выполнять несколько обязанностей, Т’келл. А теперь я возлагаю на тебя и эту, как прежде доверил хранилище.
– Какую обязанность, примарх? Назовите, и она будет выполнена.
– Быть стражем. Поклянись, что будешь защищать эти артефакты, а если со мной что-то случится, сделать все, чтобы спрятать подальше от тех, кто будет искать их ради злых целей.
Т’келл живо отдал честь.
– Клянусь, лорд Вулкан.
– Хорошо. Оставь на свой выбор семь, но только семь. По одному на каждое наше царство на Ноктюрне.
– Здесь их тысячи, примарх. Как я смогу…
– Верно, так и есть, – перебил его Вулкан, прикрепив молот к поясу и потянувшись за перчаткой. Плащ из чешуи дракона Кесаря уже был повязан вокруг широких плеч. – Семь, Отец Кузни, это приказ твоего примарха.
Он направился к выходу, полностью сосредоточившись на расплате с Гором.
– Я отправляюсь на соединение с флотом Ферруса, – сказал он Т’келлу. – Выполни поручение до моего возвращения.
Вулкан вышел, отправившись в космопорт и оставив Т’келла одного.
Отец Кузни рассматривал содержимое хранилища, пытаясь осмыслить стоящую перед ним невыполнимую задачу.
– Семь…
Во время перехода наступал миг, когда все зависало между царством материального и нематериального, и тогда Бальсар Куртури познавал подлинное безмолвие. На пороге бытия, на бесконечно короткое мгновение, он не был ни реальным, ни воображаемым, ни живым, ни мертвым, ни легионером, ни псайкером. Гипнотизирующий, насмехающийся, сокрушающий гул варпа не вторгался в его разум; постоянное давящее нашептывание мыслей товарищей и нескончаемое шипение психической статики людей куда-то исчезали.
Он вспомнил первый раз, когда отправился с Гвардией Ворона, первый раз, как попал на борт корабля, который нырнул в бездну между реальностями. И с тех пор он при каждой возможности, в каждом из бесконечных прыжков из одной звездной системы в другую, ждал этот необычайный опыт, втайне надеясь, что, возможно, на сей раз безмолвие продлится чуть дольше.
Этому было не суждено произойти.
Вокруг него вздымался холодный гул остальных космических десантников, не важно, как сильно он подавлял свой потенциал, насколько высокие и толстые ментальные преграды возводил. Даже сервиторы за пультами, более машины, чем люди, излучали слабое мерцание жизни, словно медленно протекающие реакторы, которые снова и снова заставляли трещать счетчик радиации — сама причина их существования заключалась в том, что у них, в отличие от машин, имелись души. Неисповедимы пути Механикумов.
Поле Геллера упало, когда за кораблем закрылась варп-брешь, унеся с собой гнетущее чувство психического подавления. Бальсар ощутил, как оно рассеивается, будто клубящийся за закрытой дверью туман, невзирая даже на то, что его мысли не покидали пределов черепа.
Он всегда больше принимал, нежели передавал. За эту способность его и взяли в XIX легион и отправили вместе с флотом.
Слой за слоем он отсекал тревожные мысли, будто суживая частотный диапазон вокс-передатчика, до тех пор, пока не остался один-единственный канал.
Последними исчезли расплывающиеся мысли его спутников на мостике «Гневного авангарда», самыми сильными из которых были смешанные чувства его командира, капитана Норица. Его мысли насчет возвращения в Тронный мир колебались между облегчением, опасением и нетерпением. Бальсар не нуждался в психических силах, чтобы это понять — это и так было ясно по задумчивому виду Имперского Кулака и тому, как он беспрестанно мерил шагами палубу, а также по отполированным до блеска парадным боевым доспехам. Похоже, воссоединение с легионом занимало все его мысли.
Более закрытыми, но все еще явственными, были мысли Арката Виндика Центуриона, воина Легио Кустодес, который отправился вместе с Гвардией Ворона после судьбоносного обретения генетического кода примарха во время их последнего посещения Терры. Его лицо оставалось непроницаемым, поза — расслабленной, однако через железные ворота его разума все равно просачивались импульсы чего-то, похожего на радость от возвращения домой. Не облегчение, но счастье от того, что он вновь увидит место своего рождения и службы.
Едва на Бальсара снизошло подобие безмолвия, умиротворенная глубь озера, откуда с поверхности доходят лишь слабейшие отголоски света и звука, его органы чувств захлестнул реальный шум.
Когда модули отключенных на время варп-перехода авгуров снова ожили, сенсорные сервиторы забормотали предупреждения под аккомпанемент воя сирен. «Гневный авангард» атаковало множество лучей прицеливания и предупредительных залпов, грозя различными карами еще до того, как было произнесено хотя бы слово.
— Отключить сигналы предупреждения, — рявкнул Нориц, его золотисто-желтая броня запестрела из-за света десятка красных и янтарных ламп. Шум снизился до растревоженного гудения, и только тогда он спокойно обратился к офицерам. — Орудийные расчеты остаются наготове, системы прицеливания в пассивном режиме.
Ему ответил хор подтверждений.
— Вокс-каналы открыты для связи, — доложил ему сержант-легионер за пультом связи. — Какое приветствие хотите услышать первым?
— Сколько их всего? — спросил Бальсар.
Сержант сверился с экраном.
— Восемнадцать, — ответил он, а затем прочел еще. — Два от внешних оборонительных станций, три от линейных кораблей, остальные от мониторов-эскортов и патрульных челнов.
— Давай с наивысшим приоритетом, — сказал Нориц палубному офицеру. — Остальным отправь наши стандартные идентификаторы.
Бальсар догадался, что Нориц снова оказался в своей родной стихии. Это был его мир. После долгих лет войны вместе с Гвардией Ворона он возвращался к Имперским Кулакам и в куда более привычную обстановку.
На бывшего библиария снизошло еще одно озарение.
— Ты что, надеялся на это?
Нориц виновато улыбнулся.
— Признаюсь, я бы встревожился сильнее, если бы нас никто не остановил, — он кивнул ожидавшему сержанту. — Полный контакт, подключить визуальный канал.
Послышался треск устанавливаемой с оборонительной станцией связи. На субэкране появилась подрагивающая картинка нескольких модулей орудийных батарей, нацеленных на их корабль из крепости. На фоне ходили бронированные воины, по большей части легионеры и несколько закованных в золото кустодиев, но к удивлению Бальсара, на главном экране он увидел человека не в доспехах VII легиона, а в накрахмаленной форме офицера Имперской Армии. Судя по галунам и эполетам, он был старшим офицером, чего едва ли можно было ожидать от человека за пультом связи. Судя по всему, недавно случился большой переполох. Половину его широкого лица покрывали шрамы от лазерного ожога, настолько свежего, что на нем, а также на стоячем воротничке мундира еще масляно поблескивали целебные мази. Офицер говорил краешком рта, ибо вторая его половина была парализована раной.
— «Гневный авангард»? Ваши идентификаторы устарели на несколько лет, — произнес офицер. Он повернул голову к кому-то невидимому, кивнул и посмотрел обратно в линзу. – Кораблем по-прежнему командует капитан Нориц?
— Я — капитан Нориц из Имперских Кулаков. Пожалуйста, сообщите свое звание и имя.
— Комендант-полковник Флехт, Юпитерианский корпус, — Флехт выглядел уставшим, с тяжелыми мешками под глазами, его слова казались смазанными несмотря даже на ранение. – Удерживайте текущую позицию и ждите дальнейших распоряжений.
— Я хочу скорее воссоединиться с Седьмым легионом, комендант-полковник. Со мной Аркат из Кустодийской стражи. Он поручится за всех, кто находится на борту корабля.
— Легио Кустодес? — это немного заинтересовало Флехта. — Я отмечу это в заявлении. Сохраняйте позицию и ждите сопровождение. Если попытаетесь зарядить оружие, вы будете уничтожены. Если поднимаете пустотные щиты, будете уничтожены. Если попытаетесь выйти с кем-либо на связь...
Он замолчал и снова обернулся, на этот раз к фигурам в зале связи. К нему подошел воин в золотых доспехах, и они о чем-то заговорили, слишком тихо, чтобы это уловил канал связи. Затем Флехт отступил в сторону, и его заменил скрытый за безликой маской кустодий.
— Аркат, покажись, — велел он.
— Я — Аркат, — сказал воин, встав рядом с Норицом. — Весь экипаж корабля проверен на верность. Немногие боролись во имя Императора так, как они.
— Ты ведь понимаешь, уважаемый спутник, что устное заверение не стоит ничего. Со времени твоего отбытия многое изменилось. Ни одному кораблю уже не разрешается войти во внутреннюю систему без персональной аутентификации и верификации. Мы отправим к вам абордажную партию для проведения обыска.
Нориц бросил взгляд на Бальсара, и бывший библиарий прочитал в нем мимолетную иронию. Пару лет назад безопасность Солнечной системы обеспечивали Имперские Кулаки, а под подозрением находилась Гвардия Ворона. К своей чести, Нориц без лишних вопросов перенес столь неуважительные сомнения по отношению к себе.
Однако Аркат думал иначе.
— Ты отложишь мое возвращение к Императору? Это не Кровавая Игра.
— Я — Людивик, назначенный сюда Первым лордом Терры. Ты подчинишься решению этой станции, как если бы это было решением самого Малкадора.
— Разве теперь Сигиллит занимает Трон? — потребовал Аркат. — Мы подчиняемся лишь Императору.
— А Император назначил Малкадора своим регентом во всех делах. Слово Сигиллита — это воля Императора, Аркат. Ты это знаешь.
— Что с моим лордом Дорном? — в спешке, выдававшей его волнение, спросил Нориц. — Сканеры обнаружили множество обломков после боев в системе. Как дела у Преторианца Терры?
— Он жив, — таким был единственный ответ Людивика.
Бальсар решил заявить о себе.
— Вы говорите о подчинении и твердите, что говорите от имени Малкадора, но, боюсь, со своим делом я должен поговорить с Сигиллитом лично. Корвус Коракс из Девятнадцатого легиона отправил меня в Тронный мир, чтобы я предстал перед Сигиллитом и выслушал его приговор по вопросу, касающемуся Эдикта Никеи и Библиариуса.
— А кто ты такой, чтобы требовать внимания Сигиллита в столь сложные времена?
— Бальсар Куртури из Гвардии Ворона. В прошлом член Библиариуса, под личной клятвой лорду Кораксу.
Из-за маски кустодия никто не увидел, как изменилось лицо воина, но его поведение стало заметно другим. Он выпрямился, его плечи напряглись. Даже освободи сейчас Бальсар свое иное чувство, оборонительная станция находилась слишком далеко для сканирования, однако сжатые слова Людивика подтвердили его внезапную неприязнь.
— Аркат, протоколы угрозы приведены в действие. Я жду, что ты и твои люди немедля выполните свой долг.
Бальсар взглянул на капитана Имперских Кулаков, но непонимающие глаза Норица сказали ему многое.
— Это проверка на верность? — спросил Аркат. — Ты думаешь, что кустодий выполнит подобный приказ от младшего по званию? Подтверди свою авторизацию, Людивик.
— Это не проверка, Аркат. Выполняй свой долг. Авторизация — «Отрис».
Подсознательный прилив решимости от кустодия предупредил Бальсара за секунду до того, как Аркат сделал выпад копьем стража. Ему едва хватило времени, чтобы нырнуть под потрескивающее лезвие. Бальсар отскочил назад, когда Аркат отвел копье снова, его мысли наполнились всепоглощающей решимостью.
Нориц бросился к кустодию и обхватил рукой его шею.
— Стой! Что это за безумие?
Получив в ответ лишь удар наотмашь, капитан позвал на помощь свою команду.
— А ты, беги отсюда! — проорал Имперский Кулак Бальсару. — Быстро!
Не понимая, что происходит, но уверенный, что его жизнь зависела от немедленного бегства, Бальсар обернулся и бросился наутек. Он услышал за спиной ругань Арката и треск сшибающегося керамита, а затем шквал снарядов ему вслед, когда он кинулся в коридор.
Бальсар ощущал ближайшее подобие паники, которое мог испытывать космический десантник — сбивающая с толку смесь смятения и неотложности, что бездумно увлекала его по коридорам «Гневного авангарда». Инстинкт вел его в нижнюю кормовую часть корабля, к месту, выделенному ему в качестве временного санктума. Если он доберется туда, созданные им лично символы-обереги и психические замки подарят немного времени для обдумывания ситуации.
Так твердила логика, однако он также знал, что просто позволял инстинкту принимать решения вместо себя. Кондиционирование, обучение и опыт подготовили его практически к любой превратности на поле боя. Единственный раз, когда Бальсар ощущал себя подобным образом, случился в зоне высадки на Исстване, когда открыли огонь Железные Воины.
Беспомощный. Ошеломленный. Почти инфантильный в своей неспособности осознать происходящее.
Бальсар не имел ни малейшего представления, о каких новых протоколах угрозы шла речь, и почему Аркат напал на него. Что еще за «Отрис»? Он пытался убедить себя, что это недоразумение, но та особая, мгновенная целеустремленность, с которой кустодий атаковал его, говорила о другом.
По всему кораблю зазвучала абордажная сирена — три коротких рева рожка, а следом три длинных, и так раз за разом. Корабельных сервов и легионеров подымут со своих постов — они и так уже ждали наготове, как на всяком корабле, который входил в систему. Воины в желтых доспехах бежали по коридорам к точкам сбора отделений, не обращая внимания на затесавшегося среди них Гвардейца Ворона в угольно-черной броне.
Проблеск золота предупредил Бальсара о появлении кустодия на перекрестке впереди. Не Аркат, но один из его подчиненных. Страж остановился и, к счастью, посмотрел сначала в другой коридор, дав Гвардейцу Ворона долю секунды, чтобы броситься в боковой переход.
Ему хотелось вскрыть барьеры, сдерживавшие его силы. Если бы он мог осматривать переходы и коридоры в поисках разумов своих преследователей, то смог бы проложить себе путь к санктуму. Соблазн был велик, но он сдержался, вспомнив об обещании, которое дал лорду Кораксу. Бальсар использовал таланты лишь с разрешения генетического повелителя, несмотря на эдикт, изданный Императором на Никее — с помощью простой уловки он сумел отпереть психический замок в лабиринт, где хранились генетические коды примархов. Тот миг они, не сговариваясь, решили сберечь в тайне, списав случившееся на волю Императора.
Но, может, тот трюк не пришелся Кораксу по душе? Мог ли он усугубить врожденное недоверие примарха к псайкерам и варпу, заставив его позднее изменить свое мнение?
Сейчас такие мысли были неуместными и ненужными, но Бальсар не мог избавиться от них, пока высматривал очередного кустодия. Воин заметил его и открыл огонь из болтера на копье стража, изрешетив коридор снарядами. Космический десантник ответил тем же, подняв пистолет — когда он вообще успел его достать? — и дав неприцельную очередь. Затем, уйдя из-под ответного огня кустодия, Бальсар кинулся за ближайшую переборку и в следующий коридор, направляясь к батареям правого борта.
Кустодии уже дважды вставали у него на пути. По всей видимости, Аркат понял, куда он шел.
Ему требовался план получше.
Убедившись, что за ним не следят, Бальсар толкнул люк в пустой арсенал и шагнул внутрь. На полу лежало пару пустых ящиков для снарядов и патронных лент — Норица бы расстроило то, что здесь не прибрались должным образом после того, как израсходовали все боеприпасы, и помещение пришло в запустение.
Наконец, Гвардеец Ворона смог обдумать сложившуюся ситуацию. Вместе с Аркатом на борту находилось еще шесть кустодиев. Семь воинов не смогут прочесать весь корабль.
Но проблема крылась в другом.
Пусть кустодии не могли его выследить, сюда уже летели другие. Абордажная партия, о которой упоминал Людивик, могла состоять из десятков, если не сотен людей. И как тогда ему спрятаться?
И для чего? Они не бросят поиски, если Бальсар был настолько важной целью. То, как напрягся кустодий при упоминании Никеи, означало, что это как-то связано с психическими силами, хотя он и понятия не имел, для чего предназначались те протоколы — для ареста либо же казни. Скорее всего, последнего, предположил Бальсар, однако в любом случае он не был готов рискнуть, чтобы это узнать.
Если здесь он оставаться не мог, что ему делать?
Нужно выбираться отсюда. Нужно покинуть «Гневный авангард». Возможно, самому как-то попасть на Терру, чтоб лично предстать перед Малкадором. Ведь заверения примарха должны что-то да значить?
Единственным, что играло ему на руку, было то, что Имперские Кулаки не пытались задержать или арестовать его. Похоже, это были проблемы сугубо Легио Кустодес. Конечно, все могло измениться, если в дело вмешаются высшие власти. Что, если Нориц тоже получит приказ от командования легиона? Что, если так велит сам Рогал Дорн?
Бальсар тряхнул головой, прогоняя мысли. Примарх VII легиона мог не подозревать о происходящем здесь. Вряд ли его волновала судьба какого-то библиария. Как и Малкадора, подозревал он. Наверняка, кто-то решил воспользоваться неограниченными полномочиями, применение которых предполагалось только в исключительном случае.
Если Нориц не был против Бальсара, тогда Гвардеец Ворона нуждался в нем. Если он хотел покинуть корабль, ему понадобится помощь. Когда Аркат попадет в комнату Бальсара, он прикажет блокировать все летные отсеки — с семью парами рук это будет сложно, но едва ли невозможно. На корабле имелось четыре летных отсека, а также два модуля спасательных капсул. Таким образом, Аркату потребуется один воин на санктум, и по одному на каждый путь выхода из корабля.
Когда выжившие Гвардейцы Ворона прибыли на Терру после резни в зоне высадки на Исстваане, их взяли под стражу, не позволив примарху поговорить с Императором. Во время заключения под надзором Легио Кустодес между ними завязался спор и состязание на тему, мог ли сравниться космический десантник с кустодием. Легионеры XIX пришли к выводу, что схватка будет проходить почти на равных, но в конечном итоге они неохотно признали, что в дуэли кустодий их бы превзошел.
Бальсар вновь вернулся к обдумыванию следующего шага. Ему требовалась помощь, и оказать ее мог только Нориц. Что ему делать, когда он покинет «Гневный авангард», было уже другим вопросом.
В стене арсенала находилась панель связи. Бальсар переключился на канал мостика.
— Мне нужно срочно поговорить с капитаном Норицом.
— Куртури? Канал не безопасен! Я вижу твою позицию, жди контакта.
Связь оборвалась, и Бальсар с горечью убрал палец с кнопки. Неужели он только что выдал себя? Он отступил в дальний угол комнаты, целясь из пистолета в люк, и стал ждать.
Спустя пару минут движение в коридоре заставило его опустить палец на спусковой крючок, и лишь когда внутрь вошел Нориц, он убрал оружие.
— Только живое общение, — сказал капитан, махнув Бальсару присоединиться к нему. В коридоре орудийной палубы ждало отделение Имперских Кулаков, сжимая наготове оружие. На доспехах некоторых виднелись следы повреждений. — У Арката наши коды шифрования. Вокс-трафик отслеживается.
— Что происходит? Что Аркату нужно?
— Он и его кустодии открыли огонь по моим людям. Думаю, он хочет тебя убить.
— Что, они стреляет и в вас?
— Только предупредительный огонь. Мы обменялись парочкой очередей, чтоб не дать кустодиям пойти за нами и, кажется, это работает. Пока. Но обстановка очень быстро может накалиться.
— Тогда мне нужно покинуть корабль.
— Я тоже так думаю. На вокс полагаться нельзя, однако мне, хоть и с трудом, удалось организовать безопасный путь к левому кормовому отсеку. По крайней мере, он был, когда я проверял в последний раз. С оборонительной станции летит «Грозовая птица». Не знаю, кто на борту — скорее всего, больше кустодиев. Пока нам удавалось избежать потерь, и мне бы не хотелось убивать назначенных Рук Императора. Не на этом корабле, не в свете Солнца. Все это какое-то недопонимание. Когда ты выберешься с судна, я дам сигнал Седьмому легиону вмешаться и защитить тебя.
— Аркат не сомневается, чего от него ждут, — сказал Бальсар. — Все было спланировано заранее. Ты слышал то же, что я. Нориц промолчал. По кивку капитана, отделение построилось и двинулось к корме.
Когда они достигли коридора, ведущего к главной дорсальной дороге, то встретились еще с парой Имперских Кулаков. Их сержант приблизился и отдал честь.
— В чем дело, Виндар? — спросил Нориц.
— Кустодии взломали хранилища оружия и забрали почти все мелта-заряды, мой лорд. Они уже ворвались в санктум легионера Куртури. Думаю, они собираются вывести из строя ангарные ворота.
— Тогда нам... — Нориц умолк на полуслове, когда в переднем переходе появилась пара воинов в золотом. Без предупреждения они навели копья стражей на отряд и открыли огонь. На доспехах оборачивающихся Имперских Кулаков затрещали болты.
В безмолвном согласии Нориц с сержантом схватили Бальсара и потащили прочь. Как только он оказался за пределами зрения, стрельба стихла.
— Значит, в нас они не стреляют, — пробормотал Виндар. — Только в тебя.
— Прошу прощения, что доставляю неудобства... — ответил Гвардеец Ворона.
Они перешли на бег, грохот бронированных ботинок за спинами подсказывал им, что остальные легионеры не отстают.
— Идем к ближайшему отсеку и прорываемся внутрь, — сказал Нориц. — Больше тянуть мы не можем.
— Как они появились впереди нас? — вопрос сержанта Виндара подчеркнул вой болтов из следующего перекрестка. Три кустодия заняли позиции вокруг входа на летную палубу, используя посты точки сбора в качестве укрытий. — У них собственный безопасный канал?
— Они стерегут владения Императора от всех опасностей, — ответил Бальсар. — Разве ты не думаешь, что они могли изучить планировку корабля до мельчайших деталей еще до того, как подняться на него?
Нориц попытался отпихнуть его в сторону, но он воспротивился, отбив руку капитана. Бальсар выстрелил из пистолета в сторону кустодиев и достал цепной меч.
— Я — космический десантник, капитан, а не посторонний наблюдатель.
Обе стороны на несколько мгновений застыли в патовой ситуации, ибо ни кустодии не хотели отступать, ни Имперские Кулаки не желали обрушивать мощь своей атаки в страхе покалечить или убить стражей Императора. Когда к обороне присоединился еще один воин Арката, Нориц дал сигнал своим людям отступить в близлежащие галереи.
— Это не сработает, — произнес Бальсар.
— Может, нам просто сбросить тебя в пустотный шлюз? — предложил Виндар. Похоже, он говорил вполне серьезно. — Уверен, библиарий, с тобой все будет в порядке.
Бальсар задумчиво нахмурился.
— Это не очень...
Нориц заставил его умолкнуть.
— Мы не станем бросать тебя в пустотный шлюз. Виндар, помедленнее. Я хочу, чтобы казалось, будто ты пытаешься захватить летный отсек. Когда увидим их, мы пошлем в твою сторону пару отделений.
— Вы уходите? — спросил сержант.
— Урок от наших товарищей с Освобождения, — Нориц кивнул на Бальсара, в его голосе явственно ощущалась улыбка. — Будь не там, где враг рассчитывает тебя увидеть.
— Первая аксиома скрытности, — догадался Бальсар. — Кажется, я пробыл с Имперскими Кулаками слишком долго. Вы притупили мое чутье Гвардейца Ворона.
Виндар приблизился к перекрестку.
— Мы втянем кустодиев в бой, капитан. Окружим их.
— Нет, — покачал головой Бальсар. — Дайте им путь для отступления. Если отрежете все дороги, они станут биться насмерть — вы не оставите им выбора. Оставьте брешь в обороне и позвольте им воспользоваться мнимой ошибкой.
— А вы, Вороны, те еще хитрецы, — отметил сержант, получив утвердительный кивок от Норица.
С боевым кличем на устах Виндар и горстка его боевых братьев бросились из-за угла, на ходу открыв огонь. Их тут же встретила ответная стрельба кустодиев.
Бальсар повернулся к Норицу.
— И куда мы пойдем?
— Где они? — прошипел Нориц. Они прошли одну из верхних галерей, избрав кружной маршрут до пусковых отсеков на другой стороне корабля, как можно дальше от сражавшихся Имперских Кулаков.
Бальсару снова захотелось потянуться неестественными чувствами, чтобы прочесать корабль в поисках противников. Пока они с вместе с Норицом пробегали коридор и быстро взбирались по лестнице — они избегали лифтов из-за опасения, что кустодии могли следить за их активацией — бывший библиарий испытывал почти физическое желание высвободить свои силы. Он походил на взрослого, состязающегося с детьми и сдерживавшего себя, чтобы соревнование велось на равных. Он стиснул зубы.
— Я поклялся примарху, что буду повиноваться Эдикту Никеи, — произнес он. — Только Малкадор может освободить меня от клятвы.
— Как жаль. Психический авгур нам бы не помешал. Так было бы намного проще.
— И было бы совсем легко, если бы ты велел своим людям перестрелять кустодиев!
— Понял тебя. Каждый из нас должен жить согласно своему кодексу чести.
— Кодексу, который эта война почти нивелировала, капитан. И сейчас куда больше чем прежде мы должны придерживаться ценностей, что отделяют нас от предателей. Братство, верность, повиновение.
— Повиновение? — Нориц едва не рассмеялся. — Если так, то зачем сопротивляться воле кустодиев?
— Когда будет время, я обязательно перескажу тебе лекцию лорда Коракса об отличии между повиновением и подобострастием.
Пара свернула к посадочной палубе и, бегло оглянувшись в обе стороны, направилась в прилегающий коридор. Они успели пройти около двадцати шагов, когда противовзрывная дверь перед ними с шипением опустилась, преградив дальнейший путь.
Нориц выругался.
— Аркат обратил против меня мой же корабль!
— Наверное, он взломал служебные системы...
Они развернулись, чтобы возвратиться к лестнице, как вдруг в пятидесяти метрах от них вышла фигура в золотых доспехах. Это был сам Аркат, величественный в выкованной ремесленниками боевой броне. Долю секунды он глядел на них из-за безликой маски шлема, а затем копье воина выплюнуло в коридор шквал снарядов.
Нориц бросился на Бальсара и оба с грохотом откатились в сторону. В последовавшей тишине они услышали быстрый, но размеренный лязг бронированных ботинок. Аркат не был настолько опрометчивым, чтобы стремглав кидаться на добычу. Скорее всего, он уже вызвал своих воинов, чтобы снова замкнуть кольцо.
— Хватит, — прошептал Бальсар, сбрасывая с себя Норица. Он присел, сжимая наготове пистолет и цепной меч.
— Без убийства, — настоятельно произнес Нориц, предупреждающе подняв руку. — Наш кодекс, помнишь?
— Мы одолеем его, — пообещал Бальсар. — Если уменьшим их численность, то я смогу отсюда выбраться. Когда абордажная партия...
Он так и не успел закончить. Перед ними появился Аркат, стискивая готовое к атаке копье стража.
Первая его очередь заискрилась на доспехах Норица, когда капитан бросился вперед, подняв болт-пистолет, но оставив силовой меч в ножнах. Он врезал бронированным кулаком по личине шлема Арката, и в ответ кустодий ударил по руке капитана древком копья, выбив из нее пистолет.
Бальсар присоединился к товарищу, метя ревущим цепным мечом по ноге Арката.
— Только ранить, — сказал он себе. — Вряд ли такой удар убьет кустодия.
Аркат мгновенно убрал ногу и одновременно ударил торцом копья, целясь Бальсару в горло. Гвардеец Ворона ушел от атаки ценой потери равновесия, и за миг, потребовавшийся ему, чтобы выпрямиться, Аркат сменил хватку и снова взмахнул лезвием.
Нориц врезался корпусом под руку кустодию, отведя неизбежный удар в сторону. Он попытался поднять Арката, чтобы превратить объятия в бросок, но тот обратил свой вес в преимущество, откинув Норица в сторону. Имперский Кулак с грохотом врезался в стенку и сполз на пол.
Аркат полностью сосредоточился на Бальсаре. Сначала он ушел влево, а затем, резко бросившись вправо, сделал выпад копьем стража. Спешно поднятый цепной меч Бальсара принял удар мерцающего острия и на секунду из него огненным фонтаном брызнули искры. Цепной меч разлетелся кусками металла и керамита, соединенные цепью зубья рассыпались по палубе раскаленными добела каплями.
Бальсар открыл огонь, в упор разрядив болт-пистолет в лицо Аркату.
Или, по крайней мере, попытался. Первые два выстрела звякнули по шлему кустодия в расцветах взрывов, однако Аркат с невероятной проворностью уклонился и отпрыгнул — в одно мгновение он стоял перед Гвардейцем Ворона, а уже в следующее оказался рядом с ним и врезал локтем по голове.
Бальсар свалился с ног, но превратил падение в кувырок и нырнул в сторону, когда потрескивающий наконечник копья опалил решетку палубы там, где он был всего мгновение назад. Не имея времени собраться с мыслями, он нырнул под очередной удар и пнул ногой в колено кустодия с такой силой, что сияющий аурамит пошел трещинами.
Кустодий пошатнулся, впервые замедлившись.
Теперь, выборов для себя пространство, Бальсар вскочил на ноги и выхватил нож.
Нориц поднялся на ноги за спиной кустодия и нанес двойной удар по затылку Арката. При следующем ударе воин развернулся, поймал его за наруч и сделал выпад копьем стража. Наконечник пронзил нагрудник Норица и, расколов доспехи и разорвав плоть, прошел через сросшиеся ребра и жизненно-важные органы.
Насаженный на алебарду Имперский Кулак задергался, его пальцы свело судорогами, а голова откинулась назад, когда он рухнул на палубу, истекая блеклой кровью.
Бальсар глядел, как падает тело Норица, рассыпая за треснувшей броней разодранные внутренности, пока еще не осознавая, что же перед собой видит.
Затем он с ревом схватил Арката за шею и направил нож к решетке шлема. Но он был слишком быстрым, и успел повернуть голову так, чтобы клинок звякнул по бронированному визору, оставив в металле царапину шириной с палец. Тогда Бальсар пнул Арката в раненое колено и всем своим весом потянул его вниз, чтобы на этот раз противник не воспользовался копьем.
Бальсар пыхтел и рычал, сжимая руку все сильнее, чтобы запрокинуть голову Арката. Закованные в перчатку пальцы заскребли по личине шлема Гвардейца Ворона. Палец, словно кинжал, пробил левую линзу и всего на толику промахнулся мимо глаза, но оставил ссадину на усиленной лобной кости. Впрочем, мимолетного ослабления хватки Бальсара оказалось достаточно, чтобы кустодий вырвался из его хватки и, выпустив из рук оружие, бросил того через плечо.
Бальсар в ярости полоснул ножом, оставив царапину на горжете воина. По инерции крутанувшись, Гвардеец Ворона кинулся на противника и головой ударил по ослабленному визору. Шлем кустодия раскололся и упал между ними, когда тот отшатнулся назад. На его лице запенилась кровавая слюна.
Бывший библиарий замахнулся ножом в открытое лицо противника и принялся бить снова и снова, прочертив кровавый порез по щеке кустодия и срезав верхушку правого уха. Аркат попятился, подняв руку для защиты от шквала ударов, пока он приходил в себя.
И тогда Бальсар понял, что ему не победить.
Он выложился целиком, и этого оказалось недостаточно. Теперь он сможет победить, если только воспользуется своими настоящими способностями.
В библиария потекла психическая энергия. Глаза вспыхнули золотым светом, и когда он поднял кулаки, перчатки окутало черное пламя. На его психическом капюшоне замерцал ореол мощи, омыв стены и пол голубым светом.
Аркат подобрал с пола копье стража и посмотрел на Бальсара. Он ожидал ненависти, гнева, может даже смирения, но он оказался не готов к тому, что увидел в глазах кустодия.
Это было разочарование. Может даже жалость.
И в том взгляде он снова увидел черные глаза Коракса, когда он отпустил библиария в уверенности, что псайкер был каким-то образом осквернен. Бальсар вспомнил состоявшийся между ними разговор.
— Ладно. Ты отправишься к Сигиллиту, дабы он лично огласил свой приговор. Твоим братьям отныне вновь запрещено использовать свои силы. Любое их применение без особого распоряжения будет считаться тяжким преступлением. Все ясно?
— Абсолютно, мой лорд.
Кодекс. Его честь. Его клятва.
Бальсар совладал с яростью. Пламя замерцало и погасло, когда он рухнул на колени, и блеск психической энергии в его глазах исчез.
Аркат шагнул к нему, окровавленный, однако несломленный. Он занес копье обеими руками и ударил.
Лезвие вонзилось в переборку над головой Куртури, осыпав его горячими искрами, но не более того. Кустодий выпустил оружие, затем поднял руку и заговорил в вокс-приемник, встроенный в правый наруч.
— Это Аркат. Кодовое слово — «Последователь». Немедленно сворачивайте операцию и возвращайтесь в покои, — он посмотрел на библиария. — Бальсар Куртури из Девятнадцатого легиона, ты подчинишься мне, чтобы встретиться с Малкадором?
Бальсар непонимающе уставился на него и кивнул.
— Подчинюсь.
Сигиллит ожидал их в неброско обставленной комнате где-то в глубинах Имперского дворца. Бальсар понятия не имел, где они находились. Большую часть дороги он провел под действием наркотиков.
Возле Малкадора стояла пара Сестер Безмолвия в церемониальных доспехах, их лица скрывались под вуалями. Из-за присутствия антипсайкеров у Бальсара начали зудеть кожа и разум, но Малкадора они словно совершенно не заботили.
Скорее, это нуль-девы старались держаться от него на расстоянии. Несмотря на заглушающую варп ауру, Бальсар чувствовал исходящую от Первого лорда Терры силу, такую мощную, что даже Безмолвное Сестринство было не в состоянии ее сдержать. Она накатывала на границы сознания Бальсара, полностью открытого перед ними всеми.
Пару минут Сигиллит бесстрастно разглядывал его.
— Бальсар Куртури, ты должен простить суровость моего испытания. Гибель капитана Норица крайне печальна. Мы извлечем из случившегося урок. Бальсар ничего не ответил, а только безмолвно задвигал челюстью.
Малкадор понимающе кивнул.
— И вновь, прими мои извинения. Однако сила воли, проявленная тобою в сильнейших стрессовых условиях, не говоря уже о значительной физической выносливости, это как раз те качества, которые я ищу. В Библиариусах легионов было полно сильных псайкеров, и многие их них в этом отношении превосходили тебя. Но именно характер, верность и добрая толика упрямства делают наилучших воинов. Будь уверен, что по возможности я пошлю весточку лорду Кораксу. Ты больше не вернешься в Гвардию Ворона, но я не сомневаюсь, что ты, тем не менее, продолжишь служить с отличием.
— Кому служить? — спросил Бальсар.
В комнату кратко прилила психическая сила, от которой Сестры Безмолвия ощутимо напряглись, и дверь в дальней стене скользнула в сторону, явив воина в боевой броне типа IV. Доспехи представляли собой голый серый керамит, без каких-либо украшений, символов и цветов, и увенчанные мастерски изготовленным психическим капюшоном. Поморщившись из-за присутствия нуль-дев, космический десантник вошел в комнату.
— Это брат Умоджен, Бальсар, — отворачиваясь, произнес Сигиллит. — Он все объяснит.
+++ Радиопередача Минус Зеро Зеро [Солнечная Система] +++
Голос из динамика репродуктора над площадью, доведенный до автоматизма, не отличающийся от каждодневной тональности, повествовал о делах и мирских новостях. Плоские, почти бесчувственные слова звучали по улицам Города Сорок-Четыре, по бульварам и переулкам, над крышами универсальных магазинов и стоянками машин. Потрясенные люди под тенью Небесного Лифта стояли в тишине или блуждали беспорядочно по кругу, от парализовавшего их страха.
Запись закончилась и началась снова.
— Новости Империума, — начал жужжащий, щелкающий голос, сопровождаемый оркестровой музыкой зазвучавшей после вводной фразы. В этот день новости от центра достигли сельскохозяйственной колонии Виргер — Мос II. Часть новостей как и всегда повествовала людям Города Сорок-Четыре и другим колониям, расположенным в болотной местности, информацию о галактике вокруг них.
Сегодня вводная часть сменилась угрожающей нотой, предвещая что-то зловещее. Основная часть сообщения началась; где-то высоко над их головами, на верхнем уровне Небесного Лифта, располагался единственный астропат планеты. Единственная обязанность псайкера состояла в том, чтобы преобразовать новости в приемлемые формы и отправлять их вниз на телеграф.
— Это — сообщение с Терры, с пометкой важно. Оповестите всех граждан и узнайте эту мрачную новость. Сражение за Врата Вечности проиграно. Императорский дворец объят огнем на Терре. Это — наше большое горе, объявить о том, что ЛжеИмператор Человечества погиб от рук Гора Луперкаля, Магистра войны.
Некоторые из горожан начали плакать, другие, схватившись за головы, пытались отрицать услышанные слова. Один человек, не обладающий чувством юмора, рассмеялся, приняв сказанное за шутку. И были другие, которые наблюдали и ничего не говорили, только кивая, как будто всегда знали, что наступит этот день.
Под динамиком громкоговорителя тикали и щелкали вырезанные из дерева таблички, поворачивающиеся и собирающиеся в слова.
— Император присоединился к почётному списку рядом со своими сыновьями: Сангвинием, Дорном, Руссом и Ханом. Остатки его сил теперь предстанут перед судом. Капитуляция завершается. Конфликт внутри легионов исчерпан. Сражение за независимость завершено, Гор окончательно победил. Даже сейчас, корабли посылаются во все уголки, к дальним границам, чтобы укрепить его новое правление как Короля-Императора.
Настал момент тишины, как будто машинный спикер не мог полностью обработать слова, которые он проецировал.
— Знайте это. Война закончена. Гор занял трон.
Репродуктор замолк и паника начала утихать.
В прохладном льдохранилище пристальный взгляд Леона Киитера упал на перевернутые ладони его рук, и он увидел линию небольших белых полумесяцев, продавленных ногтями в собственной плоти. У него кружилась голова, и он чувствовал себя плохо. Молодой человек боялся поддаться страху, он мог бы споткнуться и упасть в обморок на растрескавшееся щебеночно-асфальтовое покрытие бульвара. Это был кошмар; было похоже на сон, не было никакого другого объяснения. Ничто иное не имело больше смысла.
Император мертв? Это было невозможно, невероятно. Птицы в небе заговорили бы на Высоком Готике, и сезоны сменятся прежде, чем такая вещь могла случиться! Леон отказался принять это. Он не мог принять это!
— Гор занял трон …, — он услышал слова, повторенные одной из рабочих с фермы Форрот. Она повторяла фразу, произнося ее громко, чтобы убедиться, что это была не только последовательность бессмысленных слов.
— Он появиться здесь? — спросил кто-то еще, и вопрос походил на искру к воспламенению. Внезапно в городском квартале все сразу заговорили, голоса множились в сердитом беспорядке. Леона будто ударили фрагменты разговоров, раздающиеся со всех сторон.
— ...,Как давно это было захвачено?
— ... уже на их пути….
— ..., но нет ничего для них здесь!
— ... он мог быть убит?
— ... этот мир попадет под тень Воителя….
Молодой человек нахмурился и поднялся на ноги, быстро проталкиваясь, как будто он мог опередить собственные темные мысли, которые крутились в его голове. Терра в огне. Разрушение дворца. Небо, черное от кораблей. Зона сражения задыхалась с заставленным замолчать оружием.
Он пробивался сквозь массу людей; их должно было быть сотни, почти все население Города Сорок-Четыре сбилось на открытом пространстве, чтобы услышать голос еженедельной радиопередачи. Та же самая сцена, наверное, наблюдалась в любом городке с телеграфной связью, от столицы Ноль — Один до ферм ледяной пшеницы в Восемьдесят — Седьмом.
Леон нашел и проследил линию телеграфных кабелей пристальным взглядом, сеть черных нитей, болтающихся на тонких пластмассовых силовых столбах. Линии, подверженные атмосферному давлению, на окрашенных цвета кости мачтах, уходили из города и исчезали за бесконечным пейзажем полей ячменя. За пределами колонии земля была плоской и невыразительной от горизонта до горизонта, только случайный стальной бункер или линии железной дороги портили пейзаж. Это был статический, неизменный пейзаж, символический относительно непосредственно планеты. Виргер-Мос II был агро-миром, хлебная колония для оси основных Имперских миров, являясь почти незаметным; тем не менее, это была одна из сотен подобных планет, которые кормили голодную империю, и поэтому, возможно было предположить, что она имеет некоторую незначительную стратегическую ценность. Но это было изолированное место в Доминионе Штормов, располагающимся в Сегментуме Ультима. Отдаленный, незначительный мир, который стал незаметным для остальной части галактики. С населением меньше миллиона человек, живущих на сожженной ветром поверхности второй планеты, все они, так или иначе, работали на обслуживании ферм.
И ни один из них не мог забыть свое место, особенно те, кто жил в Городе Сорок-Четыре. Леон повернул голову, его взгляд приковали силовые башни, черными тенями возвышавшиеся над комплексом обслуживания, расположенным вне квартала, и исчезающие в небе. Слегка наклоняя свою лицевую часть назад, космический лифт казался уменьшающейся в диаметре нитью, уходящей вдаль к орбите. Внутри автоматизированные системы, которые немногие из людей когда-либо видели, работали без паузы, собирая грузовые резервуары, полные зерна, которое прибывало по железной дороге в гудящих поездах, и переносили их в космос. Небесный Лифт был единственной причиной существования Города Сорок-Четыре; в то время как фермеры номинально называли его домом, обитая главным образом на своих ранчо. Колония была для тех, чьи жизни вращались вокруг лифта и его операций; но по правде, их функция была почти косметической.
Леон вспомнил одну ночь, когда его отец, Амес, пришел домой из таверны напившись и преподал мальчику мрачный урок; он сказал ему, что у города нет никакой причины для существования. Каждой системой в Небесном Лифте, от грузовых укладчиков на сложной петле и алмазных веревок, которые поднимали резервуары к месту, управляли автоматы. Каждая душа в Городе Сорок-Четыре могла умереть в своей кровати, и лифт будет продолжать работать, беря зерно и поднимая вверх, туда, где грузовые зажимы могли встретить его на орбите. Урок, сказал Амес Киитер, заключается в том, что даже когда люди ввели себя в заблуждение размышлениями о собственной важности, правда обычно находилась на противоположной стороне.
Молодой человек не считал этот путь своим. Он не думал о тени Небесного Лифта как о чем-то, что необходимо было ненавидеть, как это делал его отец. Старик бросался на башню как монстр, и он палил в нее каждый день, как будто он хотел разорвать орбитальную привязь и сбросить ее. Нет, Леон видел его как мост кое к чему большему, как памятник человеческой попытке. В тени он чувствовал себя защищенным, как будто так или иначе власть Императора была заключена в ее полумраке
Он чувствовал этот путь до сих пор.
Мысли о его отце тянули Леона назад с небольшого возвышения, ведущего к комнате в общежитии, которое принадлежала его семье уже семь поколений. Он был настолько полон решимости сделать это, что забрел в толпу людей, захваченных напряженной, эмоциональной беседой.
— Не имеет значения, что вы думаете! — Даллон Праель работал старшим солнцезахватчиком в фруктовом саду, где свет от яркого желтого солнца Виргер-Моса захватывался и превращался в энергию для городка. Он был большим человеком, но его габариты были всего лишь иллюзией; Праель был дряблым и испытывал недостаток в мышечной массе или выносливости, которые Леон наблюдал по энергичным играм «Тяни-Толкай» в таверне. Его полные руки переплетались в воздухе. «Все мы слышали телеграф!»
Среди группы собравшихся горожан прозвучали слова одобрения сказанному Праелем. Но человек, к которому он обращался, состроил гримасу на своем лице.
— Так что вы предлагаете, Даллон? — Силас Кинкейд задал вопрос с напором. — Мы стоим вокруг и заводимся? — В отличие от солнцезахватчика, Кинкейд был высоким и гибким, но его реальная сила была скрыта внешним видом. Пожилому отцу Силаса принадлежали стоянки, и его сын занимался там обслуживанием транспортных средств. Леон не мог вспомнить случай, когда у этого человека не были измазанные маслом руки или от него не исходил аромат жидкости аккумуляторных батарей.
Праель и Кинкейд были завсегдатаями таверны, но здесь и сейчас это казалось неуместным. Это не было спором о политике в барном трепе, но чем-то иным, движимым страхом. Напряжение в воздухе было сильным, подобно потрескиванию статики перед штормом. Леон задался вопросом, могли ли бы эти два мужчины вступить в драку; не проходило и недели за прошедшие два года, чтобы кто-то не начинал спор по вопросу гражданской войны, и эти двое часто были у истоков этих разговоров.
— Ты хочешь, чтобы бы мы оставались слепы? — Праель был настойчив. — Я говорил с Яко. Он сказал мне, что все телеграфные каналы умерли. Никакой входящей связи, только тишина. — Он сложил руки на груди. — Какой вывод вы делаете из этого, а? Это — военная доктрина, не так ли? Перерезать линии коммуникаций.
— Что ты знаешь о военной службе? — Кинкейд отступил назад. «Единственный Имперский армейский гарнизон находится в Ноль — Один, а ты никогда не оставлял этот двор!
— Я проходил подготовку!— с жаром парировал Праель. — Когда Имперская Армия пришла сюда и показала нам, как тренироваться, я проходил подготовку в городской страже!
Кинкейд развел руками.
— Это была стража, которой у нас нет, и в которой мы никогда не нуждались?
— Возможно, мы нуждаемся в этом теперь! — сказал один из людей, рыжеволосый человек из медицинского офиса.
Праель кивнул.
-Ага! Если бы я здесь не говорил, то я стирал бы пыль со своей винтовки!
Механик закатил глаза и заметил Леона, обращаясь к нему для поддержки. Юноша смог только напряженно пожать плечами.
— Послушайте, — сказал Кинкейд, пытаясь успокоить свой голос. — Вы знаете, как движется атмосфера. Линии все время обрываются.
В этом он был прав. Одна из особенностей насыщенной минералами почвы колонии вызывала хаос в вокс-передатчиках, поэтому сообщения посылались и принимались исключительно по телеграфным кабелям, протянутым через ландшафт, во все стороны от Небесного Лифта. В городах на Виргер-Мос II, куда не были протянуты провода, использовали почтовых наездников или гелиографы. Богатая почва помогала вырастить поразительный урожай зерновых культур, но также заставляла очищать рокритовые стены каждого здания и вызывала мерзкий кашель, являющийся худшим убийцей колонии. Иногда принесенной ветром пыли было достаточно, чтобы прогрызть линии ограждения, простирающиеся сквозь сельскую местность.
— Если Столица молчит, значит есть рациональное объяснение этому, — продолжал Кинкейд.
Женщина, покрасневшая от близкой истерии, впилась взглядом в него. — Ты не можешь этого знать!
— Мы должны защитить себя, — сказал Праель. — Это то, о чем мы должны думать!
Кинкейд сгримасничал.
— Хорошо, хорошо! Как об этом, тогда? У меня есть свой трайк на стоянке. Как насчет того, если я съезжу к Ноль — Один и узнаю, что происходит? Я могу съездить туда и вернуться обратно перед сумерками.
— Это не безопасно.— Леон произнес слова не подумав.
Механик стрельнул на него взглядом.
— Откуда ты знаешь?
— Парень прав! — продолжал Праель. — Трон и Кровь, разве вы не слышали радиопередачу, Силас? Война…
— Это нас не касается! — Кинкэйд ответил. — Мы находимся в самой заднице Империума, куда ни человек, ни примарх не потрудились бы обратить свой пристальный взор! Таким образом, эта жалкая паника бессмысленна. Лучше мы узнаем то, что случилось, от колониального губернатора непосредственно, да? — человек повернулся к Леону и подтолкнул его в спину к выходу. — Возвращайся-ка домой, сынок. И обратись к своему папочке. — Он поглядел на него и затем ушел. — И то же самое касается остальных!
Праель пробормотал что-то вздыхая, когда раскрасневшаяся женщина вышла вслед за механиком.
— Он всегда кружит вокруг этого города, как будто он сладко пахнет, — протрещала она. — Теперь приказы отдает технарь?
Леон знал, что она смотрела на него, ожидая что он согласится с ней. Ничего не сказав, Леон направился обратно, возвращаясь к рабочему общежитию.
Его отца не было, когда он вернулся. Леон быстро поднялся по лестнице на верхний этаж, проводя рукой по навсегда закрытой двери в комнату его матери, поскольку он воспринимал это как укоренившуюся привычку. Спустившись, он пошел в анфиладу — это было причудливое название для палат, казавшееся слишком громким для неопределенной новой комбинации балкона и спальни. Он постучал по задней двери рукой, громко крича.
— Эсквайр! — Леон колотил часто и настойчиво; других жителей в рабочем общежитии не было уже в течение некоторого времени. Они жили тут одни более месяца, в то время как водители из далеких областей оставались на своих ранчо, а не рискуя находиться под тенью Небесного Лифта. — Эсквайр Мендекс, вы там?
Он услышал движение за дверью, затем она заскользила, открываясь на смазанных бегунках.
— Молодой Леон, — сказал человек, рассеянно приглаживая перед своей туники. — Какая настойчивость.
— Телеграф… — Леон говорил так быстро, что спотыкался в словах и вынужден был набрать воздуха и начать снова. — Телеграф говорит, что Император мертв, а Гор взял Терру! Война закончена! — он мигнул. — Я не думаю, что это может быть правдой …
— Нет? — Мендеск отступил назад в квартиру, и Леон вошел за ним. — Или ты подразумеваешь, что ты желаешь, чтобы это было правдой?
Эсквайр был небольшим человеком, его кожа была бледная по сравнению с загорелыми уроженцами агро-мира, и у него были длинные пальцы, похожие на женские. Однако он держался со своего рода уверенностью, которой Леон продолжал пытаться подражать. У Мендеска была тихая уверенность, которая исходила от него; было необычным, как кто-то, кто на первый взгляд мог казаться непритязательным, при этом мог завладеть вниманием в случае необходимости.
Он налил в рюмку амасека из бутылки на столе и поглядел туда, где стоял Леон. Руки молодого человека продолжали двигаться безостановочно, сопровождая жестикуляцией каждое слово.
Леон повторил сообщение телеграфа еще раз лучше, все, что он запомнил, поток слов выливался из него. Эмоция окрасила каждый слог, и он чувствовал, что его щеки покраснели и стали теплыми, когда он закончил. Мендеск только слушал, делая маленькие глотки напитка из рюмки.
— Военные корабли Гора прибывают сюда,— продолжал Леон. — Они могут быть уже рядом!
— Нельзя ручаться, — выдал Мендеск. — Потоки Варпа странные и непредсказуемые. Течение времени там является несколько гибким.
Леон в разочаровании наморщил брови. Он ожидал от эсквайра какой угодно реакции, только не этой. Человек казался почти … смирившимся.
— …, разве вы не обеспокоены таким поворотом событий? Война приближается к нам! Империум превращается в лохмотья! Разве вы не боитесь того, что случится потом?
Мендекс поставил рюмку с амасеком и подошел к окну. Его пиктер и связка перьев-стилусов лежали там неопрятной грудой.
— Дело не в этом, Леон, — сказал он. — Любой нормальный человек обеспокоен будущим. Но я усвоил, что ты не можешь позволить себе управлять вопросами того, что может случиться. Прожить жизнь в тени невыполненной возможности, является ограничением внутренних взглядов.
Юноша не понимал значение слов человека, который говорил ему их.
Тень тревоги пересекла лицо Мендекса.
— Пылевые штормы, которые прибывают в течение этого сезона. Действительно ли ты боишься их?
— Не совсем так. Я подразумеваю, они могут быть опасными, но…
— Но ты понимаешь их. Ты знаешь, что не можешь изменить их. Таким образом, ты нашел убежище и позволяешь им проходить, а затем продолжаешь свою жизнь и двигаешься вперед, как будто их никогда не было. — Мендеск сделал жест, который охватил их обоих. — Мы — маленькие люди, мой друг. И подобные нам не смогут изменить курс войн, которые охватывают галактику. Мы можем только проживать наши жизни, и принять то, что судьба представляет нам.
— Но Император мертв! — Леон произнес слова, повышая голос. — Я не могу принять это!
Мендеск поднял голову.
— Ты не можешь изменить этот факт. Если это так, ты должен принять его. Какая есть альтернатива?
Леон отвернулся, качая головой и закрывая глаза.
— Нет. Никакой … — Он чувствовал головокружение снова и снова, и ткнулся в драп, отгораживающий перегородкой часть спальни от центральной части комнаты. На мгновение, он изучал спящую область Мендекса. Он увидел низкую, узкую кровать, рельс вешалок.
На кровати был маленький чемодан-контейнер, который эсквайр нес через плечо, когда появился, Леон помнил это — и он лежат открытый. Внутри лежала не одежда или пиктеры, там было многообразие оборудования, которое не было знакомо юноше. Оно не было металлическим и выглядело смазанным как внутренности двигателя вездехода; это производило впечатление того, что оно хрупкое, подобно лопастям из черного гласстика серебряной филигранной работы.
Но затем ход мыслей, формирующийся в уме Леона, был резко прерван резким лающим голосом его отца, отзывающегося эхом вверх на лестнице.
— Парень! Иди сюда!
Он услышал топот ботинок на лестнице.
— Ты должен идти, — сказал Мендекс покорно.
Амес Киитер был внизу, когда Леон вышел из комнаты. Он кратко поклонился постороннему человеку и затем впился взглядом в сына.
— Я же говорил тебе не приставать к эсквайру. Спускайся вниз. — он отвесил Леону затрещину в ухо и юноша, споткнувшись, помчался назад к цокольному этажу.
Отец догнал его и схватил за плечо.
— Куда ты ходил? — потребовал он ответа. — Я сказал тебе оставаться здесь, ждать меня, пока я не приду домой. Вместо этого я возвращаюсь, а ты ушел.
— Телеграф! — Леон вывернулся. — Ты слышал?
Лицо Амеса скривилось и он покачал головой.
— Эта новость взбудоражила тебя, не так ли? Я должен был это знать.
Леон едва мог поверить покорности своего отца о смысле этого сообщения. Сначала Мендекс, а теперь и он?
— Конечно взбудоражила! Война, отец! Война идет сюда!
— Не повышай голос на меня! — Амес отшатнулся назад. — Я слушал эту проклятую бобину. Я знаю, что там сказано! Но я не обмочил свои штаны по этому поводу! — Он выдохнул. — В такое время человек должен быть спокойным. Пойми значения этого дня, когда все вокруг неуправляемы, подобно круглым дуракам.
Леон почувствовал сжимающийся комок холода внутри себя.
— Папа, что случится с нами? — он ненавидел себя за этот вопрос, который заставил его походить на напуганного маленького мальчика.
— Ничего. Ничего, — твердил его отец. — Ты думаешь, что Воитель знает об этом куске дерьма, этой колонии? Ты думаешь, что он даже знает название этой звездной системы? — он нахмурился. — Ты думаешь, что Император это знал?
Непроизвольно Леон сжал ладони рук в кулаки. У него всегда вызывало гнев, когда старик говорил об Императоре таким тоном. Свободно. Непочтительно.
Он открыл свой рот, чтобы огрызнуться, но тонкий крик женщины остановил его. Они оба вышли через парадную дверь после крика, затем на улицу, и увидели людей, указывающих на юго-западный край неба и новый оттенок возникшего страха на их лицах. Леон вышел и повернул голову, чтобы увидеть это.
Солнце заходило за горизонт, и небо было с оттенком глубокого синего цвета, прочерченного несколькими длинными линиями серо-белых облаков. В вышине, луны были видимы как призраки, но что попадалось на глаза, были огни. На мгновение он не был уверен, что увидел. Это были линии огня, тонкие нити, медленно прочертившие небеса на далеком горизонте. Их было много, дюжина или больше. Было трудно поверить в это. Они отражали солнечный свет, когда упали.
— Вторжение, — сказал кто-то, и слово было почти рыданием.
— Воитель! — Леон повернулся и снова увидел покрасневшую женщину. Она тыкала своим пальцем в воздух. — Он снижается с орбиты!
— Они движутся в направлении столицы, — сказал другой свидетель.
— Разве это не является нападением? Капсулы или как они называют их. Набитые под завязку солдатами и оружием!
— Десантная капсула, — поправил его Леон.
— Ты так думаешь, мальчик?
Леон повернулся к женщине.
— Нет, я подразумеваю, я не думаю…
«Ты внезапно стал экспертом, не так ли?» парировала она, впиваясь в него взглядом.
«Я читал книги», слабо возразил он, поспешив сделать это прежде, чем она могла заговорить снова. «Я подразумеваю, что мы не знаем, что это. Огни в небе … они могут быть метеоритами. Я видел их много…»
Искаженное лицо женщины напряглось. «Не пори чушь!» Она впилась взглядом в отца Леона. «Амес, действительно ли твой мальчик такой же большой дурак, как производит впечатление? Посмотрите же вон туда!» Она продолжала указывать вверх. «Легионы Астартес прибыли!»
Юноша обратился к отцу для поддержки, но Амес покачал головой; и снова горожане заговорили все сразу и независимо от того, что он сказал, все это было бы проигнорировано.
+++ Радиопередача Минус Восемь Недель [Солнечная Система] +++
Поезд из пустых грузовых капсул проходил через ультрафиолетовую антибактериальную зону из узкого прохода Небесного Лифта, комплекс захватов клещевого типа и контакты магнито-рельс, движущихся взад и вперед. Случайные вспышки искр и бегущих огней отбрасывали слабое, спорадическое освещение на пол складских комплексов космического лифта. Идентичный поезд капсул перемещался в противоположном направлении, загруженный вакуумно-запечатанными пачками сушеных сублимированных зерновых культур. С треском механизмов линия из шести капсул сцепилась с линией подъема, и они стали спускаться по крутому склону, пока поезд не встал вертикально. Головная капсула сцепилась, и они помчались вдаль, в ночь. Через два часа они были бы в зоне микрогравитации на станции погрузки на низкой геостационарной орбите. Там механический сервитор разгрузил бы поезд и переместил груз в зону подготовки, готовый ждать прибытия следующего межзвездного фрахтовщика. Операция производилась без участия человека, управляющего процессом.
На другой стороне сортировочной станции, поезд с пустыми капсулами вынужден был внезапно остановиться, по мере того, как они проходили под пристальным оком терагерцового сканера. Аварийный гудок дважды просигналил и поезд, стоящий на запасном пути, автоматически открыл все шесть капсул. Датчики паукообразного манипулятора развернулись с потолка и начали исследовать внутренности капсул, брызгая едкой пеной в темные углы. Датчик обнаружил что-то в одной из капсул, и начал подпрограмму контроля за вредителями. Не было еще такого случая, чтобы иноземные формы жизни проникали в экосистему колонии через процесс «разгрузки-погрузки». Ничто живое не могло пройти через Небесный Лифт, никаких пассажиров, только инертный груз. Место высадки, расположенное в Ноль — Один, являющееся космическим портом, было единственным пунктом контакта между иноземцами и колонией, хотя использовалось очень редко. Транспорты, которые иногда прибывали к правительству планеты, привозили товары, но главным образом они прибывали, чтобы собрать урожай и забрать его. Команды судов не рисковали спускаться вниз на поверхность; они позволяли своим когитаторам вести дела по прибытию и убытию. Никто не хотел приближаться к Виргер-Мосу II ближе, чем это было необходимо.
Датчики нашли свою цель и заключили ее в скобки взрывами горячей жидкости; но форма жизни внутри прорвалась через кипящий дождь и выкарабкалась на пол склада. Автоматизированная система не была запрограммирована, чтобы ожидать что-то похожее на интеллектуальное поведение от ксено-вредителя, и так ничего не сделала, поскольку человек уже снимал одежду, которая защищала его от холода, складывая ее в рюкзак на спине.
Он снял рюкзак, разделил его на две дискретных подсекции и спустя несколько минут подготовки вышел. Вновь прибывший небрежно пробивался через склад, заботясь, чтобы обойти автономные погрузчики, пока не достиг одного из немногих отсеков обслуживания, открытых для людей. Десятилетия он не использовался и потребовалось усилие, чтобы открыть двери; но как только он это сделал, человек пробился из отсека на бульвар.
Поскольку хозяева обучали его исключительно хорошо, никто в Городе Сорок-Четыре не обращал на него внимания; по крайней мере, только когда он хотел этого.
Он переоделся в непримечательную, но хорошо экипированную одежду путешественника, и после пересечения по кругу границ городка, повернулся и приблизился с востока. Могло показаться, что он вернулся с плантаций вечером, разгоряченный и весь в пыли.
Ему не нужно было спрашивать указаний или даже консультироваться с детальной топографической картой, скопированной с файлов Департамента Колоний Терры. Каждый город, как этот, был таким же как и другие; не в буквальном смысле, но одинаковым по характеру проложенных дорог и построенных зданий. Динамика колоний соответствовала множеству других человеческих миров; индивидуальность пространства, из-за отсутствия лучшего слова, была похожей.
Как раз тогда, когда Мендекс позволил себе быть втянутым огнями и шумом, раздающимися из таверны, он открывал свои чувства Городу Сорок-Четыре. Он хотел узнать его; это он делал разными способами.
Он вошел в гостиницу и немедленно узнал о каждой паре глаз, смотрящих на него. Это его не удивило; незнакомый посетитель в отдаленном городке, таком как этот, был схож с незначительным чудом. Как раз когда он пересек комнату к стойке на противоположной стороне, начались разговоры, заполненные предположениями о том, кем он был или откуда он мог бы быть.
Он заказал бутылку грубого местного пива у механического слуги за прилавком, и начал ждать первого из них, у которого есть достаточно смелости, чтобы приблизиться. Он воспользовался замешательством, наливая пиво в стакан и используя момент, чтобы осторожно рассмотреть помещение. Тут и там стояли складные стулья и игорные столы. Регицид оказался популярным в этом месте, и это было хорошо; это давало ему точки соприкосновения с местными жителями, которые он мог эксплуатировать.
Наконец, когда одна треть пива была выпита, человек заговорил с ним.
— Извините, эсквайр, — начал он, склоняя голову. — Силас Кинкейд. Я могу спросить, вы не с ранчо Толливер?
Это был плохо скрытый гамбит, предназначенный, чтобы вытянуть из него, откуда он, но это было именно то, чего он хотел.
— Боюсь, вы ошиблись, — ответил он с улыбкой. — Меня зовут Мендекс. Ах, я уже ухожу.
— О, я вижу, — сказал Кинкейд, хотя было ясно, что он не понял. — Вы путешествуете? У меня есть стоянка с любыми роверами. — Мендекс уловил аромат машинного масла от человека.
Он тряхнул головой.
— Я иду пешком. Из ближайшего поселения.
Глаза Кинкейда расширились.
— Из Два — Шесть? Это действительно длительная прогулка!
— Два — Шесть, — Мендекс с поклоном повторил. -Точно. И там засуха. -Он мягко изменил свой тон, говоря более размеренно, подстраиваясь к манере говора поселенцев, его речь наполнилась грубыми гласными, подражая акценту механика-колониста. -Я предполагаю, что именно это вызвало у меня жажду. — Он отсалютовал ему пивом, и Кинкейд кивнул с ухмылкой, заказывая то же самое для себя.
— Промочить глотку, это правильно.
Мендекс видел, что соотечественник Кинкейда — полный человек, юноша и суровый человек в тунике — сидели без дела за игорным столом, пытаясь казаться не заинтересованными вновь прибывшим.
— Я хотел бы внести свой вклад, — он продолжал, показывая на сумки, которые принес. — Предлагаю немного развлечься.
— Игры? — Кинкейд поднял бровь. — Вы играете в «замки», э? — Это был общий вариант регицида, который появился намного раньше, чем Великий Крестовый поход, Мендеск отлично знал эту игру и много способов жульничества в кругу игроков.
Он кивнул.
— Я любитель.
Кинкейд уже уходил.
— У нас есть лишнее место здесь. Подходите и присоединяйтесь, если вы захотите.
— Безусловно. — Мендекс взял свой напиток и проследовал за ним.
В течение нескольких часов он медленно позволял себе терять небольшое количество Имперских ассигнаций, и взгляды на лицах Кинкейда и его партнеров, когда Мендекс предложил возместить ущерб единственным золотым Троном, сказали ему, что он хотел знать. Он бросил монету на доску и наблюдал ход их мыслей на лицах.
Толстяк Праель видел себя властелином всего, но в действительности он был разрушающейся личностью, важничающим и самоуверенным. Мендекс не сомневался, что другие сидевшие за столом проводят все время с Праелем, в этом маленьком городе не было места, где они не могли избежать его компании и пренебрежительного отношения к себе. Строгий человек, Киитер облизнул губы, при виде монеты; но юноша, его сын, показал совсем другой вид жадности. Мендекс заметил, что мальчик был чужим среди мужчин, и жаждал чего-нибудь интересного.
Они теперь болтали дружелюбно, как хорошие друзья, знакомые в течение многих лет. Это был дар Мендекса, он умел читать людей так же просто, как дышать, и был искусен в вовлечении других в то, что походило на вежливую, случайную беседу. Это факт, людям нравится говорить о себе, и они будут делать это часто, стоит дать им малейшую возможность и подтолкнуть к этому.
Только мальчик продолжал исследовать его; и через некоторое время, Мендекс понял, что пришло время раскрыть немного своих собственных тайн.
— Я путешествую по всем внешним колониям в Доминионе Штормов, — объяснил он. -Я — летописец. — Он поглядел на юношу. — Ты знаешь этот термин, Леон?
Взамен он получил энергичный кивок. — Вы создаете художественные работы для Администратума. Документация славы Империума.
— Слава?— сказал, ухмыляясь, Амес, совершенно не маскируя свою кислую мину. — По большей части ее нет даже поблизости, скажу я вам.
— С уважением, я не соглашусь, — сказал Мендекс. — Золотые океаны зерна, прекрасный синий цвет ваших небес … О, сэр, красота есть и здесь. И это пригодится для всех тех, кто войдет в залы Терры, чтобы узнать об этом.
— Вы … вы были на Терре? — спросил Леон, испытывая благоговение при этой мысли.
Мендекс знал, что этим он покорил юношу.
— Мой молодой друг, я родился там.
— Неужели? — сказал Праель. — Походит на то, что про нее говорят?
Он сделал торжественный поклон, изображая драматичность момента.
-Это так, эсквайр Праель.
— Ка-как вы говорите нам об … этом? — Леон наклонился вперед пристально, ловя каждое его слово.
— О чем?
— Обо всем этом! — волнение юноши не имело пределов. -Я всегда хотел увидеть Солнечную систему!
Мендекс снисходительно улыбнулся мальчику, и мудро, сдержанно кивнул другим мужчинам. «Я планирую остаться здесь на некоторое время. Я уверен, что могу рассказать вам несколько вещей».
Позади него открылась дверь таверны, и комната вновь затихла в течение краткого момента. Мендекс повернулся, чтобы увидеть серьезно выглядящего человека в оранжевой кепке и серых одеждах, идущего через зал. Люди начали отодвигать свои стулья, чтобы встать перед ним, пока он подходил к бару.
— Орен Яко, — объяснил Амес. — Он — телеграфист здесь. Приносит регулярную еженедельную новостную радиопередачу с проводов.
— Это — хорошее место, чтобы развлекать нас, — отметил Праель. — У нас здесь нет проводов к отдельным зданиям, как это сделано в Два — Шесть или столице. Во всяком случае, нет больше места где-нибудь еще для людей, чтобы провести вечер поблизости, хех?
— Интересно. — Мендекс наблюдал, как Яко подключал толстую бобину данных в пульт около бара.
Телеграфист откашлялся.
— В этот день новости от ядра достигают сельскохозяйственной колонии Виргер-Мос II. Это — сообщение с Терры.— он нажал разноцветные кнопки, и из скрытых спикеров в потолке начал говорить синтетически звучащий голос.
Наряду со всеми остальными, Мендекс сидел тихо и слушал успокаивающий поток проимперской пропаганды. Все хорошо. Ренегат Воитель отступает. Есть победы на Калте, Мертиоле и Сигнус Прайм. Вам нечего бояться. Император победит.
Он улыбнулся, поскольку наблюдал, как они ее слушали, и это немного разочаровало его. Здесь ему вызов не бросят. Это будет столь же просто как и везде.
После того, как бобина закончилась, беседа продолжилась о содержании радиопередачи, и Мендекс видел недомолвки и дезинформацию, принятую всеми в таверне, как будто это было истина, не подвергающаяся сомнению. Он симулировал усталость тогда, когда Амес упомянул, что у него были комнаты для аренды. Пара больших золотых тронов скрепила сделку, и унылый человек приказал, чтобы его сын сопроводил летописца назад к общежитию. Леон запнулся и упал в рвении нести багаж Мендекса, и вместе они пошли назад вдоль бульвара. Тем временем спустилась ночь, и воздух был наполнен свежестью и прохладой.
— Только ты и твой отец живете здесь? — спросил он.
Юноша кивнул.
— Черная пыль убила мою маму несколько сезонов назад.
— Я сожалею.
— Спасибо. — Леон качнул головой. Он не хотел останавливаться на этом. — Где вы родились на Терре? Это был Мерика, или Хай-Бразил? Бания?
— Вы знаете регионы Атлантики? Я вырос в городе немного больше этого, хотя пейзаж весьма отличался, — это была нечастая правда в его арсенале лжи, но такие детали всегда служили основой устойчивой легенды.
— Я знаю, я знаю! — Леон говорил о Великих равнинах огромного мертвого океана и горах, которые разделили его напополам, с энтузиазмом ревностного поклонника. Он повторял механические описания, и Мендекс предположил, что мальчик вспоминал страницы пикт-книг, которые он перечитал раз по сто. Он начал постоянную бомбардировку вопросами, которые сопровождали весь их путь вниз по улице. Мендекс когда-либо был на Луне? Городе Просителя? Каково это, рассматривать императорский дворец? Он когда-либо видел космического десантника?
— Я был в присутствии Легио Астартес не раз. — И примархов, хотя этот факт он придержал в себе. — Они походят на богов войны, сделанные из плоти и металла. Ужасные и красивые. Леон беззвучно, испуганно выдохнул.
— Я хотел бы их тоже увидеть.
— Действительно ли ты уверен насчет этого? — спросил Мендекс, поскольку они уже вошли в общежитие. — Где шли они, за ними по пятам следовала лишь война. Для этого они и были созданы. — Мальчишка станет его барометром, решил он. Через него он будет в состоянии понять масштаб настроения сообщества, и в дальнейшем, всей колонии. Юноша тяжело сглотнул.
— Я много читал о них. Я удивлен …, — он поймал себя и остановился перед дверью в комнату для гостей.
— Чем удивлены? — спросил Мендекс, когда взял ключ из протянутой руки Леона.
Леон глубоко вздохнул.
— Как они могут бороться друг с другом? Брат против брата? Это не имеет никакого смысла!
— За этим стоит Гор Луперкаль.
Это имя заставило мальчика вздрогнуть.
— Как? — он повторил. — Какое безумие поразило Легионы и заставляет их нападать друг на друга? Прошло больше двух солнечных лет, и конфликт уже бушует везде. Даже здесь, куда известия о войне никогда не доходили. — Он покачал головой. — Холокост Истваана и все, что следовало за этим, могло быть только работой безумца!
Мендекс взял свои сумки и вошел в комнату.
— Я даже не буду пытаться тебя переубедить, — сказал он. — Просто не пытайся представить себе мышление и образ действий воинов из Легионов Астартес, Леон. Они не такие как мы. — Непроизвольная нотка редкого, настоящего страха вкралась в его голос. — Они — на порядок выше нашего незрелого человечества.
Он закрыл дверь в комнату и стоял в тишине, слушая, пока не уверился, что мальчик ушел. Затем он провел целый час, обводя все вокруг прибором ауспика с искусственным свечением, позволяя устройству вдохнуть воздух для исследования электромагнитных волн, тепловых образцов или чего — нибудь еще, что могло бы указать на присутствие подслушивающих устройств. Мендекс знал, что он ничего не найдет, но хорошая специальная подготовка заставляла его делать обследование помещения. Шпионские повадки были тем, что позволяло ему в конце концов оставаться в живых.
Он разложил свой багаж и одежду, обустраиваясь в комнате. Это была гораздо лучшее пристанище, чем он ожидал, скромно, но удобно. Он видел прикосновения пожилых рук женщины к вещам, о которых теперь плохо заботятся. Остаток влияния умершей матери.
Когда он был готов, Мендекс открыл меньший отдел чемодана и расцепил тонкие скрытые застежки тайника под основным отсеком. Он нажал клавиши на кристаллическом пульте и привел внутренние системы в бодрствующее состояние. Автономные программы механизма когитатора провели ряд тестов, чтобы гарантировать, что прибор был в полной рабочей готовности, но он не ожидал проблем. Прибор был очень крепким.
Когда устройство прозвенело, Мендекс расстегнул мундир и вытянул маленький скипетр, спрятанный во внутреннем кармане, и разъединил его с микрофоном, вшитым в манжету. Он развернул дисковидную панель из скипетра, чтобы управлять записью, сжимая и подготавливая ее для передачи. У него была скопирована вся радиопередача Яко, голос и матрица, сделанная в почти безупречных деталях. Когда устройство было готово, он вставил жезл в порт данных и позволил записи передаваться.
Внутренности чемодана были набором продвинутой микроэлектроники и кристаллографической матрицы; оно было многофункционально: вокс-передатчик, прибор переменного диапазона, частотный радиоприбор, прибор контрмер, модулятор, анализатор данных и многое другое. Он сомневался, что кто-то на Виргер-Мос II мог постигнуть истинный потенциал прибора; даже в основных мирах технология этого вида была редка и запрещена.
Жезл испустил мягкий звон, и он удалил его, разворачивая экран из внутренней части чемодана, чтобы исследовать формы волны искусственно воспроизведенного голоса. Мендекс сделал паузу, исследуя образец способом, которым художник рассматривал бы чистый холст, прежде чем нанести первый мазок.
Он сделал паузу; здесь было сухо и тепло, и задача, которую он собирался выполнить, требовала времени. Он сбросил с тела тунику и закатал рукава рубашки для удобства, прежде чем поднял свое редактир-перо.
Если бы кто-то из посторонних был в комнате с Мендексом, видя, как он двигался, то они, возможно, обратили взгляд на изображение, вытатуированное на внутренней части его предплечья зелеными чернилами, символ мифической гидры, ее поднятый хвост и три головы, отклоненные назад и готовые к броску.
+++ Радиопередача Плюс Одиннадцать Часов [Солнечная Система] +++
Пылевой шторм назревал где-то на равнинах, и в то время как он был слишком далеко от Города Сорок-Четыре, чтобы нанести ущерб, его вытянутые края скоблили предместья, затемняя небо и неся небольшие волны песка вниз по улицам.
У некоторых из людей, которые собрались вне станции телеграфа, были приготовлены защитные очки и маски, висящие на шеях; другие уже одели их. Наряду с масками, все были при оружии, которое носили открыто. Главным образом, это были мелкокалиберные стаберр-винтовки и силовые жезлы, используемые для подавления зерновых паразитов. У некоторых были сельскохозяйственные орудия, хотя против какого врага они надеялись защититься ими, было неясно. Это был больше вопрос наличия оружия для тех, кто был там, чтобы успокоить себя, а не чтобы иметь возможность фактически применить его в конфронтации.
У Даллона Праеля была единственная вещь, которую можно было считать «современным» оружием с большой долей вероятности. Лазерной винтовке, которую он крепко держал, было более чем сто сорок лет, завещанной семье Праеля великой прабабушкой, которая служила с честью в Имперской Армии. Реликт мерцал в искусственном освещении, и полный человек нес ее, как будто это был знак его должности.
В Городе Сорок-Четыре никогда не было констебля; никогда не было потребности в судебных приставах для защиты от неожиданного нападения со стороны Ноль-Один. Но Праель видел себя как некого справедливого человека, как будто обладание винтовкой сделало его наследником этого статуса.
Он поглядел на Амеса Киитера, который стоял с неизменным мрачным выражением, свирепо глядя перед собой и сложив руки на груди. Владелец общежития угрюмо кивнул. «Цель этого сбора?»
Праель огляделся вокруг. Никто не делал объявления, но тем не менее большинство жителей собрались, здесь были представители из почти всех семей, которые жили в доминионах. Те, которых не было здесь, обсуждались остальной частью, их имена произносились напрасно. В конце концов, если вы не встали и не пришли, то тогда вы должны скрывать что-либо, не так ли? Вы должны были бояться принять эту сторону.
Никто не делал ничего глупого — ударил кого-нибудь или пугал оружием, но ситуация накалялась. Вопросы и разногласия проносились в головах, жесткие обсуждения добавляли огня для гнева. Праель слушал, рискуя прерывать кого-то, когда он думал, что был в праве объединить всех. Весь разговор разделился на две противостоящих точки зрения, и ересь становилась все больше с каждым мимолетным моментом. Вместо того, чтобы придти к согласию, импровизированный сбор горожан трещал по швам.
Если Император был действительно мертв, как некоторые говорили, то что это означало для людей колонии, этого городка? Что это действительно означало?
Праель в своей душе сомневался, что сообщение по телеграфу было подлинным. В конце концов, существовали механизмы, чтобы удостовериться, что сигналы астропатов из Солнечной системы и основных миров были не искажены. Ему сказали это другие радиопередачи, и он верил этому. Он не должен был знать, как это работало, а только то, что это было правдой. Хотя он не любил природу фанатичного слова, у него была вера.
В сообщении было сказано, что Император мертв; таким образом, он знал правду. И куда человеку подобному Даллону Праелю уходить отсюда? Гор теперь был на троне Терры, и он будет собирать свою новую империю. Они все знали истории миров, обращенных в пепел, которые бросили вызов Воителю — как планеты Таевианских звезд и других соседних подсекторов, сожженных и обращенных в каменные глыбы.
Некоторые голоса призывали к подчинению, для интеллектуального, логического курса действий. Они хотели поднять флаг Воителя, пылающий Глаз Гора на каждом вымпеле. Другой путь состоял в том, чтобы спасти себя, при этом не объявляя их лояльность новому Королю-Императору? Если они выберут иначе, когда легионы Астартес наконец прибудут, то они будут поражены карающим мечом.
Другие высказали отвращение такой идее. Это был имперский мир, в конце концов. Основанный Террой и Императором, приведенным к покорности Империумом, созданный кровью и потом имперских граждан для обслуживания Империума Человечества. Лояльный мир лояльных колонистов, таких, кто должен справедливо плюнуть с ненавистью в глаза убийце-ренегату Гору Луперкалю.
Праель слушал потоки аргументов, но придерживал собственный язык. Система Виргер-Мос была настолько далека от Терры, столь изолирована и отдаленна, что она только названием относилась к Империуму. Он посмел задать себе вопрос — какое это будет иметь значение?
Какое для этого мира имело бы значение, кто управляет отдаленной Террой? Гор или Император? Какое это может имеет значение? Они все еще выращивали бы свое зерно и посылали бы его, они будут все еще рождаться, трудиться и умирать под тенью Небесного Лифта. Единственное изменение было бы цветами на флаге и голосом в радиопередачах. Итак, его верность ничего не стоит? Лояльность единственной колонии к ее призрачному миру, столь хрупкому и бессмысленному, что она могла быть сломана какими-то огнями в небе и призрачной угрозой репрессий?
— Мы не можем просто отвернуться, как псы! — Праель поразился, позволяя мыслям озвучиться во внезапной вспышке. Его глаза горели силой, внезапно поддавшись эмоциям. — Мы что, так слабы?
— Это не слабость, это — прагматизм! — Амес Киитер передернул затвор, резко возразив, поддержанный горсткой кивающих людей. — Это ничего не значит для нас, находящихся в самой заднице Трона Терры! Таким образом, мы дадим любую присягу, ведь так? По крайней мере, мы выживем! Я не собираюсь потерять все, что я имею во имя кого-то, кого я никогда не видел, кого-то, кто даже не знает, что эта планета существует!
Праель сделал угрожающий шаг к другому человеку.
— Вы не понимаете!
— Это мог бы быть даже не Гор, об этом вы подумали? — парировал Амес. — Возможно, это остатки стойких приверженцев Императора, прилетели сюда, чтобы сделать из планеты оплот павших!
Позади них дверь в офис телеграфа хлопнула, открываясь, и Орен Яко вышел, перемещаясь безжизненно, его лицо было бесцветным. У него все еще был сложный набор наушников в руках, которые он носил во время работы над телеграфным пультом. Свободный провод тянулся за ним, свисающий из имплантанта позади его шеи.
Никто не сказал ни слова, когда Яко побрел вниз по дороге с пустым утомленным лицом. Единственный звуком был скрежет и протяжный звон кабелей, колеблющихся отголосками штормового ветра над их головами.
Наконец, телеграфист заговорил, повышая голос, чтобы его услышали. — В этот день новости от … Новости достигают колонии….— Он пытался сохранять профессиональный тон в своих словах, но потерпел неудачу. Яко сглотнул и начал снова, стараясь избежать формализма. — Фрагментарная радиопередача передана по проводам. Это было сделано по частям, и мне потребовалось много часов, чтобы повторно собрать ее. Спорадические сообщения от Ноль — Девять, Один — Пять и Капитолия.
— Десантные капсулы, — спросила женщина. — Действительно ли это — Сыны Гора?
Поток других вопросов прорвался после нее, и Яко замахал руками, пронзительно закричав.
— Тихо! Тихо! Слушайте меня! — Он дрожал, несмотря на теплоту вечернего воздуха. — Это моя обязанность — сказать вам всем, что уважаемый эсквайр Лиен Тошек, избранный Империумом губернатором колонии Виргер-Мос, покончил с собой в этот день в своих палатах. Там … замешательство в связи с этим продолжается.
Рябь реакции пересекла маленькую толпу. Праель ничего не сказал, его потные пальцы теребили корпус лазерной винтовки. Тошек покончил с собой, не устояв перед вторжением. Сколько других сделало бы то же самое, напуганные Воителем, страшась даже мысли о столкновении с его Легионами?
— Есть другие, — продолжал Яко, встряхиваемый предзнаменованием о его новостях. — Другие городки передают неподтвержденные сообщения … наблюдения. — Он облизнул свои губы. — Массивные фигуры в темной броне были замечены продвигающиеся от города к городу. Те поселения, которые послали такие сообщения, вскоре замолчали после этого.
— Космические десантники, — выдохнул Амес. — Трон и кровь, они действительно здесь. — Он кивнул себе с холодной торжественностью человека, стоящего перед колодой палача. — Я знал это.
— Нет! — скоропалительно выкрикнул Праель. — Нет, мы этого не знаем! Он схватил руку Яко. — Вы сказали «неподтвержденные». Это означает, что это может быть какой-нибудь ошибкой, или…
— Открой свои глаза! — закричала женщина. — К нам вторгаются, ты, идиот! — Ее слова стали искрой к воспламенению, и все на улице закричали и завопили.
Паника поражала Праеля как волна, и он чувствовал крах настроения горожан. Он понял, что если не начнет действовать сейчас, целое поселение развалится. С пыхтящем усилием он поднялся на капот оставленного трейлера и махнул лазганом в воздухе, заполняя свои легкие, чтобы закричать.
— Слушайте меня! — проревел он, привлекая их внимание. — Я жил своей жизнью в этом городке, точно так же как все вы! И Гор Луперкаль может уничтожить все, о чем я забочусь! — Он встряхнул винтовкой, находя новый прилив желания внутри себя. — Я умру прежде, чем позволю ублюдку предателю и его ренегатам забрать мой дом у меня! Я быстрее сгорю, чем сдамся!
Его тупое, но действенное красноречие было встречено рваным хором приветствий из толпы тех, кто чувствовал то же самое, но было все еще большое количество тех, кто наблюдал, глумясь над его словами.
И именно тогда, с его более высокой точки обзора, Праель увидел, что что-то приближается. Огни, качаясь, поскольку они двигались, и звук двигателя позади них. Что-то темное и большое, пойманное в нимбе шторма, спускалось по главной дороге от края города.
— Это — они! — заорал кто-то. — Они уже здесь!
Толпа рассеялась, некоторые из них спотыкались друг об друга в дикой поспешности, другие, бежали, чтобы найти какое-нибудь укрытие от приближающихся.
Движения его рук были автоматическими; Праель схватил лазган, поднимая к плечу, его глаза осматривали железные достопримечательности. Обучение и дни стрельбы опрыскивателем по паразитам не прошли даром. Старая лазерная винтовка нагрелась и ожила. Его палец лег на рифленый пусковой крючок.
Темные фигуры приближались, двигаясь в облаке пыли. Праель задавался вопросом, что было там, позади тех огней. Бронированные танки, огромные транспортные средства? Возможно, это была всего одна линия идущих Легио Астартес? Он слышал, что они делали это, для чтобы скрыть свою численность.
— Праель! — Амес кричал на него, пытаясь стянуть с трейлера. -Спускайся оттуда, ты, ничего не стоящий идиот! Ты убьешь нас всех! Уберите чертово ружье прежде, чем они увидят тебя!
Всю свою жизнь Даллон Праель хотел быть чем-то большим. Быть больше, чем только солнцезахватчик, найти смысл своего существования. Нет, больше чем это. Он хотел быть героем.
Его палец напрягся на спусковом курке. Он был бы героем. Даже если он должен был умереть, чтобы сделать это. Он преподал бы этим захватчикам урок.
Лазган выпустил импульс блестящего красного света с воплем разрываемого воздуха, и выстрел попал в десятку, Праель сделал это.
Он выдохнул и внезапно почувствовал головокружение. Он ждал ответа. И дождался.
Ветер и пыль двигались и проносились мимо него с потрескиванием песка, и Праель спустился вниз, продвигаясь к его намеченной цели. Раздражающий дым вился в воздухе, и он уловил запах сожженной плоти.
Он остановился и посмотрел на лежащий труп Силаса Кинкейда, тело выпало из седла работающего трёхколёсного ровера. Большая часть лица механика была почерневшим куском мяса, лазерный заряд попал чуть выше правого глаза.
Праель начал дрожать, винтовка выпала из обессилевших пальцев.
Наконец Яко попытался организовать окружающих. В то время как Праель побрел на участок, плача как ребенок, телеграфист обращался к горожанам с просьбой найти все, что они могли, чтобы забаррикадировать дороги в и из Города Сорок-Четыре. Они повиновались, главным образом из потребности чувствовать, что они делали кое-что, что имело значение вместо того, чтобы только ждать смерти.
Тело Кинкейда было убрано, кто — то подобрал лазган Праеля. Механик поехал к Ноль — Один в поисках информации, и теперь они никогда не узнают то, что он должен был сказать им; большая часть города уже предположила, что Силас был мертв или боялся, что блуждающие захватчики, там, в темноте, убьют его прежде, чем он когда-либо достигнет Капитолия за горизонтом.
Яко предупредил их, что Легио Астартес прибудут сюда. Это было неизбежно. Небесный Лифт был здесь, и это делало его тактическим местоположением. Они должны были защитить его — или от вторгающейся армии, прибывшей, чтобы поднять свой флаг или для бригады защитников, прибывших, чтобы защитить их от бессердечного диктатора. Космический лифт был всем, что у них было ценного в городке, ради которого их могли уничтожить.
Орен Яко был наиболее обеспокоен вопросом того, что сделает он, когда наконец узнает, кто прибыл на Виргер-Мос II. Силы Императора или Легионы Гора? Однако, какое это имело значение для них?
+++ Радиопередача Минус Две Недели [Солнечная Система] +++
Название книги было «Инсигнум Астартес: Униформы и Регалии космических десантников», и это был реальный том в традиционном значении слова. Не пикт-книга, которую можно прочитать на планшете данных, а физическим объектом, сделанным из пласт-страниц, именно такая, как всегда одобряла его мама.
Леон с большой заботой обращался с ней, поскольку корешок был стар и клей, держащий вместе шероховатые страницы, пожелтел и превратился в порошок.
Он просматривал уменьшенные изображения бронированных воинов, сделанных пиктером или художественные работы, когда они шли по полю битвы как мифические штормовые лорды. Он знал изображения очень хорошо, каждый оттенок, линию и цвет. Он знал каждое слово в книге наизусть. Изношенные перечитыванием страницы изображали детали символов Легионов, баннеров и знаков отличия, основных фактов о природе Легио Астартес и их боевых доктрин. Книга пахла возрастом и торжественностью. Под ногами лежали сделанные от руки эскизы, которые были полны кропотливых деталей, нарисованные на бумажных обрывках, они также лежали грудой под его кроватью.
Наброски Леона были сырыми по сравнению с иллюстрациями в книге, но тем не менее он отражал все свое стремление в них. Лучшие из его работ были прикреплены к стенам в его маленькой, узкой спальне, наряду с пожелтевшими вырезками газетной бумаги, и страницами рекламных листков, выдаваемых колониальными властями. Остальная часть его книг и пикт-слайдов лежали на пластмассовых полках над кроватью. Они стояли рядом с коллекцией статуэток, некоторые были отлиты из металла и ярко разрисованные, другие вырезаны из дерева, которые Леон сделал самостоятельно. Комната юноши была его собственным способом, посвящением большим мечтам об Императоре и его воинах, к их славе и славе человечества.
Главное место занимал единственный цилиндр, крупнокалиберный, сделанный из латуни, отполированный до яркого блеска: использованный болт-снаряд. Он отложил книгу и достал его, зажимая между большим и указательным пальцем, поворачивая так, что поймать свет. Не впервые, Леон задавался вопросом, где был произведен выстрел, кем он был сделан. Он попытался изобразить масс-реактивный выстрел и повреждение, которое он вызвал при попадании. Кто был им убит? Этим вопросом он задавался наедине с собой. Леон попытался вообразить себя там в тот момент, наблюдая, как болт взял жизнь врага Империума.
Дверь в его комнату открылась, и Леон дернулся, вырванный из своих мечтаний. Он был настолько поглощен своими собственными мыслями, что не услышал приход отца; этот человек никогда не имел привычки стучать перед тем, как войти.
Тотчас же он увидел, что болт был зажат в руке Леона, и его лицо скривилось.
— Я вижу, что ты занят.
Леон покраснел, чувствуя себя глупо.
— Что случилось? — Он возился с болтом, не зная, куда его поместить. Человек, который продал ему болт, содрал кучу денег за него, и Амес избил его, когда узнал, сколько ассигнаций он «потратил в пустую» на приобретение; но болт выпал из магазина болтера космического десантника, и Леон Киитер, обладая им, чувствовал себя так или иначе связанным родством с воинами, которых он видел в книгах.
— Это является ничего не стоящим, и ты знаешь это, не так ли? — Отец Леона указал на медный цилиндр. — Он был, вероятно, поднят из грязи под ботинками какого-то идиота из Имперской Армии, ведь так. Космический десантник и на световой год не приближался к этому болту…. — Он неодобрительно оглядел всю комнату так, как он всегда делал.
Леон вел себя тихо. Он не хотел верить тому, что сказал Амес. В его глазах болт был реальный и настоящий, и это было всем, что имело значение.
— Я никогда не смогу постичь того, почему ты так много интересуешься этим …, — он глумился над грубыми рисунками на стенах и металлическими фигурками. — Всем этим. — Горечь омрачила тон его отца. — Космические десантники, Император, все они …, они не заботятся о нас столько, сколько ты заботишься о них. Терра ничего не думает о Виргер-Мос или людях, которые живут здесь. Я продолжаю задаваться вопросом, когда ты собираешься вырасти и понять это.
Однако Леон ничего не сказал. Он не хотел повторять тот же самый бессмысленный аргумент, с которым они боролись сто раз.
Амес поднял картинку императорского дворца, вырезанную из брошюры, с потертыми и загнутыми краями. «Я знаю, ты думаешь, что однажды попадешь туда и увидишь это в реальности. Но рано или поздно, ты должен узнать, что этого не случится. Это — фантазия, сын. Ты родился здесь, и ты умрешь здесь. И Империум продолжит жить без тебя. Он не будет заботиться о тебе».
— Что ты хочешь? — Наконец сказал Леон.
Его отец нахмурился и отвернулся.
— Сделай кое-что полезное. Пойди на кухню, почисти горелку.
Леон подождал, пока он не ушел, и затем убрал болт. Он поместил копию Инсигнум Астартес назад на полку, где она будет лежать в безопасности и затем печально отправился выполнять данное ему поручение.
Он шел через пыльный участок травы позади общежития туда, где утроба горелки высовывалась из подземной ямы и пнул решетку, открывая ее ногой. Леон позволил своему уму блуждать, притворяясь вместо этого, что он был на Терре, идя по залам Дворца Императора; но затем зловоние горелки достигло его, и приятная иллюзия была рассеяна реальностью. Хмурясь, он вылил ведро помоев в пусковую трубу и позволил печи начать свою работу.
По привычке он обернулся на Небесный Лифт. В это время дня солнце бросало тень космического лифта непосредственно на здание.
В тени, Леон нашел эсквайра Мендекса, сидящего в стороне со скрещенными ногами на траве с флягой воды и сумкой из ткани. Летописец работал над экраном пикта, перемещая по нему перо. Увидев юношу, он слегка улыбнулся, подзывая его.
Леон оставил ведро и вытер руки об брюки. «Прошу прощения, эсквайр», сказал Леон, когда подошел ближе. «Если от меня немного пахнет. Остатки еды, я избавлялся от помоев».
Мендекс кивнул.
— Это не заметно. Ты в порядке, Леон?
— Нормально. — Он кивнул на переносной экран. — Что это вы делаете?
— Сам посмотри. — Мендекс предложил ему устройство, и Леон взял его осторожно, боясь, чтобы не коснуться любой из клавиш или кнопок вокруг экрана пикта.
Полузаконченное изображение было сосредоточено в середине экрана, эскиз линий городка с мелкого возвышения, где располагалось общежитие. Небесный лифт доминировал над рисунком.
Леон чувствовал краткую вспышку ревности. Навыки владения ручкой Мендекса были на порядок выше грубых попыток юноши, и даже незаконченный набросок заставил его рисунки быть похожими на работу младенца. Он кивнул.
— Это внушительно.
— Это будет основанием для живописной картины, возможно, — сказал Мендекс с легкостью. — Мы увидим это, когда я закончу.
Леон не отвечал, летописец изменил выражение лица, оно нахмурилось. Прохладный, настойчивый пристальный взгляд другого человека, казалось, был направлен на юношу, и он хотел отвести взгляд.
— Твой отец … — Мендекс сделал паузу, ища правильные слова. — У него, кажется, нет чувства прекрасного.
Леон мрачно кивнул.
— Угу.
— Но, несмотря на это, твоя мама все же ценила его.
— Как вы узнали?
Мендекс улыбнулся.
— Поскольку ты делаешь это, Леон. И потому что есть все еще ее слабые следы в вашем доме. — Он остановился, внезапно заинтересованный. — Прости меня. Я говорю не к месту?
Леон покачал головой.
— Нет, нет. Вы абсолютно правы. — Он вздохнул. — Я хотел бы иметь талант, как у вас, но я не могу.
— Я уверен, что твои навыки уравновешены другими способностями,— предположил летописец.
— Мой отец, кажется, так не думает.
Мендекс изучал его.
— У отцов и сыновей всегда непростые отношения. Это правда, которая охватывает галактику. Каждый тянет против другого …, каждый бунтует, бросает вызов … другие попытки держаться за старый устав вещей, вопреки рассудку.
— Мы не все видим одинаково,— Леон вздохнул. — Он думает, что Империум игнорирует нас здесь, на периферии. Он говорит мне, что это — все далеко и недостижимо. Терра и все те вещи.
— Это так же верно, как и ложно,— сказал Мендекс, — но я думаю, что эсквайр Киитер не узнает об этом разговоре….— Он наклонился. — Ты считаешь, что он прав?
— Нет, — немедленно ответил Леон. Он начал медленно закипать внутри. — Он не видит то, что вижу я. Он слеп, слишком уперт в своих убеждениях. И он хочет, чтобы я следовал по его стопам. Я попытался заставить его видеть вещи как я, но он не хочет и слышать этого. Он думает, что…— молодой человек сделал паузу. — Думаю, он полагает, что я отворачиваюсь от него.
— Предатель вашей семьи. — Речь Мендекса звучала непринужденно. — Это странно, не так ли? Как отцы и сыновья могут быть настолько близкими, но в то же самое время такими далекими друг от друга?— Он сделал паузу и отвел взгляд. — Ты предполагаешь, что Гор Луперкаль разделил меру того, что ты чувствуешь теперь, Леон?
— Что? — Вопрос прибыл из ниоткуда, и из-за него Леон чувствовал себя смущенно. — Нет! Я подразумеваю.... — Он остановился и покачал головой. — Император и примархи не походят на нас.
Идея казалась смехотворной.
— Нет?— Мендекс возвратился к рисованию эскизов, пером нанося на экран маленькие штрихи. — Даже те, кто превосходит человечество, должны произойти от него. Узы семьи, братства и отцовства … Они все еще существуют в них. Они не могут избежать таких истин. — Летописец оглянулся на него. — Точно так же как ты, Леон. Это то, перед чем должны оказаться все мужчины. Вопрос: я могу бросить вызов своему отцу?
— Вызов Воителя стоил жизни миллионов, — выпалил Леон.
Мендекс отвел взгляд снова.
— У каждого выбора есть своя цена.
+++ Радиопередача Плюс Двадцать два Часа [Солнечная Система] +++
Леон, напряженно слушая, присел на подоконник, свет в его комнате был потушен. Из нижележащего городка доносились звуки бьющегося стекла и треск орудийного огня. Он похолодел изнутри, наблюдая клубы черного дыма, поднимающиеся в вечернее небо. Слабый отблеск огней был виден на улицах и аллеях; он предположил, что универсальный магазин горел, но он не мог понять, почему кто-то захотел бросить в него факел.
Прошло несколько часов с тех пор, как его отец уехал, приказав, чтобы он ни в коем случае не оставлял общежитие. Амес не знал, что его сын видел, как он достал револьвер, который скрывал в подвале, и спрятал его за пояс прежде, чем вышел. Леон попытался понять, что это могло бы значить. Почему его отец нуждался в оружии, если он не знал, что опасность дошла до Города Сорок — Четыре? Или была ли другая причина? Другой вид угрозы?
Руки Леона сжались при осмотре комнаты, слабые легкие тени легли на его картины. Он хотел сделать что-нибудь, но не знал, что именно нужно сделать. Ни одна из его книг или его рисунков не могла дать ему ответ.
Тогда он услышал, как скрипнула дверь внизу. Леон мигнул и всмотрелся в окно; что-то казалось неправильным. Его отец вернулся?
Вместо этого он увидел движущуюся фигуру с места, куда не попадал свет из городка, бегущую от дома. Фигура делала все возможное для пребывания в тени, стараясь не выходить на свет.
Это мог быть только Мендекс; но человек двигался способом, который Леон никогда не видел прежде, почти как будто весь язык его тела прошел тонкое изменение. Подверженный внезапному порыву, юноша поднялся на ноги и последовал за ним.
Курс летописца проходил по окраинам городка, и проживший всю жизнь в пределах его границ Леон скоро понял, куда Мендекс направляется. Улочки и переулки, которыми двигался человек, были частью карты мира юноши, местами, где он бегал ребенком, играя в Большой Крестовый поход с друзьями.
Мендекс достиг основания Небесного Лифта, его путь избегал всех мест, где собрались жители Города Сорок — Четыре. Держась на расстоянии, Леон попытался не позволить окружающему вокруг него отвлекать от преследования; но было нелегко отбросить отблески огня и крики.
На углу Адъюнкта несколько мужчин было повешено на фонарных столбах, они колебались на ветру, шнуры, стягивающие их шеи, скрипели на ветру. Леон узнал лица из таверны, теперь раздувшиеся и бледные. Вверху бульвара было видно, как люди строили баррикады, хотя было слишком далеко, чтобы убедиться в этом. Несколько раз он видел небольшие группы людей, вооруженных всем, что хотя бы отдаленно напоминало оружие, некоторые крались по улицам, другие скрывались и ждали, как будто выжидая и заманивая в засаду. В некоторых зданиях были выбиты окна; он видел одно с именем Воителя, намазанным на парадной двери. Он не мог сказать, было ли это как предупреждение или как знак ненависти. На западной стороне телеграфный столб был срезан цепными пилами, валявшийся там, где он упал с хаотично порванными проводами на вершине.
Леон потерял из виду Мендекса, поскольку летописец приблизился к блоку обслуживания в основании космического лифта. Он был отвлечен сердитыми криками между двумя мужчинами, которые закончились резким треском ружейного огня. Один из голосов был знаком ему: Кал Муудус, сосед через нескольких дверей вниз по переулку. Он вопил что-то об Императоре, но его слова были бессвязны.
Приступ настоящего страха нахлынул на Леона, и это вызвало в нем желание остаться там, где он был в тени, и не бежать впопыхах назад к общежитию.
Он напрягся, стараясь собраться, чтобы найти хоть маленькую толику храбрости в себе. Мир Леона разрушался вокруг него в течение одного дня, и сейчас он начал задумываться, в глубине души сомневаясь, мог ли эсквайр Мендекс иметь некоторое отношение к этому. Напряженные отношения и невысказанные разногласия между поселенцами Города Сорок — Четыре были и прежде, чем Мендекс прибыл; но только после того, как он приехал, они вылезли на поверхность. Только после того, как летописец поселился у них, тьма Великой войны, казалось, дотянулась своими чернильными пальцами до колонии.
Леон собрался и пробежал расстояние до блокпоста обслуживания. Дверь была заперта, но над ней была узкая шахта вентиляции, в которую достаточно тощий юноша мог пролезть.
Он ожидал быть оглушенным тревожными сигналами, но Леон упал на пол, сопровождаемый только грохотом ботинок об палубу. Он вжался в укрытие позади грузовой буровой установки, но звук его прибытия был потерян в устойчивом фоновом шуме внутренних работ Небесного Лифта.
Даже с проблемами в Городе Сорок — Четыре, механизированный лифт продолжал работать независимо, игнорируя человеческую драму вне его, он непрерывно переправлял поезда грузовых капсул к орбитальной станции передачи. Часть Леона была ослеплена собственной смелостью при проникновении через блокпост, и выполнении этого с таким небольшим усилием — но затем он вспомнил, что всех в поселении обучали, предупреждая никогда не входить во внутренние помещения. Просто машины внутри скорее всего убьют их случайно, но сделать так было нарушением колониального договора. Признанные виновными в этом были повторно классифицированы как нарушители договора и высылались в ледяные полярные зоны, чтобы отбыть там несколько десятилетий в наказании. Страх перед таким наказанием держал это место неприкосновенным.
Теперь, когда он был внутри, Леон был очарован тем, что увидел, движение орудий механикум, рельсы и составы поездов. Если муравей мог бы заползти в рабочий двигатель ровера, он возможно, испытал бы те же самые зрительные образы и звуки.
Движение обратило его взгляд к линии шести пустых капсул, их боковые панели заскрипели, открываясь одновременно. В начале линии Мендекс наклонился над пультом управления, работая над кнопками и выключателями ловкими, своеобразными движениями. Сразу же сирена издала низкий крик, и поезд начал перемещаться вперед, люки медленно опускались, запечатывая отсеки. Мендекс схватил свои сумки и бросил их в самый близкий отсек, прежде чем шагнуть туда самому.
Леон выскочил из тени, когда поезд тронулся, промежутки, оставленные дверями люка, становились все меньше с каждой секундой. Он знал, куда контейнеры двигаются, куда Мендекс должен был идти, к станции за пределы мира.
Если бы он ничего не сделал, то он никогда не узнал бы почему, никогда не узнал бы то, что случилось с его городом и его колонией. Но риск … он рисковал сейчас больше, чем когда-либо раньше.
Так или иначе, он понимал это. В последнюю секунду Леон добежал до последнего контейнера поезда и нырнул под закрываемый люк. Контейнер прозвенел, поскольку дверь запечаталась, закрываясь с шипением воздуха.
Мальчик почувствовал резкий толчок ускорения, когда поезд перешел на рельсы подъема; и затем начался вертикальный подъем, Леон упал в угол, ударяясь головой об внутреннюю стену. Световые лампы мелькали в темноте перед его глазами.
Измененная когитатором программа сделала точно то, что хотел Мендекс, шунтируя грузовые контейнеры на запасной путь, как только они вошли в станцию передачи, вместо того, чтобы переместить контейнеры прямо на разгрузку. Он выгрузил и собрал свой механизм, делая паузу только для того, чтобы бросить кривую ухмылку в направлении конца поезда, и затем отошел.
Пластины силы тяжести на палубе станции передачи переместили ориентацию «верх» в «вниз», чтобы колония была фактически под его спиной. Платформа непосредственно, на три четверти длины Небесного Лифта, была плоским диском, сформированным из трех разделенных зубчатых винтов; каждый из зубов винта был автоматизированной воздушной пробкой погрузки для грузовых тендеров, чтобы удержать их, хотя все, кроме одного, были свободны. Судно в занятой воздушной пробке было очень маленьким по сравнению с транспортными судами для перевозки зерна, которые обычно стояли в порту. Это был только простой варп-катер, немного больше чем судно курьера. Мендекс сделал все возможное, чтобы пристыковать его в верхнем ряду так, чтобы любой человек с телескопом на поверхности не был в состоянии увидеть его.
Он не пошел сразу же на свое судно. Сначала он бросил багаж — он не нуждался в нем для последней стадии операции — и направился по спиральной лестнице вокруг диска к помещениям запечатанного астропата.
Лазпистолет он нашел там, где оставил его в прошлый раз, висящим на вытяжном шнуре за люком панели управления. Мендекс вытащил его, проверил обойму как само собой разумеющееся, и затем открыл тяжелую стальную дверь. Он услышал потрескивание энергии декомпрессии, когда вступил внутрь.
Ничего не изменилось; сфера, в которой пребывала астропат, была такой же, какой он ее оставил, люк радужной оболочки широко открыт, данные о падении невесомости внутри менялись вспыхивающими интервалами, отколовшиеся куски лежали там, где они упали, когда он был вынужден выстрелить из пистолета по псайкеру, чтобы показать серьезность своих намерений.
Астропат тоже была там. Безмолвная, сжавшаяся в комок, с болезненным лицом и гривой спутанных локонов, смотрящая безучастно в потолок. Мендекс поднял голову, наблюдая игру зелено-оранжевого света, который нимбом окутывал женщину, исходящим из железного куба размером в человеческий рост. Стазис-генератор отлично выполнил свою функцию. Он опустился на одно колено и исследовал астропата. За блестящим стазис-полем она напоминала изображение видео-сюжета, замороженного в посреди движения. Мендекс не понимал технологию работы устройства, знал только, что течение времени может задержать объект в определенной области и пределах того барьера в тот момент, когда устройство было запущено.
Для женщины прошли только секунды, хотя он был на Виргер-Мос II в течение почти двух солнечных месяцев. С ее точки зрения он никуда не уходил.
Мендеск спустился вниз и коснулся регулятора, чтобы дезактивировать область. Она замигала и псайкер вернулась к жизни.
— Пожалуйста, не убивайте меня! — завопила она, возобновляя беседу, которая началась неделями ранее и все еще продолжалась для нее.
-Я позволю тебе жить, если ты сделаешь кое-что для меня, — сказал он ей. — Пошлите сообщение. Только и всего.
Астропат покачала головой, и он поднял лазпистолет, тыкая ей в лицо. Она отвела взгляд, а затем вздохнула.
— Это не может быть сделано по прихоти. Должны быть приготовления. Необходима определенная готовность…
Мендекс выставил на показ свои руки.
— Не лги мне. Ты можешь передавать в кратчайшие сроки в случае необходимости. Я не один из адептов Администратума, которому ты не желаешь раскрывать тайны своего таланта. — Он приставил ствол пистолета к ее виску. — Я знаю, как вы работаете.
Ее глаза расширились.
— Без соответствующей подготовки я могу пострадать! Варп сожрет неподготовленный ум. Пожалуйста, не вынуждайте меня!
Она была псайкером с незначительными способностями; это было бесспорно. То, что она была приписана сюда, в это болото вместо звездного корабля или колонии, имеющей реальное значение, подтверждал этот факт. Дни астропата были однообразной, утомительной последовательностью разбора новостей из центра и случайного общения с товарищем на борту мимолетного судна. Неожиданное прибытие Мендекса было подарком.
Он приставил дуло лазпистолета к ее щеке и спокойно взглянул на нее.
— У меня есть другие средства послать сообщение на мое судно, — сказал он, -но я предпочту, чтобы это сделала ты. Если твоим ответ останется «нет», то это закончится быстро.
Наконец женщина смирилась.
— Очень хорошо. Куда именно вы желаете, чтобы я отправила сообщение? — Мендекс размотал ленту пространственных координат и передал их в ее память, затем наблюдал, развлекаясь, как выражение лица псайкера стало шокированным. — Туда?— она спросила. — Но это так далеко …, это для его ушей?
Мендекс поклонился ей.
— Воителю, ага, некоторым образом. — Он помахал оружием. — Пошли это в точности, и ничего более. Семь слов.
— Говори, я слушаю, — сказала она, смотря на него с негодованием.
— Миссия завершена. Готов приступить к следующей цели. Мендекс.
Леон не был уверен в том, что случиться сейчас.
Он никогда прежде не был так близко к псайкеру, даже не видел его во плоти; в завершении всего он даже не был над поверхностью его домашнего мира перед этим днем, и теперь он присел, пытаясь слиться с тенями в коридоре перед палатой астропата.
Проснувшись от толчка, когда грузовой поезд прибыл на остановку на станции передачи, юноша был пронзен страхом, который вызвал отвращение почти на грани рвоты. Он чувствовал себя странно, сила тяжести давила на него необычно, светильники горели слишком ярко на потолке, холодный воздух имел искусственный привкус.
Он скрылся в контейнере, испугавшись, что Мендекс вернется, чтобы найти его, ожидая, пока шаги летописца не стихли. Когда он собрал остатки своей храбрости, Леон осмелился выйти и продолжить преследование со всем своим умением. Методом проб и ошибок он нашел свой путь сюда — но прежде он не оказывался в порту обозрения, который представил ему вид его планеты и бесконечную пустоту, которая окружала ее.
Леон изучал черноту и понял, что никогда не боялся так за всю свою жизнь. Он увидел тьму и хрупкую массу Виргер-Мос II и внезапно понял, что его отец был прав все это время. Вселенная за его домом, которую они знали, была обширным и незаботливым местом; один проблеск этого ужасного зрелища показал правду тех слов.
Он осмелился выйти из укрытия, поскольку Мендекс проговорил свое собственное имя, держа тонкий пистолет в руке, направленной на телепата. Женщина делала что-то странное, и воздух вокруг нее, казалось, заколыхался и изгибался как змея. Острая, грязная инфекция текла через палату, покалывая его кожу. Леон почувствовал прикосновение паутины к своему телу и почти закричал. Это был варп. Грани пространства кровоточили вокруг астропата, когда она послала сигнал.
Юноша начал дрожать, качаясь назад и вперед, прося у судьбы заставить ощущение уйти; и затем, так быстро, как прибыло, оно рассеялось.
— Сделано, — женщина заговорила и ее голос донесся до него. — Продажная сволочь.
Мендекс отстранился и фыркнул.
— Это — очень упрощенное представление, — ответил он. — Лояльность — упругое понятие. Ты была бы удивлена, на что способны некоторые, учитывая достаточное количество стимулов.
— Вам ничего не удастся, — плюнула псайкер. -Я знаю, кто вы. Я вижу клеймо. Альфа-Легион. — она указала на его руку, где татуировка высовывалась из-под его рукава. — Вы — инструмент монстров и ренегатов. Лгун, несущий неправду!
— Я преуспею, — возразил Мендекс. — Я преуспел. Здесь, на Виргер-Мос II и множестве других миров, на всех подобных вашему. Это не первая планета, которую я привел к краху, ни последняя.
— Если …, если ваши владельцы прибудут, чтобы вторгнуться, их заставят заплатить за то, что они сделали. Легионы Астартес Императора прибудут сюда и вернут мир!
Он покачал головой, слабо улыбаясь.
— Ты не понимаешь. Позволь мне пояснить тебе, прояснить твой разум. Я один являюсь вторжением. И моя работа сделана. Не будет никакого массированного нападения со звезд, никаких бомбардировок и борьбы с флотом.
— Но Гор…
Мендекс рассмеялся.
— У Воителя есть более важные дела, чем посылать своих людей в этот тоскливый угол галактики. Действительно ли ты столь высокомерна, чтобы думать, что это стоило бы усилий примарха? Ты действительно полагаешь, что он бы передал корабли для захвата фермы? — Последние слова он выплюнул с резкой насмешкой. Мендекс был воодушевлен предметом разговора; Леон признал ту же самую манеру в его речи, с которой человек разговаривал с юношей, рассказывая о своих путешествиях. — Флот Гора очень большой, но он не может быть сразу повсюду. Но посеять страх в сердцах лоялистов, как будто он может появиться, легко. Ты видишь? Я — только один из множества сотрудников, посланных Альфарием, чтобы создать инакомыслие и разложение в галактике. — Он кивнул. — Ты полностью права. Я действительно лгун, и один из самых сильных. Я узнал сигналы, которые ты посылаешь вниз населению, скопировал их, подражал им. Затем, это был только вопрос вставки их в сеть телеграфа, и я позволил паранойе и мелким страхам этих провинциальных дураков сделать всю работу за меня. Горстка маленьких астероидов, захваченных у облака Оорт, направленных в атмосферу беспилотными самолетами-дронами, и огни были зажжены. — он усмехнулся. — Я обрушил их с небес.
С каждым произнесенным этим человеком словом, ярость Леона возрастала. Его страх уступал дорогу возмущению, твердому негодованию его предательством. Наконец, он не смог больше сдерживаться, вырвался из своего укрытия и бросился на Мендекса, проклиная его имя.
Летописец — нет, шпион — позволил ему добежать, и в последний момент поднял лазпистолет и использовал его, чтобы ударить мальчика в лицо. Леон закричал от боли, поскольку задник оружия сломал ему нос, и опрокинувшись, упал на пол.
Не останавливаясь, Мендекс повернулся к астропату и устранил ее, звук единственного лазерного выстрела резонировал в палате, когда заряд поразил сердце псайкера, убив ее мгновенно.
Леон поднялся на ноги, поднимая руки в бесплодном жесте самозащиты, закрывая рот от запаха сожженного мяса. Мендекс проигнорировал его, вместо этого наклонившись, чтобы поднять устройство в форме куба, лежащее на полу. Он убрал оружие в кобуру и ушел.
Он почти вышел из комнаты, прежде чем Леон сообразил прокричать ему в след.
— Она была права, вы — негодяй! Вы — маньяк!
Мендекс остановился на пороге.
— Это не так, Леон. Я взял только одну жизнь, когда прибыл на эту планету. — Он кивнул на мертвого псайкера. — Это люди являются убийцами. Люди там, в Городе Сорок-Четыре и в любом точно таком же месте, как это. Люди, как твой отец и Праель, и все остальные. Они позволяют управлять собой, потому что в глубоко внутри, они хотят быть правыми. Они хотят осуществить свои самые темные страхи, обосновать свою ненависть к своему существованию здесь.
— Вы сделали все это! — закричал Леон. — Вы фальсифицировали десантные капсулы в небе; вы использовали эти вещи в своих целях, чтобы извратить радиопередачи …, вы повернули соседей друг против друга вашей ложью и пропагандой!
— Именно так. И я буду снова, и снова …
Плечи Леона опустились.
— … Теперь вы собираетесь убить меня?
Мендекс покачал головой.
— Нет. Я знал, что ты следуешь за мной. Я хотел увидеть, как далеко ты зайдешь.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Это развлекло меня. У меня так редко есть свидетель всего масштаба моей работы. — Человек кивнул в направлении станционного ядра передачи. — Ты достаточно умен, чтобы найти ряд грузовых контейнеров на пусковых рельсах. Они отвезут тебя домой.
Леон с трудом поднялся на ноги.
— Когда я вернусь, — прошипел он, — я расскажу всем, что вы сделали. Я остановлю вас. Я удостоверюсь, что все другие миры предупреждены!
— Нет, ты не сможешь. — Мендекс отвернулся. — У тебя есть выбор, Леон. Ты должен поклясться в своей лояльности Гору Луперкалю и отвергнуть власть Императора. Поскольку к тому времени, когда Небесный Лифт отнесет тебя вниз на поверхность, колония Виргер-Мос II будет принадлежать Воителю. Ее захватят не силой оружия, а из-за слабости людей, которые живут там. Поскольку они не справились со своим страхом перед одной вещью, они никогда не справятся со страхом в будущем. — Он бросил на юношу один последний взгляд. — И если ты не присоединишься к ним, то они будут теми, кто убьет тебя.
Варп-катер отделился и повернулся вокруг оси, сверхсветовые двигатели включились, чтобы унести судно вдаль от колонии.
В модуле кабины Мендекс закончил последние из записей в его регистраторе миссий, делая паузу, чтобы изучить детали добывающей заставы на расстоянии шести световых лет, где он начнет свою работу снова.
Удостоверившись, что готов, он устроился на противоперегрузочной кушетки и дотянулся до стазис-генератора. Он включил ключом таймер дезактивации, чтобы проснуться через неделю орбитального полета, так, чтобы у него было время, чтобы перехватить вокс-передачи заставы и начать работу над новым хитроумным планом.
Мендекс закрыл глаза и щелкнул выключателем; он проснется как бы секунду спустя и начнет все сначала.
Это было то, в чем он был лучшим.
Леон Киитер наклонился вперед, и, коснувшись лбом холодного бронированного стекла, оперся разведенными в стороны руками на экран.
Он смотрел вниз, не смея отвести взгляд от угрожающей тьмы, наблюдая агро-мир под ним. Ночь скрывала пейзаж, но свет был тут и там, хаотичные группы и слабые цветные пятна.
Свет от огней горящих городов, желто-оранжевых и адских оттенков, видимый всюду, куда бы он не бросал свой пристальный взгляд.
В холоде и тишине, Леон наблюдал распространение огня вдали.