Мир умер.

Он просто пока не знал об этом.

То была чистая правда, и она бесконечно забавляла того, кто размышлял о ней. О, еще многое предстояло сделать: оплатить долги, сплести или разорвать паутины, но тяжесть неизбежного легла на весь уклад и ткань мира. Время заканчивалось, зверь почти истек кровью.

Длинные пальцы — пальцы ученого — ласкали темную поверхность крови, наполнявшей древнюю бронзовую чашу. Ее стенки покрывали грубые, неровные письмена давно почившей империи. Когда-то чаша принадлежала другому ученому — выходцу из еще более древней империи, чем даже та, которая создала чашу. Тот ученый, как и обе империи, уже обратился в прах: всех их стерли с гобелена истории как гордыня, так и предательство. «Полезный урок для человека, у которого хватит ума внять ему», — прошептал в его голове голос, что мог быть, а мог и не быть его собственным. Провидец передернул плечами, отгоняя этот шепот, словно лошадь — жалящую муху.

Провидец не считал себя склонным к высокомерию или глупости. В любое другое время он бы признал, что думать о себе подобным образом в высшей степени высокомерно и глупо. Но как бы то ни было, сейчас его занимали иные заботы. С уверенностью, данной ему долгим опытом, он проигнорировал тихий шорох — который мог оказаться смехом, — скользнувший среди его размышлений, и склонился над чашей, бормоча нужные слова с нужной интонацией. Империя стригоев, возможно, и умерла, а с ней и Моуркаин, но их язык продолжал жить в ритуалах и колдовских обрядах.

Кровь в чаше колыхалась от прикосновений пальцев провидца, ее поверхность прогибалась кошкой, просящей ласки. Словно тень, мерцающая на растянутом холсте, начало проступать очертание. Картины безвременья и всех времен, вещей, что произошли, могли бы произойти и не происходили никогда. Провидец желал знать о гибельных событиях, поразивших мир, событиях, отголоски которых ощущались даже в этом закоулке. Мир был мертв, но с пылом вуайериста провидец хотел самолично увидеть убийственные удары.

Первым в глубине чаши возникло изображение двухвостой кометы, которая предназначенным ей курсом пронеслась по ползущему пологу небес, разрушая хрупкий барьер между миром людей и тем, что ждало снаружи. За нею волной мчалось безумие.

Буря Хаоса охватила весь мир, прокатившись от полюсов по землям людей и иных существ. Демоны рождались и мгновенно умирали или пробивались сквозь мембрану мира, чтобы днями и неделями сеять ужас. Тому не было никаких причин и объяснений — просто сумасшедшая прихоть Темных Богов в действии. Провидец наблюдал за всем спокойным, расчетливым взглядом игрока, оценивающего первый ход противника.

В холодных темных краях наггароттов звук барабанов заставлял дрожать ледяные шельфы и вызывал лавины в долинах. Орда северян хлынула через ледник Замерзшей стали, в их авангарде летела элегантная малиновая фигура любимого чада Кхорна. Они разбили огромные сторожевые башни — и могучие войска, брошенные против северян, только распалили огонь их ярости. Когда Валькия уговорила своих последователей направиться к обсидиановым стенам самого Наггаронда, провидец взболтал содержимое чаши, желая увидеть больше.

Изображение переместилось и превратилось в стены из бледного камня, которые выглядывали из зеленых джунглей далекой Люстрии. Здесь, в сердце руин Шаутек, чешуйчатые фигуры сражались с воплощенными кошмарами. В других местах джунгли пылали — и некогда великие города-храмы обращались в прах, пока материк вздымался и горел.

Погребальный костер Люстрии вспыхнул так ярко, что провидец поморщился и отвернулся. Когда он снова взглянул в чашу, сцена изменилась. Небо освещали красные молнии, а по склонам Кольцевых гор ползли странные туманы, неся за собой грубую силу высвободившегося Хаоса. Жители этих земель превратились в новых и страшных существ, все, кроме эльфов. Стены реальности истончились и прорвались, демоны хлынули в Ултуан. Леса Крейса запылали, когда реки Котика и Эллириона наполнились гибельным ядом, а в самом сердце эльфийских княжеств великие города Тор Динал и Элисия пали под натиском Хаоса, боевые порядки их защитников смели неистовые демоны. Пока демоны гогочущей толпой наскакивали на ряды саферийских мастеров меча, а эльфийские маги вкладывали каждую толику силы в своих командиров, чтобы те отбросили врага, картина рассыпалась, словно отражение в капле воды, и превратилась в сцену другой битвы.

По пролескам и долинам Бретоннии опальные рыцари и алчная знать стекались под змеиные знамена незаконнорожденного сына Луана Леонкура — Маллобода, будущего короля этой расколотой страны. Провидец наблюдал, как горный народ вступает в пламя гражданской войны, и его глаза расширились от изумления, когда в Кенеле Маллобод сразил отца с помощью скелета в черно-малиновой мантии. Пылающий злобной силой череп с зубами, темными, словно ночное небо, запрокинулся и победно загоготал, когда Леонкур пал от руки собственного отпрыска. Архан Черный был в Бретоннии, сам по себе этот факт вызвал в провидце желание узнать больше. Но картина уже растворялась, и он позволил искушению пройти. Для подобных изысканий еще настанет время.

Появилось новое изображение. В глубоких ледяных долинах и высоких горных грядах, известных как Чертоги, внимание провидца задержали гномы. Медная гора сотрясалась под натиском бури изголодавшихся по крови демонов. Легион, атаковавший низкорослых обитателей крепости, был столь огромен, что оборона казалась почти бесполезной. Но едва гномы, если не ради победы, то во имя упрямства, приготовились продать свои жизни подороже, демонический шторм рассеялся так же внезапно, как и налетел, оставив после себя лишь синие небеса и потрепанные ряды удивленных защитников крепости. А когда те начали собирать павших, едва заметное движение руки заставило картину рассыпаться, и ее место заняла новая.

Провидец невесело усмехнулся. Еще одна горная крепость, но не принадлежащая гномам. По крайней мере, больше уже не принадлежащая. В глубоких залах и роскошно украшенных черных палатах Серебряного Пика самопровозглашенная королева мира — Неферата, мать и госпожа сестринства ламий, собрала своих воинов — мертвецов и вампиров — на защиту цитадели. Орда демонов под аккомпанемент адской артиллерии атаковала и сверху, и снизу, осаждая главные ворота выбранного Нефератой гнезда и прорываясь из глубин. Но и эти чудовища исчезли так же внезапно, как те, что напали на Медную гору. Провидец нахмурился. Для его планов было бы куда лучше, если бы госпожа Серебряного Пика пала под натиском демонического шторма. Почти недовольный, он снова взмахнул рукой.

Дальнейшее вернуло улыбку на его лицо. Мидденхейм — великий город на горе — пошатнулся после нежной заботы Царя Червей и Фестиваля Хворей. Жертвы чумы плелись по улицам, моля о пощаде Шаллью и Ульрика. Их язвы истекали зловонным гноем, и тела по-прежнему тщетно взывавших к богам людей бросали в погребальные костры, что горели на всех площадях. «Джерек передернулся бы, увидев это», — подумал провидец и тихо рассмеялся. Изображение дрогнуло и изменилось.

Провидец продолжал смеяться, пока под сенью ветвей в чащах Атель Лорена рушились великие сооружения, известные как Зимние чертоги, и орда гогочущих демонических отбросов извергалась на священные поляны Летних земель. Древние деревья, даже сам Вековечный Дуб, трещали и раскалывались, исторгая потоки личинок и мух, а лесная подстилка покрывалась гнилью. Покинутые поляны превратились в места сбора чудовищных банд зверолюдов, которые с криками и визгом хлынули в глубины леса. Позабавившись, провидец взмахнул рукой, разгоняя образ.

Его веселье исчезло, когда кровь пошла рябью и на поверхности проступило испещренное шрамами лицо, увенчанное массивным красным гребнем покрытых жиром волос. Блеснул топор, и зверолюд пошатнулся, его козлиные черты исказились от страха и муки. Он упал, и топор рухнул следом, отделив уродливую голову от толстой шеи. Гном — владелец топора — пнул отсеченную голову в сторону и побрел по почерневшим от пожара улицам северного города, обезумевшего и разоренного. Этот лютый одноглазый рубака был знаком провидцу по прошлому погружению в неясные воспоминания. Снег вился вокруг гнома, пока тот прорывался сквозь город. На покрытом рунами топоре запеклась кровь зверолюдов, троллей, северных кочевников и изменников — всех тех, кого гном кучами и грудами сметал со своего пути. Провидец не заметил никаких следов человеческого спутника рубаки и лениво размышлял, не умер ли тот вовсе. Эта мысль чрезвычайно его обрадовала.

Пока гном пробирался вперед, картина заволновалась и расширилась, и провидец был вознагражден зрелищем реки Авер, окрасившейся кровью. Из ее грязных вод толпой взметнулось багряное воинство воющих демонов, чтобы пронестись по Аверланду, сжигая и безжалостно забивая все живое на своем пути. Как и при других набегах, войско демонов испарилось прежде, чем достигло стен Аверхейма.

Аверхейм изнемогал и истекал кровью под темной сенью Драквальда. Деревья вырвало с корнями и отбросило в стороны: самый настоящий каменный клык — куда более высокий, чем любое строение, когда-либо задуманное человеком, — прорвал искалеченную землю и устремился к небу. Новорожденный монолит окутывали зловещие молнии. Схожие уродливые выросты возвышались над деревьями Арденского леса и ледяными равнинами Наггарота, над Великим лесом и готовыми к бою полянами Атель Лорена. Иные из них истекали пламенем, другие источали грязь, но во всех пульсировала темная сила. Зверолюды собрались вокруг камней и под хриплый вой проводили свои обряды, худшие из которых вызвали даже у столь безжалостного существа, как провидец, гримасу отвращения. Зашипев от гадливости, он взболтал пальцами кровь в чаше, изгоняя прочь деяния чудовищ и вызывая другую картину.

Нульн охватила волна насилия, скопища рычащих фанатиков и бичующих себя прорицателей заполнили улицы. Особняки богачей разграбили, а несчастных дворян вопящие толпы повесили или разорвали. Даже графиню фон Либвиц под град обвинений — от прелюбодеяния до колдовства — вытащили из ее будуара. Провидец ударил по водовороту крови, развеяв образ визжащей графини, и тот сменили заснеженные захолустья Кислева.

Как и Наггарот, Кислев содрогался от натиска северян, двигавшихся на юг. Все земли к западу от Болгасграда наводнили демоны и варвары. Вдоль реки Линик Ледяная Царица вела оставшихся воинов на битву с захватчиками. Когда Царица выставила своих всадников-унголов против вопящих полчищ, провидец взболтал чашу, стараясь не обращать внимания на шепот, который настойчиво давил на его сознание и требовал, чтобы к нему прислушались.

Провидец снова оказался в Бретоннии, где фигура в зеленых доспехах отбросила в сторону шлем, явив лицо Жиля ле Бретона — пропавшего основателя и короля этих земель, теперь нашедшегося и готового вернуть свой трон. Провидец рассмеялся и спросил себя, что скажут на это Маллобод и Архан.

Он сосредоточился, изгоняя образ возродившегося короля с покрытой рябью поверхности крови, и увидел, как на нолях сражений и у осадных рвов замка фон Раукен армии Остермарка, Талабекланда и Хохланда схлестнулись с оборванным воинством, шагавшим под знаменем уродливого колдуна, известного как Вилитч Проклинающий. Альдебранд Люденхоф, курфюрст Хохланда, поднялся на крепостную стену осажденного замка и попал ружейной пулей в один из черепов Проклинающего, заставив тварь отступить, а его войско — разбежаться.

Провидец шевельнул рукой. Теперь картины начали сменять друг друга быстрее, некоторые из них появлялись и исчезали, прежде чем он мог разглядеть их должным образом. Его голова заболела от частоты и яркости сцен, разыгрывавшихся на поверхности чаши.

Орды Северных Пустошей нападали не только на юге и западе. Они двинулись и на восток, и тысячи их набросились на Великую стену. Кхазаги, кулы и курганы собрали демонические механизмы, и дюжины военачальников и вождей повели своих воинов на укрепления Великой стены. Дым от разрушений можно было разглядеть от самых Пограничных княжеств на юге. Изображение дрогнуло и исчезло до того, как провидец успел понять, пала ли стена.

В иссушенных пустынях юга неудержимые мертвецы давно ушедшей империи планировали вторжение, а колесницы усопших царей катились на запад, к халифатам Аравии. Гномы закрыли свои владения и готовились к войне, пока содрогались устои мира, а спавшие с древности вулканы грохотали, извергая дым. В Скверноземелье собрались бесчисленные полчища зеленокожих, и все как одно хлынули к цивилизованным землям, будто в ответ на какой-то беззвучный сигнал. Вперед двинулись и племена огров с громадными урчащими животами. Кланы скавенов выбирались из глубин и таким небывалым числом атаковали не готовые к этому народы Эсталии и Тилии, что даже провидец был слегка ошеломлен. Города гибли один за другим, рваные знамена кланов Подземной Империи реяли над землями, прежде принадлежавшими людям.

Обеспокоенный провидец взмахнул рукой, взболтав кровь в чаше, даже не коснувшись ее. Его губы с рыком приподнялись в торжествующем оскале, ведь на этот раз образ был ему знаком. Старик, одетый в мантию и доспехи Верховного Теогониста Империи, сражался с окутанной тенью черной фигурой. Та закружилась, сначала став человеком — мужчиной с орлиным профилем, благородным, но все же диким, с глазами, напоминавшими багровые провалы, и клыкастым ртом — а затем превратившись в гиганта в окутанных таинственным зеленым пламенем доспехах, которых никогда не носил ни один из людей. На лице гиганта отсутствовала плоть, а голова была закованным в черное железо и бронзу черепом. Челюсти скелета широко раскрылись, кости невероятно растянулись и деформировались, гигант сунул отбивавшегося старика в пасть и проглотил его целиком.

Провидец быстро стер образ, прежде чем взгляд великана обернулся к нему самому. Раздался чей-то еле слышный смех и шепот. Провидец это проигнорировал и сосредоточился на следующем изображении, которое начало проступать в водовороте крови. Чаша слегка задрожала, словно ее закачало от тяжести картин, поднимавшихся из глубины.

Провидец зашипел, узнав северный полюс, где мембраны между мирами не существовало. Там собралось не поддающееся измерению число демонов, поделенное на четыре могущественных войска проклятых, подобных тем, которые пытались захватить мир в минувшие эпохи. Провидец разразился громкой злой бранью, его самообладание на мгновение поколебалось. То, что он видел, было всего лишь острием вторгавшейся силы, воинства такого масштаба, что только оторванные от мира Пустоши Хаоса могли вобрать подобное скопище демонов. Из бесчисленных полчищ явились четыре величественных демона, пользовавшиеся наибольшим уважением у Темных Богов.

Один за другим каждый из четырех опустился на одно колено перед крошечной по сравнению с ними фигурой. Последняя была одета в тяжелые доспехи и меховой плащ, а лицо ее скрывал рогатый шлем. Шлем повернулся, и глаза, пылавшие и злобой, и божественной силой, встретились с взглядом провидца сквозь разделявшие их пространство и время. Кровь в чаше начала пузыриться и дымить. Воля сильнее его собственной ударила провидца, словно молот. Голос, равный семи громам, зазвучал в его голове: «Радуйся, ибо приближается час славы моей».

Чаша раскололась. Остатки крови пролились сквозь ладони провидца и брызнули на каменный пол. Сопящие безволосые фигуры с серой кожей и в грязных лохмотьях, что когда-то были прекрасными одеждами, поползли по полу, с нетерпеливым поскуливанием слизывая кровь. Выродившиеся существа — все, что осталось от некогда гордой семьи, которая в лучшие времена называла замок Штерниесте домом. Теперь, облаченные в измазанные сажей и грязью разнообразные одеяния своего рода, они кривлялись и лопотали, униженно изображая придворные танцы, дабы развлечь хозяина, или ради пропитания совершали набеги на гробницы предков.

Маннфред фон Карштайн обсосал с пальцев кровь, созерцая осколки чаши. Он взглянул вверх, на тело, чьей аккуратно выпущенной кровью ее наполнил; на покойнике была одежда одного из великих Колледжей магии — Светлого колледжа, Маннфред понял это по цвету. Он собственными пальцами разорвал горло мальчишки и подвесил его за ноги к одной из старых балок, чтобы гуща его жизни стекла в чашу. Для подобного колдовства было не много более действенных ингредиентов, чем кровь мага. Упыри, скуля от нетерпения, выжидающе смотрели на Маннфреда. Тот взмахнул рукой, и они, хором завопив, начали подпрыгивать и рвать тело, словно гончие, набросившиеся на висельника. Маннфред со вздохом запахнул плащ и оставил темницу вместе с ее содержимым своим омерзительным придворным.

«Что ж, разве это не было познавательно? Мир корчится от бури, отчасти сотворенной тобой, а где же ты сам?»

Голос, который он слышал, наблюдая картины в чаше, голос, который он слышал больше столетий, чем хотел бы, говорил с легким презрением. Маннфред тряхнул головой, пытаясь не обращать на него внимания. Тень мелькнула перед его глазами, и нечто — то ли лицо, то ли череп — всплыло в сознании и исчезло, прежде чем он успел вглядеться. «Ну и где же ты? Ты должен быть там, пользоваться моментом. Но не можешь, не так ли?»

— Замолчи, — огрызнулся Маннфред.

«Конрад тоже разговаривал сам с собой. Из его привычек эта, вероятно, относилась к наименее предосудительным, но все же... Мы ведь знаем, как он кончил?»

На этот раз Маннфред не ответил. Голос, конечно, прав. Он — чтоб его... — всегда был прав. Смех эхом отозвался в голове Маннфреда, и тот слегка зарычал. Нет, он не сходил с ума. Безумие для глупцов или слабых рассудком, а он не принадлежал ни к тем, ни к другим. В конце концов, смог бы сумасшедший справиться с тем, что сделал он, да еще и за такое короткое время?

Столетиями он жаждал освободить Сильванию, которая принадлежала ему по праву крови и по праву силы, из-под ярма Империи. И после стольких усилий на протяжении многих жизней он добился своего. Воздух наполнился темными чарами, и нечестивые миазмы въелись во все в пределах провинции. Маннфред вышел на парапет и взглянул в сторону границы со Штирландом, где теперь возвышалась массивная костяная насыпь. Стена окружала его владения, превращая их в бескрайнюю страну-крепость. Стена, что защитит его землю от гибели, ожидавшей весь мир, была результатом долгих приготовлений. Для нее потребовалась кровь девяти весьма особенных личностей, которые даже сейчас наслаждались его гостеприимством, и собрать их всех в одном месте оказалось делом десятков лет. Однако ему это удалось, и, когда он заполучил их, Сильвания стала принадлежать ему и только ему.

«Сказал тигр, сидя в клетке», — насмешливо прошептал голос. И снова был прав. Вотчину Маннфреда, как ни крути, окружала не только его стена.

— Гельт, — пробормотал он.

Имя Архиалхимика и нынешнего Верховного патриарха Колледжей магии стало одним из излюбленных проклятий Маннфреда за месяцы, прошедшие с момента пленения Сильвании. Пока Маннфред сражался с силами, которые во главе с Верховным Теогонистом, Фолькмаром Мрачным, вторглись на его земли, и разыгрывал собственный хитрый замысел, Гельт яростно работал над тем, чтобы провести ритуал, равный задуманному Маннфредом. По крайней мере, так заверяли шпионы.

Маннфред нахмурился. Даже отсюда он чувствовал духовную тяжесть святых предметов, что оградили его землю от остального мира. За много месяцев до объявления об отделении Сильвании от изломанного трупа, которым стала империя Карла Франца, Маннфред отправлял собравшиеся вокруг замка Штерниесте своры упырей на разграбление каждого сильванского храма, усыпальницы и захоронения, где еще оставались какие-то символы благочестия. Он приказал закопать их глубоко в неосвященные могилы и проклятые земли, чтобы пагубная святость не помешала его обновленному раю.

По крайней мере, такую он поставил себе цель. Но Гельт непостижимым образом сумел превратить погребенные символы в стену чистой веры. Любая нежить, будь то вампир, призрак или скромный зомби, которая пыталась пересечь ее, тотчас гибла, о чем на собственном опыте узнали некоторые из его прислужников-вампиров. Маннфред был вынужден признать, что взорвались они весьма впечатляюще. Он не мог не восхититься грубой мощью стены Гельта. Коварной и работавшей только в одном направлении. Нежить могла попасть в Сильванию, но не могла уйти. Идеальная ловушка. Хитрость Гельта заслуживала поздравлений, и Маннфред намеревался его поздравить. Перед тем как убить.

На протяжении месяцев, прошедших с тех пор, как он уничтожил армию Фолькмара, Маннфред изучал каждый том, фолиант, гримуар и свиток папируса в своих владениях, пытаясь найти способ противостоять творению Гельта. Из того, что он пробовал, ничего не сработало. Отчего-то стена веры оказалась куда искуснее и гораздо сильнее, чем он ожидал от человеческой задумки, и бесконечные неудачи терзали его. Да, он хотел отделения Сильвании, но на своих условиях. Оказаться запертым, как дикий зверь, было невыносимо оскорбительно.

Но колдовская клетка Гельта стала не единственной проблемой. Темные порталы появились в неких давно сокрытых местах Сильвании. Оттуда сотнями извергались демоны и отвлекали его внимание от исследований. Последнее подобное нашествие вызвало у Маннфреда желание выяснить, что происходит в остальном мире. Молодого послушника Светлого колледжа, чьей кровью была наполнена чаша, во время попытки Фолькмара очистить Сильванию взяли в плен вместе с дюжиной других людей, включая ополченцев, рыцарей и нескольких своенравных священников.

Знание того, что и прочие земли страдают от внезапных нападений демонов, не подавило его возраставшие опасения. На самом деле оно лишь усилило намерение разрушить стену Гельта и освободить Сильванию. Мир завис на краю могилы, и, как бы ни забавно было за этим наблюдать, Маннфред не собирался отправляться в нее следом. Еще многое предстояло сделать. Но требовались инструменты, а чтобы получить их, нужна была возможность пересечь границу.

«Инструменты для чего, мальчик?» — спросил голос. Нет, не просто «голос». Отрицать не имело смысла. Голос Влада. Маннфред склонился над парапетом, прижался к камню и закрыл глаза. Даже сейчас, спустя столетия после произошедших событий, тень великого и ужасного Влада фон Карштайна нависала над Маннфредом и всеми его делами. В темных углах и на погостах имя Влада по-прежнему произносили шепотом как живые, так и мертвые. Он выжег свое имя на плоти мира, и багровый рубец сохранился до сих пор. Это бесконечно тревожило Маннфреда, и даже радость, что он когда-то испытывал от своей роли в свержении предка, поблекла, оставив мучительную злость, которую он все еще чувствовал.

Он ненавидел Влада и любил его, уважал и презирал. И попытался спасти, хотя сам и продумал его уничтожение. Теперь в наказание за все грехи голос Влада преследовал его. Это началось с того момента, когда Маннфред взялся за свое великое деяние. Влад словно наблюдал из-за плеча, и это ощущение только усиливалось в последующие месяцы. Сначала Маннфреду удавалось не обращать внимания, отгонять заметные краем глаза тени и постоянный едва слышный шепот. Но теперь, когда ему меньше всего нужно было отвлекаться, они проявились. проявился.

«Все еще думаешь, что плетешь паутину по собственному замыслу, сын мой?» — прошипел Влад. Маннфред периферическим зрением мог разглядеть лицо прародителя так же отчетливо, как и свое. «Ты чувствуешь, мальчик? На тебя легло бремя судьбы... Но не твоей». Словно чтобы эта мысль обрела больший вес, Маннфред поймал взглядом собственную тень, и она показалась ему чужой — тенью кого-то огромнее, а еще в тысячу раз ужаснее, чем любой вампир, лорд Сильвании или кто-то другой. Нечто, мерцающее колдовским огнем, будто бы протягивало к нему длинную руку, пытаясь уничтожить. «Ты говоришь об инструментах, но что такое ты сам, а? — промурлыкал Влад. — Кто въедет на тебе через врата мира?»

— Утихни, — прорычал Маннфред, камень парапета раскрошился под его рукой. — Возвращайся в ту дыру, куда сбросили твои останки, старик.

Не дожидаясь неизбежного ответа, Маннфред запахнул плащ, развернулся и не то чтобы сбежал от насмехавшихся над ним голосов и теней, но все же довольно быстро ушел.

По полуразрушенным коридорам он добрался до большого открытого зала на вершине самой южной из башен замка. Когда-то здесь был зал собраний ордена Дракенхофа, братства тамплиеров, посвятившего себя искоренению зла, которое, по их мнению, развратило Сильванию. Маннфреду вспомнилось, как долгими веками Влад с удовольствием охотился на них. Каждые несколько сотен лет рыцари ордена поднимались из могил, меняли облик и возвращались к своим старым пристанищам. Безумие, как слышал Маннфред, — это раз за разом делать одно и то же, ожидая иного результата. Если так, то тамплиеры Дракенхофа были совершенно безумны.

Если Влада устраивало играть с ними, словно кот с мышами, то у Маннфреда не хватало терпения на такую затяжную демонстрацию жестокости. В рыцарях не было никакой нужды, а подобная заноза в бок каждые несколько десятилетий становилась досадной неприятностью, которую он не чувствовал потребности выносить. Вернувшись в Сильванию после губительного правления Конрада, Маннфред немедленно разыскал все убежища, крепости и комтурства ордена и истребил их под корень. Он уничтожал целые семьи, забивая всех — от стариков до младенцев, и оставлял тела висеть вдоль границы Сильвании в назидание прочим. Он ясно давал понять: в отличие от Влада или Конрада, Маннфред не потерпит инакомыслия. Не потерпит на своей земле врагов — ни благородных, ни любых иных. Когда последний рыцарь испустил дух в грязной канаве к югу от Клейберсторфа, Маннфред реформировал орден и передал его тем из своих ставленников, кто находил удовольствие в пародии на рыцарские традиции.

Там, где прежде собирались люди, чтобы обсудить очищение Сильвании, Маннфред хранил инструменты своего окончательного и неизбежного триумфа, как живые, так и иного рода. Упырь в остатках ливреи и доспехах ополченца скорчился у входа в зал, прислонившись к гвизарме, которая знавала и лучшие времена. Маннфред приблизился, и упырь дернулся от испуга и завизжал от резкого взмаха хозяйской руки. Он кинулся открывать тяжелую деревянную дверь. Когда упырь потянул ее и обернулся, что-то вылетело из комнаты и с тошнотворным хрустом ударило тварь в затылок.

Упырь рухнул, его ржавая броня загрохотала по полу. Обломок камня швырнули с такой силой, что тот разнес людоеду череп. Маннфред, скривив губы от раздражения, стряхнул с носка сапога ошметки мозгов.

— Вы закончили? — громко спросил он. — Я могу вернуться позже, если угодно.

В зале царила тишина. Маннфред вздохнул и вошел внутрь. Помещение было огромным и круглым. Ныне, как и большая часть замка, оно пропахло дождем, огнем, кровью и упырями. Но, в отличие от других залов, камни тут переполняла опьяняющая сила, которая будоражила Маннфреда. Только здесь он был свободен от голоса Влада и теней, преследовавших его по пятам.

Помещение освещало множество сделанных из человеческого жира свечей, воткнутых в закутки и в трещины в стенах и полу. Последний был прорезан золочеными бороздками, которые складывались в грубую карту Сильвании, а полукруг из тяжелых каменных аналоев, каждый в форме когтя демона, обозначал самую северную границу провинции. На подставках лежали закованные в цепи гигантские гримуары, и шелест их страниц походил на шепот призраков.

В центре зала стоял постамент с подушкой из человеческой кожи и волос. А на ней покоилась железная Корона Колдовства. Казалось, она пульсировала, словно темный маяк, и Маннфред почувствовал, как в топях его души огромным ящером зашевелилось старое, знакомое желание возложить ее на голову. Корона давила на него злой волей даже сейчас, когда выглядела спящей. Пока ее окружала аура довольства, и за это Маннфред был благодарен. Он отлично знал, какой чудовищный разум выжидал в странно угловатом венце, и не имел желания противопоставлять свою волю жуткому сознанию. Не сейчас, когда он не принял надлежащие меры предосторожности. Возвратившись из Варгравии, Маннфред ненадолго надевал корону, и этого было достаточно, чтобы увериться в том, что она опаснее, чем кажется.

Он так увлекся, изучая корону, что не обернулся, когда в его голову полетел еще один камень. Маннфред не глядя поймал его, раздавил и, подняв руку, позволил каменной пыли просыпаться сквозь пальцы.

— Довольно, — произнес он и посмотрел на стены за аналоями, где в цепях висели девять его узников.

Только вот их оказалось семь. Двое пропали.

Маннфред услышал скрежет металла о камень и резко развернулся. Человек, одетый в некогда золотые, а теперь покрытые сажей, помятые доспехи, украшенные гордыми профилями богини войны Мирмидии, бросился к нему, раскручивая цепь. Рыча тилийские проклятия, храмовник ордена Пылающего Солнца метнул свое импровизированное оружие в лицо Маннфреда. Вампир безотчетно отпрянул, и его едва не сбил с ног тяжелый каменный аналой, который сжимал мужлан в шкурах и смятом нагруднике с изображением свирепого волка — символа Ульрика.

Ударом одной руки Маннфред свалил ульриканина, а другой поймал цепь мирмидианца. Дернул рыцаря к себе и захлестнул цепью его шею. Сбил с ног, а затем наступил между лопатками. Намотав звенья на запястье, Маннфред потянул их вверх, душа человека.

Ульриканин издал воинственный рев и качнулся к вампиру. Сильные руки крепко обхватили грудь Маннфреда. Тот резко откинул голову назад и был вознагражден хрустом костей и криком боли. Маннфред ударил ногой в затылок рыцаря, впечатав того лицом в каменный пол, и тилиец потерял сознание. Затем вампир обернулся, чтобы разделаться с ульриканином.

Огромный человек пошатывался, из его разбитого носа хлестала кровь. Его глаза вспыхнули от ярости, он взревел и бросился на Маннфреда. Тот схватил его за горло и поднял в воздух. Человек тщетно бил вампира по руке, пока Маннфред медленно душил его, лишая сознания. Он позволил поникшему телу упасть на пол и развернулся к остальным семи обитателям зала:

— Что ж, это было весело. Кто-нибудь еще?

Семь пар глаз уставились на него. Маннфред знал, что, если бы взгляды могли убивать, от него бы остался лишь пепел на ветру. Он в упор смотрел на узников, пока все, кроме одного, не отвернулись. Вампир довольно ухмыльнулся и взглянул вверх, на разбитый купол башни, где почерневшие от огня опорные бревна пересеклись друг с другом, словно нити паутины. Через щели в крыше Маннфред мог разглядеть темное небо и звезды. Он пронзительно свистнул, и две огромные сгорбленные фигуры начали выбираться из своего гнезда из дерева и камня.

Чудовища были отвратительной помесью обезьяны, волка и летучей мыши. Маннфред слышал разговоры о том, что варгейст и есть подлинный облик вампира, лишенного всяких попыток притворяться человеком. Этих двоих знали под именем Шварцхафенские дьяволы, которое было и подходящим, и заслуженным. Одна из тварей стискивала в когтях что-то красное и влажное и лениво это грызла, глядя на Маннфреда. Тот отдал монстрам приказ не вмешиваться в попытки пленников сбежать.

Маннфред взял тело упыря за лодыжку и затащил в зал. Варгейсты насторожились, их глаза заблестели от голода. Маннфред вкатил тело в центр начерченной Сильвании и отступил назад. С хищными криками варгейсты бросились на мертвого людоеда. Пленники отвели взгляды от отвращения или страха. Маннфред улыбнулся и принялся восстанавливать двоих мужчин. Их побег впечатлял, но они делали это не в первый раз и не в последний. Вампиру хотелось, чтобы они пытались, терпели неудачу и пытались снова, пока их мужество и воля не изотрутся до одного лишь отчаяния.

Тогда и только тогда они будут годны для его цели.

Взгляд Маннфреда метнулся к единственному нечеловеку среди пленников. Эльфийская принцесса не встречалась с ним глазами, хотя, как он полагал, не от страха, а скорее от презрения. Волна раздражения прокатилась по телу, но Маннфред унял желание наказать пленницу. Вместо этого он подошел к тому, кто — по крайней мере, с точки зрения вампира — был среди всей компании главным трофеем.

— Плохо спится, старик? — произнес Маннфред, опускаясь на корточки рядом с Фолькмаром, Верховным Теогонистом Империи. — Знаешь, ты должен поблагодарить меня. Все вы должны, — сказал он, оглядывая остальных. — Мир, каким вы его знали, уступает место чему-то новому. И совершенно скверному. За пределами Сильвании царят безумие и хаос. Порядок лишь здесь. Но не волнуйтесь, скоро с вашей помощью я очищу мир, и все станет так, как было. Я превращу его в настоящий рай.

— Рай, — прошептал Фолькмар и решительно встретился взглядом с красными глазами Маннфреда. Ослабевший, избитый старик все еще не был сломлен. — Так ты это называешь?

Фолькмар шевельнулся, заставив кандалы загрохотать. Он выглядел так, будто не хотел ничего иного, кроме как с голыми руками броситься на своего похитителя. Из раны на его голове — «подарка» одного из варгейстов — потекли кровь и гной, заливая лицо старика. Маннфред чуял запах болезни, проникшей в Верховного Теогониста и ослаблявшей его еще больше, несмотря на праведную силу, которая удерживала его на ногах.

— Я же не говорил, для кого он будет таковым. — Маннфред плавно поднялся, запахнул плащ и с жестокой улыбкой посмотрел на Фолькмара. — Не волнуйся, старик... Когда я доделаю свой новый мир, ни ты, ни твои друзья его уже не увидят.

Мир умирал.

По словам некоторых, умирал он довольно давно. Но за долгий переход от поля битвы при Куронни Эрикан Вороний Демон пришел к выводу, что теперь-то мир точно на последнем издыхании. Дым от миллиона погребальных костров стелился по ветру не только в Бретоннии, но и в Империи, а смрадом от яда и гнили пропиталось все вокруг. В деревнях и глухих уголках мужчины и женщины шепотом рассказывали истории о двуглавых телятах, которые хныкали, словно младенцы. О птицах, что, кружась над головой, пели странные погребальные песни. О созданиях из лесов и с холмов, ползавших по темным улицам.

Разбушевавшиеся зверолюды и зеленокожие прорубали багровые тропы на окраинах цивилизации, а кошмарные фигуры скользили от глупых звезд к черноте и реву, поселившимся в самом сердце человеческого мира. Великие города сотрясали внезапные, непредсказуемые атаки, а огромные ворота Альтдорфа, Мидденхейма и Нульна заперли и укрепили, словно больше им не суждено было открыться.

Эрикан все это видел, хоть и издалека. После того как они пересекли Серые горы, ему не раз приходилось вступать в бой. И не только с монстрами или орками, но и с людьми, и с созданиями похуже людей. Впрочем, и сам Эрикан был не совсем человеком. Уже довольно давно.

Сердце Эрикана Вороньего Демона перестало биться почти столетие назад, и он частенько скучал по его ритму. Двигаться приходилось только ночью, потому как солнце жгло Эрикана сильнее любого огня. От его дыхания разило мясницкой колодой, и на расстоянии нескольких лиг Эрикан мог расслышать пульс женщины. Раздавить камень и кость ему было так же легко, как ребенку разорвать сухой листок. Он никогда не уставал, не страдал от болезней и не чувствовал страха. И при других обстоятельствах он бы с радостью дал волю своим низменным желаниям, пока земля тонула в безумии. В конце концов, Эрикан был чудовищем, а судя по тому немногому, что он успел увидеть, наступило время чудовищ.

Но он уже не управлял собственной судьбой. Не управлял с той самой ночи, когда бледная женщина прибрала его к рукам и превратила в нечто большее и одновременно нечто меньшее, чем ученик некроманта, которым он был прежде. Поэтому Эрикан шел все дальше и дальше на восток, следуя за темным призывом, что подстегивал его, — через занятые тварями горы, через полыхавшие поля, через леса, где деревья скулили, точно побитые собаки, и хватали его кривыми ветвями.

Лик луны закрыла стая летучих мышей, стремившихся одни боги знают куда. Эрикан заподозрил, что они направлялись в то же место, что и он. Эта мысль не принесла успокоения. Прозвучал призыв, и у него, как у летучих мышей, не осталось выбора, кроме как повиноваться.

— Эрикан? — прервал его размышления хриплый, шамкающий голос.

— Да, Обальд, — со вздохом откликнулся Эрикан.

— Может, во мне просто говорит выпивка, или твои неумело, хоть и заботливо, наложенные припарки подтекают, заставляя меня бредить, но думаю, я умираю, — сказал Обальд Боун, Костяной Отец Брионни.

Он сделал еще один глоток из почти пустой бутылки вина, которую сжимал перебинтованной рукой. Некромант был иссохшим и сморщенным, одни кости в истлевших мехах и штанах из шкур — их, насколько знал Эрикан, никогда не стирали. Обальд лежал на волокуше, сделанной из растянутой кожи и костей мертвых людей с помощью колдовства и грубой силы. Он моргнул и приподнялся на локте:

— Где мы?

— Скоро пересечем границу Сильвании, Обальд, — ответил Эрикан.

Он тащил волокушу, и ремни из высушенной плоти и затвердевших кишок хлестали по его помятой и заляпанной грязью кирасе. Их лошадь пала после одной неприятной истории, сожранная чем-то огромным и голодным, неким созданием, от которого даже Эрикану с трудом удалось избавиться. Он не понял, что это было, но не горел желанием торчать там и разбираться. Чудовища, которых когда-то вытеснили на окраины мира, теперь бродили на воле и хватали любого, до кого могли дотянуться, неважно, съедобного или нет.

— И ты не умираешь.

— Ненавижу спорить, но я мастер искусства некромантии и, думаю, кое-что смыслю в смерти — близкой, телесной или любой другой, — пробормотал Обальд.

Его волокушу устилали пустые бутылки, а от самого старика разило гангреной и спиртным. Ему становилось все хуже и хуже с тех пор, как Эрикан извлек стрелу, которая воткнулась в живот Обальда в последний миг битвы за Куроннь, ровно перед тем, как Зеленый Рыцарь снес голову Маллободу.

В первые несколько недель для страдающего от боли Обальд выглядел неплохо, но рана не заживала, а оба спутника были не из тех, кому обычно рады жрицы Шалльи. Обальд переживал и худшие времена, но теперь казалось, что он, как и весь мир, приближался к своему концу.

Сбросив несколько бутылок, старик опустился на волокушу.

— Эрикан, я когда-нибудь говорил тебе, что и сам родом из Брионни? Славная страна свиноводов.

— Да, — ответил Эрикан.

— Я был фермером, как мой отец и его отец. Свиньи, Эрикан, со свинофермой никогда не ошибешься. — Обальд протянул слабую руку и похлопал по ножнам на бедре Эрикана. — Окаянный клинок тамплиера. Почему ты все еще носишь его?

— Я тамплиер. Тамплиеры носят клинки тамплиеров, Обальд.

— Ты не тамплиер, а мой ученик. Это даже не правильный меч. На него и заклятье не наложено, — проворчал Обальд.

— Зато острый и длинный. И отлично рубит, — ответил Эрикан.

Он не был учеником Обальда, с тех пор как после кровавого поцелуя его приняли в аристократию ночи. От этой мысли Эрикан улыбнулся. По правде говоря, в том, чтобы прятаться в безымянных захоронениях и пожирать несчастных крестьян, маловато аристократизма.

— А где мой могильный клинок? Я хочу свой могильный клинок, — невнятно пробормотал Обальд.

— Твой клинок все еще в теле того парня, чью лошадь мы украли, — ответил Эрикан.

Бегство из Куронни оказалось таким же кровопролитным, как и сама битва. Когда Змей пал, его войска, и живые, и мертвые, были полностью разгромлены. К тому времени из брюха Обальда торчала стрела, и, пока вокруг рассыпались покойники, Эрикану пришлось прорубать путь к свободе.

— Ха! Да, — рассмеялся Обальд, отхаркивая мокроту, — выражение лица этого поганого выродка было бесценным зрелищем. Думал небось, что доспехи его спасут? О нет, мой мальчик. Меч мертвеца разрежет что угодно, даже изысканные латы. — Старик раскачивался на волокуше, пока кашель не задушил его смех.

— Так ты меня учил, — сказал Эрикан.

— Да, а разве нет? — обернулся Обальд. — Ты был моим лучшим учеником, Эрикан. Жаль, что тебе пришлось уйти и получить укус от этой ведьмы фон Карштайн.

— Она ведь не ведьма, Обальд.

— Тогда потаскуха, — огрызнулся Обальд. — Она тот еще пирожок, Эрикан. — Он рыгнул. — Я бы сейчас разделался с пирожком. Таким вкусным, из Нульна.

— Мы все еще говорим о женщинах? — уточнил Эрикан.

— Они кладут варенье, настоящее варенье, прямо в тесто. Никаких опилок и говяжьего жира, как в Альтдорфе, — произнес Обальд, размахивая руками для большей выразительности.

— Да, хорошо, — сказал Эрикан. Он покачал головой. — Уверен, мы сможем найти тебе пирог в Сильвании, Обальд.

— Нет, просто оставь меня умирать здесь, Эрикан. Все в порядке. Для человека, носящего столько костей, мне до странности утешительна идея смертности. — Он взмахнул бутылкой, которую держал, расплескав большую часть содержимого на лицо и жидкую бороду. — Кости, кости, Костяной Отец. Не могу поверить, что ты позволял мне так себя называть. Костяной Отец… Что это вообще значит? Другие некроманты, наверное, смеялись надо мной.

На мгновение он замолчал, и Эрикан почти понадеялся, что старик уснул. Но затем Обальд хмыкнул и произнес:

— Ну хотя бы мы им показали, да, Эрикан? Этим проклятым дворянам и их коварной госпоже.

После того как герцоги Каркассона, Лионесса и Артуа признали незаконнорожденного отпрыска короля Луана, Обальд и горстка других некромантов стеклись под змеиное знамя Маллобода и подняли легионы мертвецов на марш бок о бок с опальными рыцарями армии Змея. Но Обальд и его собратья были пустяком по сравнению с реальной силой, стоявшей за притязаниями Маллобода на трон, — древним личем, известным как Архан Черный.

Эрикан не мог сказать, почему Архан решил помогать Маллободу. Возможно, у него были на то собственные причины, как и у Обальда с Эриканом. И с личем на своей стороне они поставили Бретоннию на колени. В битве при Кенеле Эрикан с удовольствием увидел, как Змей швырнул изломанное тело отца в грязь. После смерти короля Луана южные провинции пали одна за другой, но затем Змей бросил взгляд на север, на Куроннь.

Тогда все и пошло не так. Маллобод лишился головы, Архан исчез, и...

— Мы проиграли, — произнес Эрикан.

Обальд скрипуче усмехнулся:

— Мы всегда проигрываем, Эрикан. Так все устроено. Победителей нет, кроме смерти и Темных Богов. Этому я тебя тоже учил.

Эрикан раздраженно прошипел:

— Ты многому меня учил, старик. И ты выживешь, чтобы научить еще большему, если перестанешь утомлять себя.

— Нет, не думаю. — Обальд закашлял. — Ты можешь учуять это во мне. Знаю, что можешь, мальчик. Со мной покончено. Длинный лук отлично уравнивает шансы на поле боя. Я выжил всего лишь назло. Но теперь устал, а злость у меня закончилась.

Он снова закашлялся, и Эрикан почуял запах свежей крови. Трясясь и захлебываясь, Обальд изгибался на волокуше. Эрикан остановился и освободил себя от ремней. Он опустился рядом со своим старым наставником и положил ладонь на его дрожащую спину.

Обальд всегда выглядел древним, но теперь казался слабым и дряхлым. Эрикан знал: старик прав. Стрела нанесла его внутренностям слишком много вреда. То, что он пережил путь через Серые горы и по провинциям Империи, объяснялось скорее упрямством, а не чем-либо еще. Когда они достигли Штирланда, Обальд уже не был способен ехать верхом, ему и сидеть-то прямо едва удавалось. Он умирал, и Эрикан ничего не мог поделать.

Нет, это была неправда. Один способ остался. Эрикан поднес запястье старика к губам, открыл рот, обнажив длинные изогнутые клыки, и приготовился погрузить их в кожу.

Но замер, когда увидел, что Обальд наблюдает за ним. Кровь и слюна налипли на бороде старика переливчатой паутиной. Обальд улыбнулся, показав полный гниющих зубов рот, и погладил ученика по щеке.

— Нет нужды пачкать себя кровью, Эрикан. Моя старая туша все равно бы этого не перенесла.

Эрикан опустил его руку. Обальд откинулся на волокушу.

— Ты был хорошим другом, Эрикан. Для хищного, ненадежного ночного демона, я имею в виду, — прохрипел некромант. — Но как дождь впитывается в землю, а река впадает в море, так и у всего есть свой конец.

— Стриганские пословицы, — пробормотал Эрикан. — Теперь я уверен, что ты умираешь. — Он сидел на корточках и наблюдал, как борется за каждый вздох последний, кто связывал его с прошлой, смертной жизнью. — Но знаешь ведь, что тебе необязательно. Просто ты упрямый и злобный.

— Я весь свой жалкий век был упрямым и злобным, мальчик, — прохрипел Обальд. — Сражался, гневался и сбегал куда больше лет, чем ты. Я видел расцвет и падение Кеммлера, видел Мусильон во всей его чумной славе, посещал тайные развалины Моргхейма, где танцуют и улюлюкают стригои. — Взгляд старика опустел. — Я сражался, сражался и сражался, а теперь, думаю, довольно. — Дрожащие морщинистые пальцы нащупали запястье Эрикана. — Полагаю, это разумный выбор, учитывая то, что грядет.

Стекленевшие глаза наставника искали лицо Эрикана.

— Всегда уходи до прилива — мой тебе совет.

Его голос стал едва слышным шепотом. Эрикан наклонился ближе.

— Я скучаю по своим свиньям, — произнес Обальд.

С тихим кряхтением его лицо расслабилось, и какая бы темная сила ни наполняла некроманта, она растворилась среди неторопливо ползущих туч. Эрикан смотрел на Обальда. Он надеялся, что старик доберется до Сильвании. Покинув Куроннь, они разузнали, что и другие оставшиеся в живых отправлялись туда, какой-то суровый призыв влек их, заставляя перебираться через горы. Поговаривали о стенах из костей и о независимом государстве мертвецов, которым управляла аристократия ночи. Даже доходили слухи, что именно туда направились войска Архана.

Эрикан полагал, что они наблюдали начало чего-то. Обальд между приступами кашля насмехался над его идеей, но Эрикан чувствовал это черной гниющей пустотой своих костей. Дым в воздухе, кровь в воде и ветер несли обещание смерти. Это все, о чем он мечтал с тех пор, как его родители кричали в пламени, еще чувствуя вкус мертвечины на языках. Отблеск этого он видел, когда Обальд спас его, темной магией освежевав похитителей. В тех черных огнях, которые легко, словно нож мясника, отделяли мясо от костей, Эрикан увидел гибель всего. Конец боли, голода и раздоров.

И вот мечта сбывалась — мир умирал, и Эрикан Вороний Демон собирался пройти этот путь до конца. Но он надеялся, что Обальд будет рядом. Разве старик этого не заслужил? А он просто стал еще одним трупом.

По крайней мере, он был свободен, а Эрикан по-прежнему оставался пленником мира.

Эрикан небрежно стряхнул пальцы старика со своего запястья и встал. Он положил руку на эфес своего клинка и будничным тоном произнес:

— Он умер.

— Я знаю, — ответил женский голос. — Он должен был умереть много лет назад. И так бы и случилось, не трать ты свое время на то, чтобы не позволить его морщинистому старому трупу превратиться в отбивную.

— Он вырастил меня. Приютил, хотя любой другой сжег бы вместе с остальной родней за преступный способ выживать. — Эрикан обернулся к новоприбывшей, его пальцы сжались на рукояти меча и плавно потянули клинок из ножен. — Он помог мне стать тем, кто я сейчас есть.

В болезненном сиянии луны бледная плоть женщины, казалось, излучала потусторонний свет. Ее вычурные черные доспехи были украшены золотом и красным шелком. Оттенок шелка подходил к огненным локонам, уложенным в стиле, что вышел из моды три столетия назад. Взгляд агатовых глаз встретился с его взглядом, когда она протянула руку и мягко отодвинула его меч.

— Мне приятнее думать, что я тоже в этом поучаствовала, Эрикан.

Он опустил клинок.

— Почему ты здесь, Элиза?

— По той же причине, что и ты, полагаю.

Эрикан вонзил лезвие меча в глинистую землю и положил ладони на крестовину.

— Сильвания, — просто сказал он.

Элиза фон Карштайн склонила голову. Багряный локон выбился из прически и покачивался перед ее лицом, пока она не отбросила его в сторону. Эрикан почувствовал прилив желания, но заставил его утихнуть. Прошлое умерло и похоронено.

— Я ощутила зов. — Она подняла взгляд к луне. — Бьет черный колокол Штерниесте, тамплиеров ордена Дракенхофа призывают на войну.

Эрикан посмотрел на навершие своего клинка, на вырезанную там красную летучую мышь. Символ фон Карштайнов и тамплиеров Дракенхофа. Эрикан прикрыл его ладонью.

— И с кем мы будем воевать?

Элиза грустно улыбнулась и произнесла:

— Со всеми. Пойдем, у меня есть лишняя лошадь.

— Ты привела ее для меня?

Элиза не ответила. Эрикан последовал за ней. Он оставил труп Обальда той судьбе, которая была ему уготована. Упрямый дух старика исчез, тело превратилось всего лишь в остывавшее мясо, а Эрикан уже давно утратил вкус к таким протухшим останкам.

— Значит, мы все собираемся? — спросил Эрикан, следуя за женщиной к тихой рощице, где две красноглазые черные лошади били копытами о землю в нетерпеливом ожидании.

Бессмертные, бездыханные и безжалостные скакуны из конюшен замка Дракенхоф не имели себе равных в известном мире, за исключением, возможно, жеребцов Ултуана. Эрикан взял за уздечку ту лошадь, на которую указала Элиза, и, бормоча какие-то звуки, погладил зверя. Даже после перерождения у Эрикана сохранилось умение ладить с животными. В компании огромных лохматых волков, которых Обальд вытаскивал из их лесных могил, он охотился под лунным светом. Эрикан подумал, что день, когда наставник научил его призывать зверей, больше прочих напоминал истинное счастье.

— Все, кто по-прежнему держится и верен своей клятве, — сказала Элиза. — Я приехала с несколькими из них. Мы решили отправиться в путь вместе.

— Почему? — спросил Эрикан.

— Почему бы и нет? — через мгновение отозвалась Элиза, забравшись в седло. — Разве не так должно поступать внутреннему кругу? Я увидела твои следы и решила узнать, не будет ли тебе интересно присоединиться. В конце концов, ты один из нас.

— Не припомню, чтобы ты спрашивала, хочу ли я этого, — тихо произнес он.

Элиза пришпорила лошадь и поскакала прочь. Эрикан поколебался, но затем все же забрался в седло и последовал за ней. Он не мог не задуматься о том, что так оно всегда и было — Элиза звала, а он шел. Эрикан наблюдал за ее ездой — изящная фигура склонилась к шее зверя, доспехи поблескивали в лунном свете. Она была прекрасна, ужасна и неумолима, словно смерть в обличии женщины. Эрикан полагал, что есть способы и похуже провести вечность.

Элиза привела его к высоким курганам и корявым деревьям, которыми заросли холмы и долины к западу от границы со Штирландом. Самые разные развалины — наследие столетий вражды — усеивали эти края. Разбитые ветряные мельницы и осевшие резиденции возвышались над распотрошенными останками приграничных фортов и уединенных хуторов. Одни были старыми, другие — более свежими, но все их постигла одинаковая участь. Здесь находилась ничейная земля между провинциями живых и мертвых, хотя ничего от первых не могло сохраниться на ней надолго.

Когда всадники оставили позади деревья и льнувший к ним туман, Эрикан натянул поводья, пораженный видом костяного сооружения вдалеке, которое возвышалось над землями, устремляясь к небесам. Оно было намного больше, чем утверждали слухи. Не крепостной вал, а скорее новорожденный горный хребет. Только величайшие из гигантов сумели бы вскарабкаться на него.

— Зубы Нагаша, — прошипел Вороний Демон, — Я слышал, что ему удалось, но не ожидал, что это окажется правдой.

Ощущение конца, которое посещало его раньше, ощущение грядущей развязки и последних дней нахлынуло сильнее, чем когда-либо. Сильвания всегда казалась неизменной — гноящаяся рана, которая не заживала, но и хуже не становилась. А теперь, теперь она наконец была готова убивать. Эрикану хотелось одновременно засмеяться и завыть, но он сдержался.

— Да, — бросила через плечо Элиза, — Маннфред отделился от Империи. Время, когда мы скрывались в тени, прошло.

То, как прозвучали ее слова, заставляло гадать, вполне ли она счастлива. Большинство им подобных по своей природе было консервативно. Бессмертие приносило с собой страх перемен и желание заставить мир замереть на месте. Эрикан ничего подобного не чувствовал. Если ты родился в нищете, а рос среди трупов, немного перемен — это даже неплохо.

Эрикан пришпорил лошадь.

— Неудивительно, что зазвучали колокола. Если он проделал все это, ему понадобится столько наших, сколько он сможет заполучить.

Такая мысль не утешала. По большому счету, вампиры могли ладить, если на то была причина. Но неизбежные междоусобицы и вызовы на дуэль ради статуса обещали стать утомительными, если не откровенно фатальными.

Элиза не ответила.

Они проскакали галопом всю ночь, выносливость их лошадей никогда не давала сбоев. Эрикан не раз замечал далекие костры и чуял запах людской крови. Армии Империи пришли в движение, но куда они направляются, ему было неизвестно. Осаждают Сильванию? Или слухи о вторжении с севера оказались правдой? И поэтому Маннфред решил именно сейчас сделать столь смелое заявление о намерениях?

Такие мысли гремели в голове Эрикана, пока Элиза вела его к руинам рядом с костяной твердыней. Он подумал, что это место далеко ото всех костров, которые усеивали тьму, и когда-то было сторожевой башней. Теперь она превратилась лишь в осыпавшиеся, почерневшие от огня камни, заросшие сорной травой и мхом. Пока Эрикан спускался с лошади и отводил ее к остальным скакунам, привязанным к виселице, он заметил в развалинах троих мужчин. Элиза подвела Эрикана к бывшей башне, и он, нырнув в разрушенную арку, вежливо кивнул остальным присутствующим. Другого света, кроме лунного, не было, потому что его им и не требовалось.

— Что здесь делает? — прорычал один из мужчин, положив пальцы на рукоять тяжелого меча, висевшего у него на поясе.

Эрикан держал ладони от своего клинка на приличном расстоянии.

— То же, что и ты, Анарк, — ответил он.

Элиза подошла ко второму вампиру сбоку и накрыла его кисть своей, словно хотела не дать ему выхватить меч.

Анарк фон Карштайн был крупным мужчиной, куда крупнее Эрикана, с военной выправкой и в черных доспехах, составленных из зазубренных пластин и резких, острых изгибов. Судя по вмятинам и царапинам, доспехи повидали немало сражений на своем веку. Последнее, о чем слышал Эрикан, — Анарк во главе армии мертвецов воевал в Пограничных княжествах от имени то одного мелкого правителя, то другого.

Элиза наклонилась к Анарку и зашептала ему на ухо. Тот заметно успокоился. Эрикан вспомнил, что она всегда знала, с какой стороны подойти к другим вампирам. А затем — что, как и сам Эрикан, Анарк был учеником дуайены из Красного Аббатства, ему даже позволили взять фамилию фон Карштайн, чего Вороний Демон, скорее всего, никогда не добьется. По правде говоря, он этого и не желал. У него было собственное имя, и оно его устраивало. Вот почему, думал он, Элиза в конце концов к нему и охладела. Она предложила свою фамилию, а он отказался. И она нашла себе другого сына крови, любовника и защитника. А Эрикан ушел.

Он отвернулся от них и встретился взглядом с красными глазами еще одного фон Карштайна.

— Маркос, — кивнув, произнес Эрикан.

Резкие черты лица и зализанные назад волосы делали Маркоса невероятно похожим на горностая. Если Анарк брал грубой силой, то Маркос был более коварен. Он обладал способностями к колдовству, с которыми мало кто мог соперничать, и языком, подобным укусу гадюки.

— Вороний Демон, не думал увидеть тебя снова, — произнес Маркос. — Надеюсь, ты знаком с графом Никтолосом?

Он указал на третьего вампира, который так же, как Анарк с Маркосом, был одет в тяжелые доспехи. Никтолос носил монокль по моде аристократов Альтдорфа, а его ухмылка тянулась от уха до уха самым неприятным образом. В отличие от Анарка и Маркоса, его плоть имела цвет мятой сливы, то ли она раскраснелась от недавней трапезы, то ли просто была пестрой от могильной гнили. Такое иногда случалось, если кровавый поцелуй не провели должным образом.

— Граф. — Эрикан слегка поклонился.

Он слышал об этом вампире. Когда-то в старые недобрые времена тот был графом Варгравии, до того как ее взял штурмом Конрад. Никтолос улыбнулся, демонстрируя больше похожих на иглы зубов, чем, по мнению Эрикана, полагалось любому уважающему себя вампиру. Если граф принадлежал к потомству Конрада, то зубы и странный цвет кожи были, вероятно, наименьшими из его проблем.

— Он вежлив. Мне уже нравится, — прохрипел Никтолос.

— Не слишком привязывайся, — бросил Анарк. — Он не задержится надолго. У Эрикана кишка тонка для войны. Я имею в виду настоящую войну. Не те мелкие стычки, что происходят к западу от Серых гор.

Эрикан спокойно встретился взглядом с красными глазами Анарка. Этот, как всегда, пытался поддеть. Только вот почему Анарк ненавидел его так сильно, Эрикан понять не мог. Он ведь не представлял для Анарка угрозы. Эрикан попытался встретиться взглядом с Элизой, но ее внимание было приковано к любовнику. «Нет, — подумал он, — как бы сильно мне ни хотелось иного, но я ни в каком отношении не представляю опасности для Анарка».

— Надеюсь, вы не меня ждали, — обратился Вороний Демон к Маркосу, игнорируя Анарка.

— Нет, мы ждали... А! Заговори о дьяволе, и он появится, — сказал Маркос, поглядев вверх.

Воздух заколебался от стремительных движений огромных крыльев, что-то тяжелое спикировало на вершину руин, и вокруг разлилось зловоние. Когда новоприбывший начал спускаться, цепляясь, словно ящерица, за древние камни, вниз посыпались булыжники.

— Ты опаздываешь, Альберахт! — крикнул Маркос.

Мохнатое тело новоприбывшего на мгновение свесилось с разрушенной стены, а затем спикировало. Эрикан отшатнулся, когда Альберахт Никтус поднялся в полный рост. Существо, известное в некоторых кругах как Жнец Дракенхофа, осторожно поймало Эрикана за затылок крючковатым когтем. Вороний Демон не сопротивлялся, когда чудовищный вампир притянул его ближе.

— Привет, мальчик, — прогрохотал Альберахт.

Его лицо было вполне человеческим, хотя и ужасно растянутым на неровном, уродливом черепе, но обрюзгшее тело казалось отвратительной смесью летучей мыши, обезьяны и волка. Брони на нем было мало, а оружия он не носил вовсе. Видавший вампира в деле Эрикан знал, что оно тому и не нужно. Благодаря длинным когтям и мощным мышцам Альберахт представлял такую же опасность, как любой тяжеловооруженный рыцарь.

— Господин Никтус, — приветствовал его Эрикан, стараясь не встречаться глазами со звериным взглядом вампира.

Альберахт был непредсказуемым даже для вампира. Каждый раз, когда Эрикан видел его, тот становился все менее и менее похожим на человека. Иногда Вороний Демон размышлял, не такая ли судьба ждет его самого по прошествии долгой череды веков. Иные вампиры не менялись, навсегда застыв в своем последнем мгновении. Но другие начинали упиваться кровавыми бойнями и утрачивали ту немногую человечность, что в них оставалась.

— Он говорит «господин», — прорычал Альберахт, его лицо растянулось в пародии на улыбку. — Какое почтение к старому воину. Видите, как он меня уважает? — Улыбка исчезла. — Почему бы другим не последовать этому примеру?

Он обернулся к остальным. Зачавкал своими длинными клыками, и из его пасти начала сочиться кровавая слюна.

— Разве не я Великий магистр нашего ордена? Может, мне сломать вас на алтаре послушания?

Остальные отпрянули, когда, отпустив Эрикана, Альберахт повернулся к ним. Огромные крылья его расправились, глаза горели безумием. От него разило жестокостью и бешенством, и Эрикан отстранился подальше. В ярости Альберахт был вполне способен убить любого из них.

— Уже столетия нет, старый, — спокойно сказала Элиза. — Ты же помнишь? Ты передал свой пост и свою ношу Томасу.

Она протянула руку и погладила мохнатую шкуру Альберахта, словно унимая норовистого жеребца. Эрикан напрягся. Если Альберахт навредит ей, придется действовать очень быстро. Анарк сжал свой клинок и, поймав взгляд Эрикана, кивнул. Какую бы неприязнь они ни питали друг к другу, ни одному не хотелось увидеть, как Элизе причинят вред.

— Томасу? — проворчал Альберахт и сложил крылья. — Да, Томас. Хороший мальчик. Для фон Карштайна. — Он встряхнулся, словно пробудившись от кошмара, и погладил Элизу по голове так, как усталый дед мог погладить внучку. — Я слышал колокола.

— И все мы слышали, старый зверь, — сказал Маркос. — Нас призывают в Штерниесте.

— Тогда почему мы здесь? — спросил Альберахт. — Граница вон, в нескольких шагах.

— Ну, например, из-за проклятой гигантской стены из костей, — пояснил граф Никтолос, перенеся вес тела. — Нам придется оставить лошадей.

— Нет, не придется, — сказала Элиза и посмотрела на Маркоса. — Кузен?

— Ах, это от меня зависит? И с каких пор ты стала главной? — поинтересовался Маркос, но поднял руки, сдаваясь, когда на него категоричными взглядами уставились Анарк и Альберахт. — Ладно, хорошо, согласен. Я доставлю нас старомодным способом. Хитрость, ты зовешься: Элиза. Встаньте друг за другом, почтенные, и Эрикан, конечно, тоже. Отправляемся домой.

К тому времени, как они достигли подножия твердыни, над вершинами холмов уже поднялся рассвет. Слабое алое зарево омывало бледные костяные уступы, и Эрикан искал какой-нибудь признак входа, но, пока всадники скакали вдоль подножия твердыни, так ничего и не увидел.

— Как мы туда попадем? Ворот нет, — крикнул он Маркосу.

Вампир оглянулся на него и рассмеялся:

— Кому нужны ворота?

Маркос дернул поводья, заставляя лошадь встать на дыбы, и вытянул руку. Он проревел несколько отрывистых слов, и его растопыренные пальцы на мгновение засверкали темным огнем. Сгусток энергии вырвался из ладони и врезался в костяную твердыню, раскалывая и дробя ее.

— Господин Никтус, будьте любезны!

Над головами послышался пронзительный крик — Альберахт спикировал вниз, устремляясь к месту магического удара. Гигантский вампир врезался в стену и с грохотом пробил ее. Еще до того, как улеглась пыль, Маркос пришпорил лошадь, и Эрикан и остальные поскакали вслед за ним. Пока они мчались сквозь пролом, стена с жутким хрустом начала восстанавливаться. И было еще кое-что — всадников окружил колдовской свет, и Эрикан почувствовал, будто кто-то проделывает горящую дыру в его животе. Он услышал вздох Элизы, следом громкие проклятия графа Никтолоса и увидел, что всех на мгновение залило магическим огнем. Затем всадники оказались с другой стороны стены, и чувство исчезло.

В первую очередь Эрикан отметил темное небо. Затем — унылые, мерные удары далеких колоколов.

— Колокола Штерниесте, — пробормотал Альберахт, стряхивая с плеч осколки кости. — Думал, больше не услышу их прекрасную песню.

— И я, — тихо произнес Маркос.

Эрикан заметил, что тот смотрит на стену, и поинтересовался:

— Что случилось?

Где-то среди густых угольно-черных туч, от которых задыхались небеса, прогрохотал гром. Вдали над холмами сверкнула молния. Эрикан ощутил себя очарованным и полным сил.

— Ты что-нибудь почувствовал? Когда мы пересекали границу? — спросил Маркос.

— Почувствовал. А ты?

— О да, — проворчал Маркос, на секунду его глаза сузились, а затем он с рычанием встряхнулся. — Нам нужно отправляться. Если звонят колокола, значит, Маннфред должен быть в Штерниесте. Как и Томас со всеми остальными.

Теперь они ехали медленнее. Сильвания выглядела так же, как Эрикан помнил по своему последнему краткому визиту. Тогда он был рядом с Элизой, изучал повадки их родичей, и она привела его в Штерниесте на сбор ордена Дракенхофа. Элиза выступала от его имени, а Альберахт приветствовал его в ордене с внушающей ужас сердечностью. Старый монстр хорошо выполнял обязанности Великого магистра, в известной степени. Эрикан взглянул на летевшего над их головами Никтуса и почувствовал укол того, что можно было бы назвать печалью.

Всадники добирались до замка старыми, известными их роду тропами. Проезжали уединенные деревни и заставы, обитатели которых старались разогнать вездесущую тьму факелами на столбах и фонарями, прикованными к стенам. В Сильвании по-прежнему теплилась какая-то жизнь, хотя Эрикану не хотелось гадать, как долго она продержится. Большинству вампиров пищи нужно было совсем немного, впрочем, это большинство владело собой хуже, чем лисы в курятнике. Эрикан понимал, что многие из увиденных ими деревушек не выстоят и недели.

Всадники скакали через становища кочевников-стриган, и бессмертные кони вампиров мчали по темной тропе, заставляя своры упырей убираться со своего пути. Время от времени их нагоняли волки, визгливые летучие мыши и другие, куда более неприятные создания. До Эрикана доходили слухи о том, что Маннфред, вернувшись в проклятую провинцию и приступив к укрощению Сильвании, распахнул склепы замка Дракенхоф и выпустил всех отвратительных существ, которых когда-либо предавал земле Влад. Все направлялись на восток, к замку Штерниесте. Казалось, что каждую темную душу притягивало к той далекой резиденции, словно осколки металла к магнитному железняку.

Замок походил на цепкую когтистую лапу, три его изогнутые башни яростно тянулись к луне. Даже издалека обветшавшая цитадель выглядела великолепно. Настоящий шедевр инженерной мысли, который в свое время унес треть жизней тех, кто был занят на его строительстве, и их истерзанные души по-прежнему льнули к мокрым от дождя камням. Замок стоял посреди открытого пространства, будто бросая вызов тем, кто решил бы попытаться его завоевать, и Эрикан мог догадаться, почему Маннфред выбрал именно Штерниесте, который не только впечатлял, как и положено цитаделям, но еще и располагался ровно на основном пути через Сильванию. Любым захватчикам, избравшим традиционные маршруты, пришлось бы взять его, прежде чем сделать что-нибудь еще. Не форт Оберштир или замок Дракенхоф, а именно Штерниесте был краеугольным камнем провинции.

Кроме того, Штерниесте возвышался над холмистой равниной. Все холмы были колоссальными каменными курганами ушедших эпох. В них могли лежать сотни мертвецов, а мог лишь один, но, независимо от числа обитателей, каждый земляной свод и даже иссохшая, желтая трава на нем пульсировали темной силой. И все до единого курганы были вскрыты. Пока всадники скакали через море могильников, Эрикан чувствовал, как шевелятся древние мертвецы, растревоженные недолгим присутствием вампиров.

Они миновали земляные валы, которые воздвигала армия недавно умерших. Рыцари-зомби в разбитых доспехах напряженно трудились среди слякоти и грязи рядом с такими же мертвыми стрелками и ополченцами, возводя заграждения и устанавливая тяжелые колья. Хозяин Штерниесте готовил свои владения к осадному положению.

Анарк взял на себя инициативу и провел их к главным воротам замка. Герса была поднята, ворота не заперты и распахнуты. Стражников не наблюдалось, впрочем, требовались ли они в цитадели мертвецов?

Когда всадники с цоканьем въехали на широкий внутренний двор, стая ворон бросила пировать телами, находившимися в подвешенных клетках, что украшали стены замка, и с криками взмыла ввысь. Повсюду грудами, словно брошенное оружие, лежали гнившие трупы, их тоже саванами покрывали вздорные крылатые падальщики.

— Очаровательно, — произнес Маркос, выпрыгивая из седла. — Похоже на рай всем, кроме того, что ничем.

— Тише, — пробормотала Элиза и постучала по виску. — Разве ты не ощущаешь, кузен? Разве ты не чувствуешь его? Он наблюдает за нами.

— Кто? — спросил Эрикан, хотя, как и любой из них, знал ответ.

Он ощущал присутствие чужого разума, который тайком копался в его собственном, выведывая мысли и изучая чувства.

— А кто же еще? Добро пожаловать в Сильванию, сородичи мои! — раздался голос, когда, скрипя давно проржавевшими петлями, распахнулись наружные двери главной башни.

Показались двое открывших створки гигантских упырей — огромные и заплывшие жиром, размером с троих своих меньших собратьев каждый, в цепях и с ржавыми коровьими колокольчиками. Прикованные к дверям твари заверещали и взревели, когда отряд фигур в доспехах прошагал между ними навстречу новоприбывшим.

— Посмотрите-ка, кого наконец притащил лютоволк. Элиза, Маркос и... остальные. Замечательно, и кстати, все вы опоздали. Я ждал вас на несколько дней раньше, — приближаясь, произнес Томас фон Карштайн.

Нынешний Великий магистр ордена тамплиеров Дракенхофа выглядел почти так же, как и в последний раз, когда Эрикан видел его. Довольно привлекательный при жизни, за столетия существования после смерти он превратился в создание холодной, безупречной красоты. Воины, что его сопровождали, были сделаны из одного теста — кровавые рыцари, тамплиеры ордена Дракенхоф, воевавшие на тысячах полей сражений. Каждый из них был умелым бойцом, более чем достойным противником для любого человека или зверя. Эрикан знал среди них одного или двух и любезно им кивнул. Те осторожно ответили тем же — благодаря Элизе Вороньего Демона почти сразу ввели во внутренний круг ордена, а Томас был среди тех, кого несколько рассердило ее, по их мнению, безрассудство.

— Добро пожаловать в замок Штерниесте, где посеяны семена нашего вечного проклятия, — продолжал Томас, простирая руки в насмешливом приветствии.

— Весьма поэтично, кузен. Но я, к примеру, был проклят очень давно, — ответил Маркос.

Томас жестко рассмеялся.

— Боюсь, это иное. — Он нахмурился. — Мы в западне.

— Что ты имеешь в виду? Объяснись, — потребовал Анарк.

Томас скривился.

— Нужно ли? Вы ведь почувствовали, когда пересекали границу? Ту нелепую дрожь? — Он посмотрел на Анарка. — Мы заперты здесь, в Сильвании. И не можем пересекать границы благодаря колдовству наших врагов — или, скорее, врагов Маннфреда.

— Лорда Маннфреда, ты имеешь в виду, — поправила Элиза.

— Да, да. — Томас пренебрежительно махнул рукой. — Лорд Маннфред в своей бесконечной мудрости решил открыто заявить об отделении нашей прекрасной родины от Империи. Реакция была соответствующей. — Он засмеялся. — Похоже, они заперли дверь после нашего ухода. — Смех все разрастался, превращаясь в полный яда хохот, Томас встряхнул головой и посмотрел на своих собеседников. — Тем не менее я рад вас видеть. По крайней мере, следующие тысячелетия проведу в хорошей компании.

— Мы единственные, кто приехал? — прогрохотал Альберахт. — Где другие? Где остальные члены внутреннего круга? Где мой старый друг Виктрос фон Кригер? Где Воющие Братья и Смотритель Трупного Ручья?

— Возможно, кое-кто из нас был достаточно умен, чтобы побежать в другую сторону, — пробормотал Маркос.

Томас отрывисто рассмеялся.

— Виктрос мертв, убит при попытке пробить проклятое колдовство, что нас удерживает. Что до остальных, то я не знаю. А знаю, что Маннфред хотел видеть нас — вас, — как только вы появитесь. И делался все нетерпеливее. — Он улыбнулся. — Похоже, когда мы будем его правой рукой, все покатится, как в старые деньки. А что именно мы станем делать, ограниченные этим очаровательным садом земных наслаждений, только обсуждается. Пойдемте.

Томас повернулся и зашагал по мосту. Эрикан и остальные посмотрели друг на друга, а затем последовали за своим Великим магистром сквозь темные врата.

Замок гудел, словно осиное гнездо. Скелеты в доспехах и цветах гвардии Дракенхофа маршировали туда и обратно в пародии на муштровку, которой занимались при жизни. Разных размеров летучие мыши цеплялись за потолки и стены, наполняя воздух тихим писком. Упыри рыскали по иссохшим землям, а вожаки их стай дрались, пытаясь доказать свое превосходство. Мертвецы десятка столетий, пробужденные и готовые к войне, стояли, безмолвно ожидая приказа выступать.

Помимо всего прочего, вампиров здесь собралось больше, чем Эрикан когда-либо видел в одном месте. Фон Карштайны, а также ламии в изысканных нарядах, Кровавые Драконы в алых доспехах, похожие на горгулий стригои. Впервые за столетия замок Штерниесте бурлил голосами и интригами. Вампиры собирались в укромных уголках и открытых залах, потягивали кровь из изящных бокалов или кормились несчастными мужчинами и женщинами, которых по приказу Маннфреда захватили в последних не покинутых еще деревнях и приволокли в Штерниесте в качестве провианта для росшей толпы хищников. Вампиры тихо беседовали небольшими компаниями или подчеркнуто игнорировали друг друга. Устраивали дуэли в садах и строили козни в кулуарах.

Никто не пытался помешать Томасу и его спутникам. Все знали, кто такие тамплиеры Дракенхофа, и уступали им дорогу — даже наследники Кровавой Крепости, глядевшие так, как мог бы волк смотреть на соперника из другой стаи. Ни у кого пока не появилось соблазна испытать удачу и поспорить с Томасом. Но долго это не протянется. Эрикан чувствовал в воздухе запах недовольства. Вампиры по самой природе своей кипели желанием главенствовать, а чужая власть над ними их только распаляла.

Томас вел спутников через замок, по витым каменным лестницам и сырым коридорам, где сквозь проломы в стенах влетали стылый воздух и твари похуже холода. Призрачные рыцари беззвучно скакали мимо, а ведьмы с воплями устремлялись вверх, но все они направлялись в ту же сторону, что и тамплиеры-вампиры. Именно там, на колокольне Штерниесте били большие черные колокола, призывая мертвецов к хозяину. Звук походил на скрип крышки гроба и стук в дверь усыпальницы. В нем был хруст костей и влажный шлепок рвущейся плоти. Все мертвецы чувствовали этот звук спинным мозгом.

Возле узкой лестницы, ведущей на колокольню, воины Томаса отстали. Встреча явно предназначалась только для внутреннего круга. Пока они поднимались, Эрикан ощутил укол сомнения, и другие, похоже, разделяли его беспокойство, за исключением Анарка и Элизы, которые на ходу весело болтали с Томасом. Маркос поймал взгляд Эрикана и состроил гримасу. Что-то затевалось. Эрикан гадал, действительно ли Маннфред призвал их, или это какая-то уловка Томаса. «Или Элизы», — прошептал внутри тихий, коварный голосок. Те, кто брал себе имя фон Карштайна, были склонны к честолюбию. Само собой разумелось, что это имя являлось символом вашей преданности идеалам Влада фон Карштайна, государству вампиров, империи мертвецов, которой управляли хозяева ночи. Лишь честолюбцы или безумцы столь открыто заявляли о своих замыслах.

Они взобрались на колокольню. Воздух там пульсировал от кладбищенского перезвона и приглушенной какофонии сонма призрачных войск, окружавшего верхушку башни. Сотни, если не тысячи, духов парили над ней, притянутые и прикованные унылыми ударами колоколов. Звонарями были упыри, и они дергали за веревки, давая волю своим пробирающим до костей вою и визгам.

А за ними спиной к прибывшим, со взором, устремленным на бесчисленных духов, танцевавших на ночном ветру, возвышался Маннфред фон Карштайн. Одну ногу он поставил на парапет и, опершись на колено, глядел вверх. Маннфред не поворачивался к тамплиерам, и лишь когда Томас слегка вытащил из ножен меч и с лязгом загнал его обратно, хозяин замка наконец оглянулся.

— Граф Маннфред, вы звали, и мы, самые верные из ваших слуг, прибыли. Внутренний круг ордена Дракенхоф готов выступать по вашему приказу и вашему желанию, — произнес Томас.

— Не сомневаюсь, — ответил Маннфред.

Взгляд его мерцающих глаз останавливался на каждом вампире по очереди, и Эрикан не мог не занервничать. Он всегда служил существу, стоявшему перед ним, лишь на расстоянии. Увидеть его во плоти было совсем иным делом. Высокого, даже выше Анарка, выше любого обычного мужчины — если не громаднее, — Маннфреда, казалось, распирало от силы. Его черные доспехи с позолоченной каймой, несмотря на устаревший вид, были самого высокого качества. Тяжелый плащ из шкуры гигантского волка свисал с его плеч, а на бедре покоился в ножнах длинный меч с богато украшенным эфесом. Волосы на его голове были сбриты, а аристократическое лицо с орлиным профилем поражало тонким изяществом черт.

— Хотя я и рад, что вы пришли, но ожидал, что вас будет больше, кузены и почтенные собратья.

— Это величайшие воины ордена, милорд, — произнес Томас. — Кровь фон Карштайнов бежит по венам тех, кто принят во внутренний круг. Вы окажете нам честь, объяснив цель вашего призыва?

— Думаю, она очевидна, кузен. — Маннфред протянул руку к пролетавшему призраку заплаканного ребенка, словно желая утешить, но вместо того согнул пальцы и схватил лицо духа, на мгновение растянув его и исказив. — Я готовлюсь к предстоящей войне. Для войны мне нужны солдаты. Отсюда и ваше присутствие. Или я должен объяснять дальше?

— Нет, нет, мудрейший и сильнейший повелитель, — ответил Томас, многозначительно глядя на остальных. — Но не может не возникнуть вопрос: отчего нас вызвали в страну, которую мы не способны покинуть?

Маннфред ни единым жестом не показал, что слова Томаса задели его за живое, но Эрикан каким-то образом понял, что так оно и было. Лорд Сильвании некоторое время рассматривал Томаса. Эрикан заметил, как потом взгляд Маннфреда скользнул к чуть склонившей голову Элизе. Его пальцы нащупали рукоять клинка. Что-то определенно затевалось. Теперь он был уверен. Здешние подводные течения ему не нравились.

— На что ты намекаешь, кузен? — спросил Маннфред.

Томас вскинул подбородок:

— Несомненно, вы можете это почувствовать, милорд. По разговорам ваших подданных и гостей, что нашли приют в лучах вашего великодушия. Границы защищены от нашего племени. Мы можем войти, но не выйти. И какими бы крепкими ни были ваши стены, какой великой ни была бы ваша армия, мы задаемся вопросом, почему вы нас не предупредили?

Он огляделся, ища поддержки у Эрикана и остальных. Анарк начал тупо кивать, но ладонь Элизы легла на его руку, останавливая вампира. Эрикан взглянул на Маркоса. Тот слегка улыбнулся и едва заметно покачал головой.

— А если бы я это сделал, дорогой кузен, то вы бы пришли? — отворачиваясь, поинтересовался Маннфред.

Томас постучал пальцем по навершию клинка и бросил на Маннфреда испытующий взгляд.

— Так вы говорите, что осознанно заперли нас здесь, в этом зловонном свинарнике, который называете своей вотчиной. В самом деле, замечательно. Хитрость Влада ничто в сравнении с вашей несказанной мудростью. — Он оглянулся на остальных. — Да, ваше сияние столь же ярко, как свет Ведьминой Луны в полнолуние, лорд Маннфред. Я и весь внутренний круг тамплиеров Дракенхофа трепещем от вашего могущества и предусмотрительности, с которой вы призвали всех нас и заперли здесь, в своей огромной могиле. — Томас вежливо захлопал. — Отличная работа, сударь. Каков будет ваш следующий трюк, скажите на милость? Может быть, вы захотите пожонглировать святыми мощами или прогуляться под полуденным солнцем?

— Ты закончил? — спросил Маннфред.

— Нет. — Всякая шутливость исчезла из голоса Томаса. — Ни в коей мере. Я... мы пришли по доброй воле и по вашей просьбе, лорд Маннфред. А вы предали даже эту толику уважения, и ради чего — чтобы мы могли разделить ваш плен?

— Чтобы вы помогли мне порвать путы, которые сковали Сильванию, дорогой кузен, — промурлыкал Маннфред. — И вы не одолжение мне делаете, Томас. Вы обязаны быть преданными мне. Я истинный и законный лорд Сильвании, а ваш орден поклялся служить мне, где бы и когда бы я этого ни потребовал.

— Не совсем так. — Томас криво улыбнулся. — Мы служим курфюрсту Сильвании, но это не обязательно означает вас, .

Эрикан моргнул. Томас оказался быстрым даже для вампира. Между его замыслом и поступком прошло меньше мгновения. Едва Томас закончил говорить, как клинок, зажатый в его руке, уже летел к выбритой голове Маннфреда. Тот же начал поворачиваться.

Маннфред был не столь скор. Но ему и не требовалось. Клинок Томаса врезался в ладонь противника, остановившись в нескольких дюймах от темени. Маннфред мгновение осматривал лезвие, а затем небрежным движением запястья вырвал меч из руки владельца.

— В известной мере ты прав, Томас. Тем не менее, с другой, гораздо более важной стороны, ты, бесспорно, ошибаешься.

Без предупреждения Маннфред нанес звонкий удар в висок Томаса рукоятью его же оружия.

От силы удара Томас отлетел. Маннфред швырнул переломившийся меч через парапет и направился к упавшему Великому магистру. Эрикан и остальные отступили. Томас повел свою игру, не посоветовавшись с ними, и последствия падут лишь на его голову. Он, вероятно, надеялся, что, узнав о ловушке, они присоединятся. «В таком случае он никогда не был особенно умен», — подумал Эрикан. Маннфред наклонился, схватил Томаса за волосы и легко поставил вампира на ноги.

— Вот почему, Томас, я и призвал вас обратно. Из-за этого бессилия, этой бравады, этого ошибочного мнения, что вы, что мне ровня. — Он притянул Томаса ближе. — Мне нет равных, кузен. Я — Маннфред фон Карштайн, первый, последний и единственный. И я не терплю слабость. — Он отшвырнул Томаса к стене с такой силой, что на том загремели доспехи. — Я кое-что начал. И хотел, чтобы мои слуги были в моем распоряжении, а не болтались без дела, преследуя собственные мелкие цели вместо того, чтобы воплощать мои.

Томас вцепился в стену, помогая себе распрямиться.

— Единственный слабак здесь — ты. Я помню, как ты, Маннфред, кузен мой, ползал по пятам за Владом, скрываясь от Конрада, — и тогда ты был крысой, и теперь ты крыса, спрятавшаяся в своем гнезде.

Мгновение Маннфред хранил молчание. Его лицо не выдавало никаких эмоций. Затем он сделал единственный резкий жест. Казалось, воздух и тени вокруг Томаса сгустились, стали острыми и твердыми. На миг это напомнило Эрикану челюсти волка, смыкающиеся на тельце полевки. Тьма окутала Томаса, раздался странный скрип, словно металл скреб о металл, а следом — мерзкий звук перемалывания, от которого у Эрикана заныли клыки.

Томас закричал. Кровь брызнула на камни, и с лязгом посыпались разодранные и погнутые обломки лат. Для Эрикана это звучало так, словно с Великого магистра живьем сдирали кожу. Но что бы там ни происходило на самом деле, Маннфред наблюдал за картиной с сияющим взглядом и жестокой полуулыбкой, исказившей его хищные черты.

Когда все закончилось, от Томаса почти ничего не осталось — лишь нечто багровое и влажное лежало в осколках былой славы и пронзительно стенало. Маннфред посмотрел на извивавшееся тело и произнес:

— Анарк, избавься от своего предшественника. У меня есть другие, более важные дела.

Анарк вздрогнул. Его ноздри затрепетали, но больше ничто не выдало удивления тем, как внезапно изменилось его положение. Обнажив клыки, он вытащил из ножен меч и двинулся к останкам прежнего товарища.

Маннфред отступил и повернулся к Элизе. Он так погладил ее по щеке, что Эрикан подумал: «Одному из них повезло, что Анарк был занят своим кровавым заданием». Маннфред наклонился к Элизе и прошептал:

— Вот я и сдержал обещание, кузина.

Эрикан тайком взглянул на остальных, но, казалось, он единственный услышал этот разговор. Маннфред запахнул плащ и оставил их на парапете. Эрикан дождался, пока затихнет звук его шагов, а затем произнес:

— Что ж, это было неожиданно.

— Но не нежелательно, — заметила Элиза, она скользнула к Анарку и оттерла пятнышко крови с его щеки. — Томас был глупцом, и мы все об этом знаем. Его конец наступил через столетие, и я, например, рада, что нам не придется мириться с ним дольше, чем это было абсолютно необходимо. Если мы здесь в ловушке, то Маннфред — наш лучший шанс на побег. Кроме того, Томас понятия не имел ни о чести, ни о верности. Из Анарка получится Великий магистр гораздо лучше, я думаю.

Анарк ухмыльнулся и провел рукой по лезвию меча, стирая кровь Томаса.

— Разве только кто-нибудь возражает? — проговорил он, глядя на Эрикана. — Ну что, Вороний Демон?

Эрикан не попался на удочку:

— Я и не предполагал, что у нас будет право голоса. — Он склонил голову. — Да здравствует новый Великий магистр.

Остальные последовали его примеру и забормотали поздравления.

Альберахт даже выглядел так, будто говорил всерьез.

Маннфред шагал по сырым, холодным коридорам Штерниесте, пытаясь обуздать гнев, который уже несколько дней угрожал захлестнуть его. Сгорбленные фигуры слуг спешили убраться с его дороги, но он не обращал на них внимания.

Барьер веры Гельта все еще сопротивлялся попыткам его разрушить. Маннфред досуха выжал магию из своей библиотеки и не добился ни малейшего изменения. Достаточно скоро, как только вторжение северян будет отброшено — а так все время неизбежно и случалось, — Карл Франц вновь обратит внимание на гнойный нарыв на задворках своей жалкой Империи и вскроет его раз и навсегда. Некуда было бежать, некуда идти. Это могло отнять века и миллионы жизней, но Маннфред десять лет изучал императора и знал, что в мире нет более беспощадного человека, кроме разве что его самого. Карл Франц с радостью пожертвовал бы Остландом и Штирландом, если бы это означало стереть Сильванию с лица земли.

Маннфреду хотелось кричать, метать молнии и бушевать, поддаться красной жажде и безумствовать в какой-нибудь деревне. Все, ради чего он трудился, все, ради чего он победил смерть, рассыпалось в его руках еще до того, как он начал претворять это в жизнь, и оставляло его в тени Влада. Томас ощутимо уколол Маннфреда мучительной правдой, прежде чем тот с ним разделался. То, что удар не был физическим, не делало его менее болезненным, а последствия его — менее продолжительными. Большинство сторонников Маннфреда не стремились расспрашивать его. Или из страха, или потому, что им не хватало ума заметить очевидность ловушки. В некотором смысле перевес последних был его собственной виной. Он уничтожил многих, если не всех, своих соперников среди ночной аристократии. Влад раздавал дар бессмертия как награду, не задумываясь о последствиях. Конрад вел себя еще расточительнее, обращая портовых шлюх и простых наемников, а во время одного неприятного события, о котором лучше позабыть, сделал вампиром даже полурослика из Общины.

После воскрешения в болотах Хель Фенна Маннфред веками отлавливал их одного за другим, чтобы разделаться со всем этим отребьем. Любого вампира из рода фон Карштайнов, который не служил ему или не мог принести пользу, Маннфред уничтожил так же, как Томаса. С самого начала большая часть приплода Влада была сметена с доски. Томас и прочие члены внутреннего круга тамплиеров Дракенхофа остались одними из последних. И Маннфред полагал, что со смертью Томаса они присмиреют. Элиза обладала большей прагматичностью, чем другие, на нее можно было положиться, чтобы держать прочих под контролем. По крайней мере, настолько, насколько монстров вроде Никтуса или скользких типов вроде Маркоса вообще удавалось контролировать.

Маннфред провел обеими руками по обритой голове. Он гадал, избавится ли от призрака Влада, когда все будет сказано и сделано. Когда он наконец сломает миру хребет и отведает его крови, исчезнет ли этот надоедливый насмешливый дух.

«Нет. Думаю, нет», — прошептал голос Влада.

Маннфред не остановился и не ответил. Голос существовал только в его голове. Это был всего лишь трюк долгих, потраченных впустую столетий, какой-то обреченный на провал призыв, который он мог игнорировать.

«Неужели? Или я все еще здесь с тобой, мой самый любимый из сыновей?» — прошептал голос.

Маннфред стиснул зубы.

— Нет, тебя нет, — прошипел он.

Голос затих, оставив после себя лишь эхо призрачного смешка. Маннфред ненавидел этот смешок. Им Влад всегда обозначал что-нибудь упущенное, позже становившееся очевидным. Возможно, так оно и было. Но в данный момент голову Маннфреда занимали важные вопросы. Прежде всего, его владения уже подверглись нападению, пусть и не крупному, и не со стороны Империи. Но этого было достаточно, чтобы навести Маннфреда на размышления. Его зарождавшееся государство однажды уже атаковали — орда демонов. От них избавились довольно легко, но новая угроза оказалась более настойчивой. Маннфред посылал волков и летучих мышей тайно следить за продвижением незваных гостей, но каждый раз, когда к тем приближались звери, он лишался контроля над ними. Это могло означать одно: противник был мастером Трупной геометрии и не походил на никудышных созданий, которые до сих пор пересекали границу.

Кто бы это ни был, он не предпринимал никаких попыток открыто бросить вызов лорду Сильвании или предложить ему свою верность. Маннфред сначала подозревал, что к нему заявился самозваный Повелитель личей, Генрих Кеммлер, который весьма недолго был его союзником, прежде чем, рассвирепев от понуканий, оставил двор Маннфреда вместе со своим телохранителем — здоровенным умертвием Креллом. Маннфред продолжал следить за некромантом, и последнее, что слышал, — безумный колдун, по причинам, ведомым только ему одному, поднял армию мертвецов для осады замка Рейкгард.

Но аура незваного гостя, вкус его силы отличались от тех, какими обладал Кеммлер. Для начала, они были старше, их корни уходили вглубь знаний, существовавших тысячелетиями. И они были громаднее даже в сравнении с его, Маннфреда, собственными. Немногие создания с такой небрежностью распоряжались подобной силой. Например, жалкая тварь Захария Вечноживущий или надушенный болван Дитрих фон Доль, так называемый Багровый лорд Сильвании. А новоприбывший не был ни одним из них.

Оставалась единственная возможность.

Маннфред подавил угрожавший вновь нахлынуть гнев. Если непрошеный гость был тем, кого он подозревал, то понадобятся все умения, чтобы разделаться с наглецом так, как он того заслуживает. Но, прежде чем собирать энергию для подобного противостояния, необходимо убедиться. Время было на вес золота, и он не мог себе позволить тратить старательно накопленную силу на сражение с тенями. Тем не менее мысль о таком столкновении не вызывала у Маннфреда недовольства. На самом деле после недель разочарований он почти желал отвлечься на подобное противоборство. Оказаться наконец свободным, чтобы бороться и уничтожать. Это принесло бы ему огромное облегчение.

Громкое, хриплое карканье бесчисленных падальщиков сообщило Маннфреду, что он добрался до места назначения. Лорд Сильвании торопливо придал своему лицу выражение благородного спокойствия. Перед такими существами, как Вороний Демон, не стоило выказывать волнение или какую-то иную слабость. Он попросил творение Элизы о встрече в большом саду замка. Маннфред должен был у него разузнать о нескольких вещах, чтобы подтвердить или опровергнуть догадки, которые сейчас расцветали в его голове.

Проход в обнесенный стеной сад охраняли скелеты в бронзовых кирасах, державшие бронзовые секиры. Маннфред прошагал мимо них, а когда вошел в сад, стая черных птиц взмыла ввысь, крича от негодования. Мгновение он наблюдал, как они пикируют и кружат. Влад испытывал отвратительную привязанность к зверью. Маннфред никогда не понимал, как такое могущественное существо, как Влад, может тратить время, подкармливая всяких паразитов засахаренными фруктами, если внимания требовали более важные вопросы.

Вороний Демон сидел на одной из потрескавшихся, выцветших мраморных скамеек, окружавших единственное кривое дерево сада. Чудовище с толстым стволом было давно мертво, но отчего-то по-прежнему росло, и только боги знали, чем оно питалось в замке, под кладку которого уходило корнями. Эрикан встал, когда Маннфред приблизился. Тот жестом велел ему присесть и некоторое время разглядывал вампира.

Лицо Вороньего Демона излучало мрачное спокойствие. В нем не было очевидного коварства. Хитрость, да, и ловкость, но не коварство. Проницательности ему не хватало, но и к глупцам он не относился. Кроме того, в нем чувствовалось что-то очень знакомое — острая потребность, которую Маннфред сознавал в себе самом. Голод, что был больше, чем любая жажда крови или плоти. Маннфред приблизился к вампиру, железной хваткой стиснул его подбородок и потянул вверх.

— Я вижу печать упыря на твоем лице, мальчик. Элиза говорила, что твои родные были пожирателями трупов, хотя и не настолько жалкими, как те, что рыскают в этих залах.

— Так и есть, милорд, — ответил Эрикан.

— Мне дали понять, что они сожжены.

— Да, — сказал Эрикан, проявив не больше эмоций, чем если бы говорил о крысе, которую убил.

Маннфред гадал, не была ли такая бесчувственность лишь маской. Вампиры, вопреки народным поверьям и предрассудкам, не теряли способности испытывать эмоции. Более того, посмертное существование часто усиливало такие вещи. Иногда каждая эмоция разрасталась и увеличивалась, превращаясь почти что в собственную карикатуру. Любовь становилась похотью, страсть — одержимостью, а ненависть... ненависть — чем-то настолько ядовитым, что даже демонов передергивало. А иногда все обращалось в пыль, в угасающие воспоминания о чувствах, в недолгое тусклое мерцание догорающих огней.

— Если бы я сказал тебе, что мир скоро умрет, что бы ты ответил?

— Я бы ответил, что хотел бы это увидеть, милорд, — отозвался Эрикан.

Маннфред моргнул. Вампир говорил искренне. Маннфред отпустил его.

— Бытие так обременительно для тебя?

Эрикан пожал плечами:

— Нет. Я просто имел в виду, что если миру предстоит сгореть, то я бы еще и помог пламя разжечь.

— Значит, ты считаешь, что настало время перемен?

Эрикан отвел взгляд:

— Перемены меня не пугают, милорд.

— Нет, пожалуй, что не пугают. Возможно, именно поэтому Элиза и выбрала тебя — в моей милой кузине всегда чувствовалась порочная жилка. Знаешь, в свое время она была сестрой Шалльи. Находилась рядом с Изабеллой, когда та скончалась от изнуряющей хвори, а Влад вырвал ее из лап Морра. Бедная, нежная Элиза стала первым блюдом Изабеллы после пробуждения. И служила графине до самого ее безвременного конца.

Эрикан ничего не сказал. Маннфред тонко улыбнулся.

— Она очень верная, наша Элиза. Верная, надежная, держит честолюбие на коротком поводке. Интересно, почему она тебя бросила?

Вороний Демон вскинул голову, но ничего не ответил. На мгновение Маннфреду вспомнился крылатый падальщик. Он беззаботно взмахнул рукой.

— Не думаю, что это важно. Она привела тебя к нам, и это больший подарок, чем получают многие в нашем пропащем мире. — Он развернулся и шагнул к дереву. — Мне дали понять, что ты пришел из Куронни.

Маннфред неотрывно смотрел на дерево. Лениво воткнул длинный ноготь в пористую поверхность ствола. Черный ихор засочился из надреза. Маннфред оглянулся на Эрикана и слизнул с пальца кислый сок. Эрикан медленно кивнул:

— Оттуда.

— Змей пал, — добавил Маннфред.

Эрикан снова кивнул:

— Мы потерпели поражение.

— А что Архан Черный?

Эрикан вздрогнул, словно от удара:

— А что насчет него, милорд?

— Что случилось с ним после?

— Не знаю, милорд. Я и... я был с телохранителем Маллобода. — Лицо Эрикана слегка скривилось, он встряхнулся. — Некоторые говорят, что в Куронни Архан никогда и не появлялся. Что он использовал Маллобода в качестве маневра, отвлекающего от иного замысла. Другие говорят, что ему, как и Маллободу, отрубил голову Зеленый Рыцарь.

Маннфред хмыкнул.

— Не повезло, — пробормотал он и снова посмотрел на Эрикана. — Но что он находился там — в Бретоннии, — в этом ты уверен?

— Я видел его, хотя и на расстоянии, милорд. Это был он. Он ехал на костяной колеснице под сверкавшими колдовским огнем знаменами. Колесницу тянули скелеты коней, украшенные человеческими черепами. И те вопили от муки, когда кони пускались в галоп.

Маннфред кивнул:

— Звучит достаточно пафосно, чтобы оказаться правдой, — пробормотал он. — Лич давно растерял всякую утонченность, которой обладал при жизни. У Архана никакой внутренней сдержанности, присущей вампирам. Он почти... театрален.

Интересно, что же случилось с личем после? Маннфред собирался разузнать больше о деяниях Архана, когда его привлекло какое-то движение. Он поднял взгляд. Из корявых, словно страдающих подагрой ветвей дерева на него смотрело бледное лицо, его черты кривились от насмешливой улыбки, и краем глаза вампир заметил мерцающие тени. Лицо ли Влада это было? Или кого-то чужого... с чертами и Влада, и юноши из каких-то иных земель — прекрасными, страшными, благородными и звериными одновременно. Тонкие губы беззвучно шевельнулись, но Маннфред услышал слова так ясно, будто ему прошептали их на ухо.

— Аббатство Ла Мэзонталь, — пробормотал он, затем моргнул и встряхнулся.

Лицо исчезло, как и тени, оставив лишь черное эхо звонкого смешка. Маннфред почувствовал себя ребенком, которому указали на угощение. Раздраженный, он снова вцепился в ствол дерева, оставив в его мягкой коре пять гноящихся ран.

Конечно, Ла Мэзонталь. Разумеется! Для чего еще личу возиться с таким захолустьем, как Бретонния? Маннфред уставился на сок, сочившийся из дерева. Но зачем теперь появляться здесь? Если только... Он усмехнулся. Намерения Архана были так же далеки от утонченности, как и сам лич. Тот всегда оставался инструментом Нагаша. И свободы воли имел не больше, чем мертвецы, что служили Маннфреду.

Лич шел за теми предметами, которыми, потратив немалые усилия, обладал теперь Маннфред. Клыки вампира обнажились, когда он осмыслил всю дерзость твари — приехать сюда, в Сильванию, чтобы забрать принадлежащее Маннфреду по праву крови и силы? Нет, нет, этого не будет.

— Укравший единожды навсегда останется вором, — прорычал лорд фон Карштайн.

Он обернулся, плащ взметнулся за его фигурой крылом гигантской летучей мыши. Эрикан вздрогнул и попытался встать, когда Маннфред устремился к нему. Тот обеими руками мягко обхватил вампира за горло, вынуждая остаться на месте.

— Спасибо за откровенность, мальчик. Она очень ценна, — промурлыкал Маннфред. — Передай своей госпоже и ее чурбану-отпрыску Анарку, чтобы подготовили цитадель к обороне. Я ожидаю, что тамплиеры Дракенхофа защитят то, что принадлежит мне, даже ценой своих жизней, если до этого дойдет.

Он отпустил Эрикана и зашагал к выходу из сада настолько стремительно, что его плащ развевался. Эрикан поднялся и крикнул вслед:

— А что вы, лорд Маннфред? Что мне сказать о том, что вы делаете?

— Я, дорогой мальчик, собираюсь лично встретиться с незваным гостем. Хочу оценить своего врага, прежде чем разотру каблуком в порошок его череп.

— Проблема не в том, чтобы попасть внутрь. Это всего лишь стена, а через стены можно перелезть, их можно проломить или взорвать, — произнес Ганс Лейтдорф, Великий магистр рыцарей Крови Зигмара, глядя на далекое сооружение, которое возвышалось вдоль границы с Сильванией.

Его было видно с такого расстояния и из-за грандиозных размеров, и из-за высоты парапета, где стоял Лейтдорф со своими гостями.

— Проблема в том, что поджидает с другой стороны, — продолжал Великий магистр. — У них были месяцы, чтобы возвести укрепления, устроить ловушки и набрать в армию каждый кусок кости и обрывок сухожилия в Сильвании. И это еще не говоря о существах, что ночь за ночью проскальзывают через границу, чтобы влиться в проклятые отряды фон Карштайна. Кочевники-стригане, странные всадники, звери и перебежчики всех темных мастей.

Он отпил из кубка, что держал в руке. Лейтдорф был стар, но, как и некоторые старики, с возрастом стал лишь грубее и жестче. Широкоплечий и крепко сбитый мужчина — грудь колесом, лицо, что, на свою беду, не раз встречалось с дубиной, — он был одет в тяжелую шубу, какие любят всадники-унголы, а его узкую талию обхватывала перевязь с мечом.

— Мы пытались остановить их, но нас слишком мало. Мне хватает людей только для символических попыток. А когда я прошу у курфюрста и Карла Франца пополнения, то получаю... ну... вас. — Он посмотрел на своего гостя.

Капитан Вендел Фолкер ничем не выдал того, что укол Лейтдорфа попал в цель. Четвертый сын в семье из Талабекланда с непримечательным фамильным древом, он и не ожидал, что такой человек, как Лейтдорф, будет рад его прибытию. Мундир капитана все еще покрывала дорожная грязь, и сам он ежился под тонким офицерским плащом. На парапете было холодно, а по пути сюда — сыро. Молодой Фолкер обладал комплекцией дуэлянта и восторженностью мальчишки. В обстоятельствах его нынешнего назначения последняя быстро истощилась, но как часто говаривал его отец — нечего жаловаться.

— О, наш юный Вендел не так уж плох. Он вполне искусно охранял меня по дороге из Талабхейма, — громко проговорил третий присутствующий, поглаживая густую рыжую бороду толстыми пальцами, унизанными перстнями.

Он был таким же крупным мужчиной, как и Лейтдорф, хотя его размеры, полагал Фолкер, скорее говорили об обильной пище, нежели о чем-либо еще. Мускулы у него тоже имелись, но хорошо упрятанные. Несмотря на это, из троих человек, стоявших на парапете, он был самым опасным. А возможно, и самым опасным в крепости.

— Переимчивый, породистый, предупредительный, в меру пьяница... Сплошные добродетели, насколько я могу судить, — продолжал мужчина, весело подмигивая Фолкеру.

— Вряд ли ты нуждаешься в охране, — заметил Лейтдорф. — Глава Огненного колледжа — сам по себе армия. Мало кто бросит вызов Тирусу Горманну.

— С одним я знаком, — теребя бороду, хмыкнул Горманн и взмахнул рукой. На мгновение след мерцающего пламени отметил движение его пальцев. — Однако все это не имеет значения, все в прошлом, и все мы теперь друзья, да? — Он почесал нос и вгляделся в далекую костяную преграду, отделявшую Сильванию от правосудия Империи. — Должен признать, прекрасную стену выстроила для себя эта мелкая блоха.

Под «мелкой блохой», насколько понимал Фолкер, имелся в виду Маннфред фон Карштайн. Имя лишь мелькнуло в мыслях, но капитан содрогнулся. И все-таки в целом это было лучше, чем ехать на север с остальными парнями. Демонам он предпочел бы мертвецов. Тем не менее при виде далекой стены Фолкер и на секунду не мог унять дрожь. Он поймал на себе взгляд Лейтдорфа и вытянулся. Как ни страшен Маннфред фон Карштайн, но он был там, а Лейтдорф, к сожалению, прямо здесь. Великий магистр фыркнул и повернулся к Горманну.

— Фолькмар не придет обратно, — сказал он.

— Ты полагал иначе? — поинтересовался Горманн. — Нет, если бы мог, он бы разрушил эти стены. Он брался за бессмысленное дело и знал об этом.

— Он должен был попытаться, — тихо произнес Лейтдорф.

— А он, чтоб его, не стал, — покачал косматой головой Горманн. — И позволил гневу ослепить себя, а теперь нам придется разбираться без него. Упрямый старый дурак.

— Тебе виды бревно в глазу не заслоняет? — поинтересовался Лейтдорф.

Горманн посмотрел на рыцаря и нахмурился, но лишь на мгновение, а затем хмыкнул и покачал головой:

— Постоянно забываю, что под всей твоей суровостью прячется чувство юмора, Ганс.

Фолкер наблюдал, как мужчины — одни из самых могущественных, если не самые могущественные в Империи — продолжали обсуждать неприятность, от которой отделяла всего лишь граница. Капитан решил — уже в пятый раз за всю беседу — держать свое мнение при себе, как и советовала ему мать. «Помалкивай, таись, уши востро, нос по ветру», — говаривала она. Охотничья метафора, разумеется. Матушка была падкой до охоты, кровавого спорта, трофеев и тому подобного.

У Фолкера же кровь всегда вызывала тошноту. Он облизнул губы и тоскливо взглянул на кувшин с глинтвейном, который небрежно держал Лейтдорф. Иногда Великий магистр наполнял свой кубок или кубок Горманна. Капитану предложили лишь пригубить. Еще одна издевка, разумеется. Знак неудовольствия от его нового командира. «Нечего жаловаться», — подумал Фолкер.

Пока маг и воин беседовали, капитан занялся изучением своего нового гарнизона с высоты парапета. Мальчишкой он слышал истории о Хельденхаме, но увидеть крепость во плоти было совсем другое дело.

Хельденхаме началась всего лишь со скромного укрепления из каменной башни и деревянного частокола. Однако спустя столетие крепость стала величайшим оплотом в Талабекланде. Старую башню разобрали и заменили замком, который был во много раз больше, а деревянный частокол принесли в жертву тяжелым каменным стенам, и внутри них от замка разросся шумный торговый город. Сверху он выглядел грандиозно, несмотря на то, что следы прошлогодней волны нашествия зеленокожих по-прежнему были заметны.

Западную стену, пострадавшую во время тех событий, все еще ремонтировали. Фолкер наблюдал за далекими, похожими на точки рабочими, которые укрепляли и восстанавливали изувеченный пролет стены. Здесь оставалось единственное слабое место в обороне Хельденхаме, но такой ремонт нельзя было торопить. Фолкер знал это по своей учебе. Разглядывая стену, он заметил рядом с ней таверну. Опять вернулась жажда, и Фолкер облизнул губы.

— Тревожитесь о западном бастионе, капитан? — внезапно спросил Лейтдорф.

Тот, стряхнув с себя мечтательность, с виноватым видом оглянулся.

— Э, нет, сэр, Великий магистр, — поспешно ответил он, пытаясь вспомнить, какое приветствие положено командующему рыцарским орденом.

Лейтдорф смотрел с презрением.

— А должны бы, — проворчал он. — Вам там размещаться. Свободны, Фолкер. Надеюсь, вы сможете найти свою казарму и представиться гарнизону без того, чтобы я водил вас за ручку?

— Э, да, полагаю, да, сэр. Великий магистр.

Лейтдорф отвернулся, а Фолкер, до смерти желая выпить, с облегчением убежал.

Женщина, стоявшая на коленях перед Маннфредом фон Карштайном, была бледна и прекрасна, а из каждой ее изнеженной поры сочилась ложь. Она утверждала, что говорит от имени королевы Серебряного Пика, но то же утверждали с полдюжины похожих женщин, и все они общались с его гостями в стиле, который он находил отчасти забавным. Маннфред принял свиток и взмахнул рукой. Женщина грациозно поднялась и удалилась из сада. Когда она ушла, стражники скрестили клинки, препятствуя любому дальнейшему вторжению.

Маннфред постучал свитком по губам. Его взгляд скользнул к кузену Маркосу, тот наполнял бокал из кувшина магически согретой кровью.

— Где лич? Он практически требовал, чтобы я пригласил его на это собрание. Я немного разочарован, что он решил не появляться.

Маркос колебался. Его взгляд на мгновение стал рассеянным, а затем снова вернул свою обычную проницательность. Вампир закончил наполнять бокал.

— Он в старой библиотеке, в западном крыле, изучает книги и свитки, которые вы ему одолжили.

Маннфред нахмурился. Прошло несколько недель после ничем не разрешившейся битвы на Вальсборгском мосту. Он сыграл роль послушного долгу хозяина, пригласив своего нового... союзника в замок Штерниесте. Архан принял предложение с раздражающей искренностью и слово свое держал. Не делал никаких попыток к вероломству, лишь попросил позволить ему увидеть те реликвии, за которыми он пришел, и чтобы его, как подобает союзнику, включили во все военные советы. Маннфред пока не удовлетворял первую просьбу, как из-за подозрительности, так и из-за своенравного желания посмотреть, насколько долго сможет испытывать великодушие лича.

Черта между союзником и врагом часто определялась гранью честолюбия, и ее легко было пересечь, совершив малейший неучтивый или непочтительный поступок. До сих пор Архан не обращал особого внимания на проходившее время или попытки Маннфреда уклониться от его просьб. Тот же гадал, не было ли отсутствие лича его собственным тонким выпадом.

— А его создания? — спросил Маннфред, изучая свиток папируса, который дала ему ламия. Компания некромантов Архана была так же ненадежна, как и их хозяин, но их грубая сила могла принести пользу. — Что насчет них?

— Они славно устроились. Некоторые из них добрались до нас несколько недель назад. — Маркос постучал себя по подбородку. — Теперь у нас небольшой коллоквиум некромантов. Надо думать, достаточный, чтобы поднять войско, а то и шесть войск.

— Не надо, кузен, — произнес Маннфред, взвесил в руке свиток, тот свернулся, почернел и обратился в пепел.

— Не надо что? — переспросил Маркос.

— Думать, — ответил Маннфред и, проигнорировав свирепый взгляд Маркоса, посмотрел на Элизу, указывая на пепел, который кружился в воздухе. — А как служанки хозяйки Серебряного Пика? Им можно доверять или они будут пытаться мешать моим усилиям, не зная, чем еще себя занять, если уже не начали?

Элиза убрала с лица выбившийся из прически багряный локон.

— Они хитры, но осторожны. Слишком, на мой взгляд. Без слова своей королевы им, кажется, достаточно просто наблюдать и ничего больше. — Она нахмурилась. — Если барьер веры ослабнет даже на мгновение, они доберутся до гор так быстро, как только смогут. Мы можем захотеть убрать их с дороги хотя бы затем, чтобы помешать Королеве Мистерий, и они это знают.

Маннфред молчал, взвешивая ее слова. Задумка выглядела приятно. Но она — дело будущего. Он покачал головой:

— Нет. Как ни забавна эта затея, Королева Мистерий — слишком опасный соперник, чтобы без нужды настраивать ее против себя.

— Кроме того, на каждого ее ставленника, которого вы видите, есть по крайней мере двое незаметных для вас, — добавил Эрикан.

Он сидел на дереве и стругал ножом кусок бедренной кости.

Маннфред взглянул на него.

— Ты прав. И они — не единственные личинки, зарывшиеся в мясо. — Он посмотрел на Никтолоса. — Что насчет представителей Гашнаг? Присоединится ли к нам Черный Принц Моргхейма или я буду вынужден заставить его покориться, точно животное, которым он на самом деле и является? И можем ли мы доверять тем его созданиям, что наслаждаются моим гостеприимством?

— Те, кто верен плесневелым знаменам Стригоса, на данный момент с нами. — Никтолос запнулся и исправился: — То есть с вами, лорд Маннфред. — Он вынул монокль и потер его о рукав. — И твари, которых вы привели из Мусильона, настолько довольны, насколько способны подобные существа. Тем не менее, по моему взвешенному мнению, мы не можем доверять им: такие — с умом змеи и отвагой хорька — мозгоеды годны лишь для наблюдений за солнцем.

— Хорошо сказано, — хмыкнул Альберахт, взгромоздившийся на высокую стену. Его крылья нависали над камнями двумя жесткими пологами. Взгляд горящих, словно лампы, глаз отыскал Маннфреда. — Мы не можем доверять отродьям Ушорана, граф фон Карштайн. Это животные, причем непредсказуемые, — прорычал он, не улавливая ироничность собственных слов.

Маркос чуть не подавился глотком крови. Маннфред взглянул на кузена с неодобрением. Пусть издевки и были игрой, которая ему самому приносила наслаждение, но Никтус заслуживал большего уважения. Хоть и чудовище с пустой головой, но верный, Жнец Дракенхофа по-своему являлся в Сильвании такой же властью, как и любой из фон Карштайнов. Никтус застал еще старые порядки, он приходился кузеном Изабелле и племянником Отто фон Драку. Фон Драк приказал посадить Никтуса на цепь в подземелье за какой-то неясный проступок, и лишь мольбы Изабеллы заставили Влада повозиться и вызволить его оттуда. Никтус служил Владу при жизни, а затем и посмертно с упорной, непоколебимой преданностью, которую Маннфред в то время считал забавной. А сейчас, спустя столетия после собственного предательства Влада, он находил постоянную и беспрекословную верность Никтуса почти умиротворяющей.

В голове раздался шипящий смешок, и Маннфред почувствовал вспышку гнева. Он прижал пальцы к вискам и стал ждать, пока все пройдет. Отодвинув в сторону мысли о Владе и верности, лорд фон Карштайн спросил:

— А что насчет остальных? Так называемого Хозяина теней Мариенбурга? И Цикатрицы Волчьей скалы? Они прислали представителей или послания?

— Нет, милорд. Впрочем, Мундварда никогда не упрекали в том, что он не знает, где его место. После смерти Влада он отправился своим путем, как и многие из нас, — сказал Альберахт и покачал головой. — Теперь его место — Мариенбург, и он его не оставит. И нас не позовет, если сможет помочь ему сам.

— А из Волчьей скалы, хоть она и устроилась внутри наших границ, не ответили. Если Цикатрица все еще жива, она, возможно, решила попытать счастья с фон Долем, учитывая их прошлую историю. Она всегда любила этого надушенного плебея, — произнес Анарк.

Маннфред вздохнул. Не все вампиры мира собрались в Сильвании, но он не видел причин, по которым им не стоило знать о его замысле. И если они решат прийти и поклониться ему как прирожденному лорду своего племени, что ж, кто он такой, чтобы отвергать их? Конечно, определенная доля скепсиса умеряла пустые мечты. Маннфред много путешествовал среди своей дальней родни — по зловонным джунглям Южноземелья и высокогорьям Катая — и знал, что, откуда бы ни происходили вампиры, все они были одинаковы. Одинаково лживы, коварны и надменны.

Они могли вступить в союз... но подчиниться? От этой мысли он улыбнулся. Сам оборот речи был немного смешным. «Однако вскоре, — подумал Маннфред, — у них не останется выбора». Он сильнее, чем прежде, сильнее даже, чем в те опьяняющие первые месяцы, когда подчинил Сильванию, чувствовал на плечах тяжесть судьбы. Приближалось время, которое заставит всех потомков кровавых придворных давно исчезнувшей Ламии, затаившихся в нефритовых храмах, полных насекомыми джунглях или трухлявых усадьбах, преклонить колени перед новым хозяином смерти.

«И ты так уверен, что сам и есть этот хозяин, мальчик мой?» — прошептал голос Влада. Маннфред закрыл глаза, гоня его прочь. Несмотря на все попытки старого призрака подорвать его уверенность, Маннфред все больше убеждался в правильности своего пути. Мир будет разрушен по замыслам, заложенным Трупной геометрией, и станет неколебимым, неизменным, управляемым лишь одной волей — его.

— Вы слышите меня, милорд?

Вопрос Анарка заставил Маннфреда вздрогнуть.

Высокий вампир привык к роли Великого магистра ордена Дракенхоф, запугав — а в одном случае обезглавив — тех, кто мог бросить ему вызов. Несколько недель с тех пор, как обугленную голову Томаса повесили на стене на потеху воронам, Анарк отсеивал лизоблюдов и льстецов, формируя закаленный корпус кровавых рыцарей, равных тем, что ковались на тренировочном поле Кровавой крепости. Маннфред с нетерпением ждал возможности испытать их в бою.

— Что? — моргнул он, едва заметно вздрогнув.

Ему показалось, что он заблудился в мечтах и слегка приболел от их сладости. Маннфред чувствовал, члены внутреннего круга смотрят на него, и проклинал себя за то, что выказал — пусть самую мимолетную — слабость. Многого не требовалось, чтобы такой ублюдок, как Маркос, или даже прекрасная Элиза начали точить клыки, а сейчас он не мог позволить им плести против себя интриги.

— Я сказал, у нас есть сведения о том, что Багровый лорд вернулся в Сильванию и претендует на цитадель Вальденхоф, — произнес Анарк.

Маннфред махнул рукой.

— И что с того? Что это значит для меня? Пусть болван фон Доль разглагольствует и копошится в продуваемой сквозняками громадине, если желает. Он достаточно разумен, чтобы не бросать мне вызов, а если и решится, что ж... Мы же можем немного повеселиться? — Он с хлопком сложил ладони. — Займитесь нашими планами на предстоящий год. Все обязано пройти идеально, или наш хрупкий узор рассыплется. А я должен поговорить со своим гостем.

Вампиры смотрели ему вслед, а Маннфред покинул сад, прежде чем они сумели как-нибудь возразить. Он заранее знал, что они могли сказать, пусть все эти слова не повторялись изо дня в день целыми неделями. Его последователей раздражали беспрестанные интриги, планы и тренировки, даже Анарка, который жил ради турнирного поля. Вампиры по своей природе не подходили для тяжелой работы. Они были хищниками, каждый без исключения, и ленивыми, как и положено хищникам. Они проявляли себя только тогда, когда видели цель, и не обладали прозорливостью, чтобы понять, почему этот путь приводит лишь к колу из боярышника или медленной смерти под беспощадным оком солнца.

«Все, кроме меня, тебя и еще одного-двух, да, мальчик? — ободряюще прошептал Влад, — Я ведь научил тебя видеть края холста, где заканчивается одно изображение и начинается другое?»

— Ты не научил меня ничему, кроме как умирать, — прошипел Маннфред и быстро огляделся, но поблизости были только мертвецы.

Настоящие мертвецы, вырванные из безмолвных гробниц и отправленные охранять коридоры его замка, а не томимые жаждой умертвия. Он остановился на мгновение и закрыл глаза, не обращая внимания на тени, которые подступали к нему. Но напрасно, он чувствовал их, рассеивавших его мысли и затуманивавших ощущения.

Влад действительно многому его научил, признал он про себя. Тот, кто дал ему свое имя, был столь же хорошим наставником, как и любой другой, что до того момента появлялся в жалкой жизни Маннфреда. От Влада он узнал, что единственный верный путь — тот, что ты сам себе придумал.

За века, проведенные вместе, Влад научил его менять лицо и запах магии, чтобы скрывать свое происхождение от назойливых сил, которые стремились обернуть против него его же тайны. Влад научил его доверять только инстинктам и быть верным своим амбициям, куда бы те ни вели, использовать собственные желания, словно щит и меч. И, в конце концов, Влад преподал ему величайший урок — одна только сила не защитит тебя от слабости. Слабость подкрадется, как вор в ночи, где ты меньше всего предполагаешь, и перережет горло так же верно, как любой вражеский клинок. Нагаш, Неферата, Ушоран и в конце концов сам Влад были посрамлены из-за собственных слабостей. Как и Маннфред.

Но, в отличие от них, он восстал из пепла обновленным и сделался сильнее благодаря неудаче. И он больше не станет жертвой своих слабостей.

— Я хорошо выучил урок, старик, — пробормотал Маннфред, открывая глаза. — Я не буду обязан ни одному человеку или призраку, и честолюбие — это мой инструмент, а не хозяин.

Нечто, что могло быть смехом, пылинками закружилось в сыром воздухе. Маннфред проигнорировал это и продолжил идти сквозь залы, его ум развернулся от прошлого к будущему и к той роли, какую сыграет его новообретенный союзник.

Он нашел лича в библиотеке, как и говорил Маркос. Архан сидел за огромным столом, его лишенные плоти пальцы скользили по странице одного из необъятных гримуаров, которые Маннфред собирал на протяжении всей своей жизни. Молочно-белые глаза питомца, расположившегося на плече лича, раскрылись, а изодранный хвост задергался. Вампир заглянул через плечо Архана и увидел сложные пиктографические письмена потерянной Нехекхары.

— «Книга языков» Дехбата, — произнес он.

Кот зашипел на Маннфреда, тот ответил ему тем же.

Не поворачиваясь, Архан почесал кота под подбородком.

Я знал Дехбата. Он принадлежал к питомцам В’сорана в лучшие дни

Книга была старой, даже старше Маннфреда, и копией копии с копии.

— Он обладал своеобразной мудростью, хотя и воображения ему недоставало, — заметил Маннфред, обходя стол и направляясь к огромным окнам на противоположной стене.

Снаружи, как всегда, стояла тьма, но небо наполняло туманное сияние колдовских огней. Свет не был делом его рук, и вампир понимал, что тот просачивался сквозь его оборонительные заклинания из внешнего мира. Время поджимало. В конце концов Сильвания лишится защиты, но все равно останется в ловушке стены веры.

В’соран выбирал себе учеников не за их творческие способности.Честно говоря, я не могу понять, по чему он их выбирал вообще. Все они непременно оказывались бесчестными, расхлябанными, чрезмерно амбициозными паразитами.

— И это говорит Архан Черный — игрок, убийца, вор, колдун и тайный любитель животных, — заметил Маннфред. — Я знаю твою историю, лич. Ты вряд ли можешь рассуждать о дурной репутации и дисциплине

Он взглянул на Архана, челюсти последнего распахнулись от хриплого смеха, из-за чего зубы Маннфреда зачесались в деснах.

— Я сказал что-то смешное? Что тебя так развеселило?

— — Архан поднял книгу и бросил ее в Маннфреда, как если бы та была не более чем дешевым романом ужасов с лотка уличного торговца.

— Просвети меня. — Вампир легко подхватил книгу и осторожно положил ее на стол.

Его пальцы сжали потрепанные волосы, украшавшие обложку. Скальп принадлежал какому-то шаману с темной душонкой из одного из племен с высокогорного плато Чертоги. Он переписал книгу в ее нынешнем виде, а затем по его собственному приказу был выпотрошен и скальпирован дикарями, которыми правил. Хороший урок о том, сколь тонка грань между преданностью и одержимостью.

Ты полагаешь, что я — Архан Черный,

Маннфред замер. Затем медленно обернулся. Он ничего не отвечал, просто ждал, когда Архан продолжит. А тот наблюдал за ним, словно оценивая реакцию. Улыбка-оскал лича ни на мгновение не дрогнула.

— — проскрежетал он и дотронулся до одного из фолиантов.

Костяные пальцы щелкнули, коснувшись древней бронзовой застежки, запиравшей книгу.

— И переродился, как и я, — сказал Маннфред, пытаясь прочитать хоть что-нибудь в мерцании глазниц лича.

Правда? Меня порой терзают сомнения. Тот ли я человек, которым был когда-то. Тот ли я человек, который пил зелья Нагаша, который жевал дурман-корень, пока зубы не почернели, который любил царицу... и потерял ее? Я — это он или просто воспоминание Нагаша о нем? —Мои мысли принадлежат мне или ему? Яслуга или маска?

Маннфред ничего не ответил. Он ничего не мог ответить, даже если бы захотел. Его самого никогда не посещали подобные мысли. От них попахивало философскими неоднозначностями, на которые ему не хватало терпения. Краем глаза он заметил какую-то вспышку, услышал сухой смешок Влада и слегка зарычал.

— А это имеет значение? — огрызнулся он.

Архан наклонил голову:

Нет. Но ты спросил, что я нахожу забавным. И я ответил. Тебе не хватает нескольких ключевых элементов.

Он почесал кота по хребту, погладил его голые кости и заставил мерзкую тварь выгнуть спину в пародии на кошачье удовольствие.

— Я знаю о пробелах в моей коллекции, да, спасибо, — ехидно ответил Маннфред и вскинул руки. — И если бы я не оказался заперт здесь, эти предметы уже сейчас были бы у меня.

Посох, клинок, доспехи,

— И две из Девяти Книг, — лукаво добавил Маннфред. — Или ты предлагаешь их мне в знак нашей новообретенной дружбы?

— Ты произнес это с серьезным лицом. Твой самоконтроль превосходен,

Вампир хмыкнул, но промолчал. Архан склонил голову:

И да, так и есть.

Маннфред резко вскинул подбородок, его глаза сузились:

— Что?

Книги твои, если пожелаешь. —До поры это место настолько же безопасно, насколько и любое другое, и мы оба желаем одного и того же конца, не так ли?

Маннфред отступил и посмотрел на лича.

— Нагаш, — произнес он, краем глаза ловя тени и слыша то, что, возможно, было шорохом раскрытых страниц, потревоженных сквозняком в библиотеке.

Нагаш должен восстать. Как ты и обещал колдунам-призракам Нагашиззара, черным культам Аравии и вурдалакам Катая, когда искал их помощи в сборе своей, как ты ее называешь, коллекции. —Для тебя онсредство достижения цели. Для меня — сама цель. И все же мы движемся по одному и тому же пути, вампир. Мы идем по одной и той же тропе и следуем за одним и тем же светом. Так почему бы не делать это вместе?

— Мы и делаем, — сказал Маннфред. — Разве я не открыл тебе свой замок? Разве не приютил твоих созданий? — Хоть он и имел в виду некромантов, но указал на кота, который смотрел на него с глуповатой свирепостью.

Да, но ты все равно отверг мою просьбу взглянуть на то, что необходимо для нашей общей цели. Ты отверг мою просьбу о встрече с узниками, чья кровь стала основой колдовства, защищающего Сильванию... и заперла вас здесь.

Маннфред напрягся, как и всегда, когда упоминалась стена веры, что держала в плену смехотворную выгребную яму, которую он называл своей страной. Архан поскреб пальцем стекло, и оно треснуло. Достаточно долго он позволял Маннфреду изображать радушного хозяина. Настало время действовать. Мир раскалывался под тяжестью враждующих судеб.

Архан почувствовал это, когда пересек горы и отправился в Сильванию, хотя только по прошествии тихих недель он перевел эфемерные волнения в нечто, похожее на вывод. Они приближались к поворотному моменту и не оставались незамеченными. Даже здесь, в этом месте за ними следили. Архан чувствовал духов Хаоса, перешептывавшихся в затянутых паутиной коридорах и грохотавших глубоко под землей. Лич бросал кости и понимал знаки. В темных уголках копились силы, очень старые силы, которым уже мало было просто наблюдать.

Время сделалось врагом. И Архан не мог больше позволять Маннфреду сдавать позиции, не тогда, когда предстояло достичь их общей цели.

Видишь ли, оничасть этого. Магия, которая привязала тебя, словно шавку к конуре, твоя собственная, обращенная против тебя же.Почему же еще, как ты думаешь, вампир, она вышла настолько мощной? Живые сами по себе не способны на подобное. Ты создал собственную ловушку и можешь сломать ее, если хочешь.

Маннфред дернулся. Его глаза сузились, и он лишь спросил:

— Как?

— ответил Архан.

— Что за ритуал?

Сомневаюсь, что ты на него согласишься.

— Позволь мне судить об этом, — прошипел Маннфред. — Рассказывай!

Архан молчал и чесал коту подбородок. Верхняя губа Маннфреда приподнялась, обнажив зубы, и он яростно зыркнул на лича. Тот терпеливо выдержал этот взгляд. Он не мог заставить Маннфреда поступить так, как было нужно, без риска его спровоцировать. Нет, самый простой способ заставить вампиров что-нибудь сделать — велеть им этого не делать. Маннфред зарычал и обрушил кулак на каменный подоконник, проломив его.

— Проклятье, что за ритуал? У нас нет времени играть в твои детские игры, лич.

Жертва.тебя девять пленников. Такое число необходимо для кровавого ритуала, который ты провел, чтобы запечатать Сильванию, оградив ее от угроз божественных и мирских, если память мне не изменяет.

Маннфред заметно вздрогнул:

— Ты знаешь это?

Я знаю больше, чем ты можешь себе представить, фон Карштайн. Все подобные чары, словно реки Великой земли, происходят из единого источника. А я очень близко знаком с этим источником, если помнишь.Принеси в жертву одного из тех, чью кровь ты использовал, чтобы закрепить свой обряд. Любого. Это ненадолго создаст брешь в стене веры, окружившей твои земли.

— В жертву? — переспросил Маннфред и покачал головой. — Безумие. Нет. Нет, я не буду наносить урон защите, которую так усердно создавал.

Тогда нам лучше привыкать друг к другу,Потому что мы пробудем здесь очень долго. Из чистого любопытства, сколько сможет продержаться кто-то из вас без крови? Пару десятилетий, полагаю. После этого вы становитесь слишком сморщенными и высохшими, и единственное, на что остаетесь способны,скрежетать своими очаровательными зубами.По моим расчетам, твои слуги выпьют эту провинцию досуха примерно за месяц. Они насыщаются, не думая о будущем, а ты позволяешь, отвлекая их таким образом и дерзка под контролем.

— Как я контролирую своих слуг — мое дело, — прорычал Маннфред.

Верно,— А я не могу навязать тебе спасение, фон Карштайн. Я просто предлагаю помощь. От тебя зависит, принять ее или выедать себе печень от бесконечного разочарования. Но ты совершенно прав. Времени мало. Что произойдет через месяц или через неделю, когда твои пленники останутся единственными живыми существами здесь? Как долго после этого ты сохранишь контроль? Как скоро ты столкнешься с бунтом слуг и с собственной неприглядной жаждой? Не лучше ли пожертвовать одним сейчас, чтобы ты мог свободно и беспрепятственно использовать других как пожелаешь?

Маннфред отвернулся.

— Кого? — спросил он.

Мне надо будет увидеть их, чтобы ответить. У меня есть способы определить, кто меньше прочих нужен для твоего заклятья.

— А вот мы и добрались, — рявкнул Маннфред. — Все твои предложения помощи и книги — не более чем попытка прорыть себе путь в мои подземелья? Ты не смог победить меня в открытом бою и теперь пытаешься обмануть. Ты приехал в Сильванию, чтобы предъявить права на то, что я добыл хитростью и силой, и потребовать с меня клятвы верности сокрушенной черной душе, за чей плащ все еще цепляешься. Что ж, ты не получишь ни того ни другого!

Маннфред крутанулся, схватил стол, рывком поднял его над головой, демонстрируя чудовищную силу. На пол упали книги и завопивший кот-зомби. Худощавое тело фон Карштайна вздулось нечеловеческой мускулатурой, а лицо исказилось, став до омерзения похожим на морду горгульи, как у любого из его звероподобных слуг.

— Нагаш — не мой бог, лич. Мною он не командует!

Архан посмотрел на стол, а затем на лицо того, кто его держал. Он смог разглядеть, хотя и еле-еле, огромный призрачный силуэт поверх фигуры Маннфреда и услышать отголосок звука, который, возможно, был смехом, в глубине собственного изодранного духа. Лицо Маннфреда исказилось, и Архан понял, что вампир тоже это слышал. Живописная картина задержалась на мгновение, два, три... а затем Маннфред поставил стол с большей кротостью, чем ожидал Архан. Казалось, из вампира вышел воздух. В библиотеке стало холодно, как в склепе, и к окнам прильнул мороз, как будто что-то разом высосало все тепло из комнаты.

А кто же, интересно, тыслуга или маска?

— Я принадлежу себе, — пробормотал Маннфред сквозь сжатые клыки и закрыл глаза. — Нагаш не властен надо мной. У меня просто дурное настроение и вспыльчивый нрав. Прости меня.

«То, что удерживает его душу в когтях, делает это гораздо дольше, чем Маннфред, вероятно, подозревает,Оно присосалось, точно пиявка, и только сейчас стало достаточно сильным, чтобы его можно было ощутить».

Воспоминания о собственной жизни, служении Нагашу до того, как дела пошли плохо, рассыпались по поверхности его разума краткими всплесками цветов и звуков, они ярко пульсировали, а затем быстро исчезли. Ему потребовались годы, чтобы осмыслить, какой чумой был Нагаш. Как он заражал принадлежавшие ему инструменты, живые и неживые, самим собой, своим разумом и мыслями. Он выдалбливал тебя и занимал твое место в твоем же собственном черепе, натянув на себя красное рубище твоей души, словно мантию, и появляясь лишь при необходимости. Маннфред никогда не имел шансов... Вампиры — кровь Нагаша. Именно его эликсир превратил Неферату в существо, которым она была сейчас, а от нее произошли плодовитые легионы, чьи вены наполняла черная кровь Великого Некроманта. Пока остаются такие существа, как Маннфред, Нагаш никогда не исчезнет.

Архан ощутил укол чего-то, что, возможно, было сочувствием к созданию, стоявшему перед ним. Ко всем ним — послушным марионеткам хозяина, даже не знавшим об этом. У одних, более своенравных, нитки были длиннее, чем у других, но они все равно оставались марионетками, рабами песни крови и Трупной геометрии, которые их окружали.

Маннфред резко вскинул голову, его ноздри раздувались.

— Ха! — рявкнул он и посмотрел на Архана. — Ты хотел увидеть узников, лич? Что ж, давай навестим их.

Что заставило тебя передумать?

Маннфред усмехнулся и метнулся к двери:

— Они пытаются сбежать.

— — заметил Архан и, шурша мантией, заторопился следом.

Пока он разглядывал широкую спину Маннфреда, мелькавшую впереди, его рука упала на навершие клинка. Ему не понадобилось бы усилий, чтобы проткнуть вампира. Ну, или совсем немного усилий. В конце концов, Маннфред не был простодушным крестьянином. Если уничтожить его сейчас, вероятно, удастся избежать беды позднее. Вампиры и в лучшие времена непредсказуемы, а теперь, безусловно, стояли далеко не лучшие времена. Пока Маннфред считал, что все контролирует. Однако в конце концов он попытается открыто противиться возвращению Нагаша, особенно когда поймет, какая судьба уготована ему в случае успеха.

Тем не менее лич все еще нуждался в помощи вампира. Чем больше рук, тем быстрее работа. Архан позволил ладони соскользнуть с клинка. Нет, время избавляться от Маннфреда еще не пришло.

— Так и есть. Я хочу, чтобы они пытались, — сказал Маннфред. — Хочу, чтобы они пытались снова и снова и становились все отчаяннее с каждой неудачей. Их дух необходимо сломить. Настанет день, когда и речи не возникнет о сопротивлении. Ничто не должно нам помешать.

Не могу не согласиться, —

Фолькмар стоял по колено в пепле и прахе. Удушливый дым ласкал его больные легкие и жалил усталые глаза. Конечности отяжелели, а сердце изо всех сил старалось держать ритм. Фолькмару было одновременно и ужасно холодно, и ужасно жарко. В его ладони повис почти забытый молот, чей богато украшенный наконечник сломался, а рукоять пропиталась кровью и потом. Вырывавшийся изо рта пар туманом кружил перед глазами, не давая разглядеть лица. Мужчины и женщины, некоторые были знакомы, другие казались такими, хотя он не мог сказать почему.

Его лицо и руки покрывала кровь, а золоченый доспех — смолистые выделения и дымившийся ихор. От дыма, что окутывал его, разило погребальными кострами, а вдали раздавался рев битвы. Оружие с грохотом врезалось в щиты и вгрызалось в ежившуюся плоть. Вопли наполняли воздух, заставляли его трескаться и эхом отзывались из ниоткуда. Крики агонии смешивались с мольбами и воющим плачем чистого животного ужаса. Дым клубился вокруг Фолькмара, тот различал в его глубине пульсирующие колдовские огни и жуткие, неясные фигуры, которые двигались или слишком медленно, или слишком стремительно. Фолькмар не мог сказать, куда они направляются и почему. Под ногами у него что-то хрустело.

На мгновение дым развеялся, и Фолькмар увидел, что стоит на ковре из дочиста обглоданных за прошедшие века костей. Старые и свежие, коричневые, белые и желтые, с бесформенными остатками одежды и доспехов такого количества столетий, что это поразило уже одурманенный разум Фолькмара. Он разглядел оружие и инструменты, подобные которым видел лишь в древнейших курганах, те, что казались куда совершеннее знакомых ему. Кто-то будто опустошил все кладбища прошлого.

Фолькмар не знал, где он и как сюда попал. Знал лишь, что устал и напуган, но еще не готов. Не готов непонятно к чему, но одна мысль об этом заставила его содрогнуться от ужаса. Фолькмар изможденно поднял молот, ожидая того, что, как он откуда-то знал, произойдет дальше.

Кости вокруг него задрожали и затряслись. Таинственный свет вспыхнул в пустых глазницах черепов, и обжигающий глаза зеленый огонь затрещал по всей длине каждой из костей. С грохочущей какофонией останки взметнулись вверх и начали обретать очертания фигуры — громадной, мощной и знакомой Фолькмару, хотя никогда прежде им не виденной. Один голос внезапно заглушил все остальные, заставив их умолкнуть. Он говорил на языке, который Фолькмар встречал лишь в записях, и слова ударами меча рассекали холодный воздух.

Пока нечто («!» — кричал его разум) росло, обретало форму и вещало, дым над Фолькмаром рассеялся. Тот взглянул на холодные черные звезды, которые пульсировали в могильной пустоте. Догадка зазвенела в его голове дребезжанием детской погремушки. Все здесь мертво. Никого живого, кроме него, не было. Ничто не двигалось, не дышало, не смеялось и не любило без приказа чудовищного разума, что руководил медленно росшим, складывавшимся из костей столпом. Этот разум завоевал мир, укрыл его и сам стал миром. Миром Фолькмара, ибо там, среди моря смерти, тот мог разглядеть руины величественного храма Зигмара, и императорский дворец, и сотню других приметных ориентиров, едва проступавших сквозь дым.

Его сердце упало. Он увидел почерневшие остовы мемориального театра Вагра Брейгеля и театра Гехеймнихштрассе, руины разрушенной Храмовой улицы и разбитую Кенигплац. Альтдорф, а он был в Альтдорфе, как и все прочее в мире, оказался мертв и похоронен. Боги исчезли, остались лишь холод и злоба.

Эта мысль подстегнула его, освободила от парализующего страха. Хриплый рев сорвался с его обожженных губ. Фолькмар взмахнул молотом, обхватив его обеими руками, и бросился вперед сквозь царапавший поток мертвой материи, что завивалась вокруг него. Свет, сначала смутный, а затем все более и более сильный, наполнил Фолькмара. И когда он размахнулся, кольцо жара обвило расколотое навершие молота.

Молот впечатался в ладонь гиганта. Скользящие без остановки кости, из которых состояла эта лапа, слегка прогнулись от силы удара. Затем огромные когти сжались, полностью закрыв молот, и, словно родительская ладонь, забирающая игрушку у ребенка, вырвали у Фолькмара оружие. Костяная рука была невероятно длинной и крепилась к такому же непропорциональному плечу. Кости двигались и не позволяли определить истинные размеры фигуры, но Фолькмар видел достаточно, чтобы ему захотелось отвернуться. «Беги!» — закричал голос в его голове.

Фолькмар развернулся и побежал. Он поступал так не в первый раз и знал, что не в первый раз столкнулся со своим врагом. Он и прежде убегал от него, безуспешно сражался с ним, снова и снова был им повержен. Фолькмар мчался, а молот неведомым образом опять оказался в его руке, по-прежнему сломанный, и вес его мешал бежать. Нечто не отставало, преследовало, рассекая дым и кладбищенские останки, точно акула мелководье, вбирая и отбрасывая кости. Порой оно оказывалось рядом, а иногда нависало над Фолькмаром, окутывая его своей тенью, словно плащом нестерпимого холода. Иногда оно опережало или отставало. Было чувство, что оно никуда не спешит. Что оно наслаждается. Но Фолькмар не останавливался, не мог остановиться. Он знал, что, столкнувшись с этим существом, падет. Лишь в беге была жизнь, а Фолькмару страстно хотелось жить.

Мужество, которое поддерживало его на протяжении всей долгой жизни, которое помогало устоять среди пожаров и гибели, которое было с ним, сжимавшим молот, в боях с врагами, изменило ему. Вся его выучка, все красноречие, вся вера покинули его, оставив только дикий животный порыв — выжить любой ценой. Поэтому он и бежал.

Он бежал в погоне за ветром. И в шипении бриза, что колыхал дым, он слышал женский голос. Постоянно слышал его, убегая. Иногда Фолькмар думал, что к нему обращалась мать, или давнишняя любовница, или дочь, которой у него никогда не было, а иногда знал, что это ни одна из них. Голос не принадлежал человеку. Он принадлежал той, что разговаривала с ветром и орлами, и он придавал Фолькмару сил и толкал вперед, облегчал тяжесть ран и сметал прочь мертвецов, которые набрасывались на него из дыма.

— Беги, — бормотала она.

— Беги, — шептала она.

— Беги! — кричала она.

Фолькмар бежал, и мертвый мир гнался за ним. А когда его конечности ослабели, кровь застучала в ушах, а грохот костей превратился в раскаты грома, он ухватился за ее слова, ее голос, ухватился за малейшую тень спасения и надежды, и, когда все мертвецы Альтдорфа выросли под ним, Верховный Теогонист проснулся.

Фолькмар открыл глаза и глубоко вдохнул спертый, сырой воздух. Он вздрогнул и дернулся, не в силах управлять конечностями. Его каблуки барабанили по каменному полу, а ладони тщетно хлопали по потрепанной кирасе. Он застонал и попытался перевернуться, но кандалы на запястьях помешали. Пришлось изогнуться, чтобы сесть. Тело болело так же сильно, как и во сне. Он откашлялся, пытаясь прочистить горло, и осмотрелся мутными глазами.

— Все еще живы, друг мой? — спросил кто-то.

Фолькмар вгляделся во мрак и заметил золотые доспехи, поблескивавшие под слоем грязи. Сквозь удушливый осадок от прерванного сна он изо всех сил пытался вспомнить имя тилийца.

— Если это можно назвать жизнью, — закашлялся Фолькмар. В горле у него было горячее и суше, чем в пустынях Аравии. Он, прищурившись, посмотрел на рыцаря. — Вы выглядели и лучше, Блазе.

Люпио Блазе, тамплиер ордена Пылающего Солнца, негромко рассмеялся.

— Как и все мы, — сказал он, гремя цепями. Удары дубины превратили некогда красивые черты его лица в бесформенную массу из засохшей крови и синяков, но глаза по-прежнему блестели, а разорванные губы все еще изгибались в улыбке. — Тем не менее могло быть и хуже. Мог пойти дождь.

В вышине загрохотал гром. Тихое капанье сменилось ровным стуком падающей воды. Блазе снова засмеялся и откинулся назад, так что его голова и тело попали под ливень.

— Видишь, Ольф? Я же говорил, что боги до сих пор присматривают за нами, да? — крикнул он, глотая дождевые капли. Блазе сложил ладони чашей и набрал пригоршню воды. Затем пнул фигуру, прикованную рядом. — Вставай, Ольф, выпей за мой счет, — сказал он, переливая воду в сложенные руки крепкого жреца Ульрика, который был прикован цепями к аналою.

Ольф Доггерт жадно выхлебал воду, а затем с неохотой передал следующую пригоршню питья соседнему узнику в очереди — осунувшемуся молодому служителю Морра, Мордеколу Кадавиону. Кадавион выпил свою долю и передал следующую пригоршню, перелив воду в сложенные ладони изнуренной матроны по имени Элспет Фарриер, жрицы Шалльи. Фолькмар обратил внимание на человека, прикованного следом за ней. Еще до пленения будучи всклокоченным и одетым в отрепья, Бурый, благословленный Таалом, теперь походил на живой труп. Он не ел несколько дней и почти ничего не пил. Его тело покрылось синяками из-за того, что он бросался на стены, а запястья стерлись в кровь — Бурый без конца дергался на цепи. Одна из его лодыжек была изъедена до кости, и не тварями Маннфреда, а самим узником, который пытался таким образом освободиться от предыдущих оков.

Телесно друид пострадал больше, чем любой из пленников, кроме Фолькмара и Шиндта — кислолицего жреца Ранальда, — который потерял руку и несколько кусков плоти за время путешествия по Варгравии в костяной клетке Маннфреда. Бурый сидел на корточках, обмотавшись цепью, и молча раскачивался взад-вперед. Точно животное, запертое слишком долго, он тихо сошел с ума. Теперь друид пялился на тараканов и крыс, которые делили с людьми темницу, словно пытаясь общаться. Но какие бы тайные способности ни даровал своему адепту Таал, в Сильвании они не проявлялись. «Голоса богов, всегда еле слышные, с тем же успехом могли быть лишь воспаленными фантазиями флагелланта, но при этом достигали ушей их слуг здесь», — размышлял Фолькмар.

Он наблюдал, как Элспет помогала Шиндту пить. Тот жадно хлебал воду из ее ладоней и устало кивнул, когда закончил. Фолькмар огляделся. После последнего визита Маннфреда пленников отвели от стен к аналоям, а цепи укоротили. Причинами перемен с ними не поделились, но Фолькмар подозревал, что это была еще одна безумная игра Маннфреда. Он знал, что вампир наслаждался их тщетными попытками к бегству, а тот, в свою очередь, знал, что они не могли этих попыток оставить. Раненые, измученные, грязные — тем не менее узники еще не готовы были сдаться, никто из них, разве что бедняга Бурый и бретонка Моргиана, чьи разум и душу Маинфред забрал задолго до того, как с ней повстречались остальные. Теперь она принадлежала фон Карштайну. Бретоннка тихо бормотала себе под нос в дальнем углу комнаты. Она лежала на боку на холодном камне и гладила пол, словно любимого питомца, то и дело перешептываясь с ним. Фолькмар заметил блеснувший клык и отвернулся, чувствуя отвращение к тому во что она превратилась.

Он поймал взгляд Элспет, и жрица Шалльи слегка покачала головой. Фолькмар вздохнул и поморщился — у него на голове снова открылась рана, из которой потекли кровь и гной. Он потянулся к ней, но Элспет шикнула:

— Не трогайте. С ее исцелением довольно проблем и без того, чтобы вы в ней ковырялись.

— Не думаю, что она когда-нибудь заживет, сестра, — ответил Фолькмар. — Маннфред не даст нам на это времени. — Он оглянулся по сторонам. — Вы ведь все чувствуете? Тяжесть в воздухе? Мы в эпицентре бури, которую Маннфред хочет обрушить на остальной мир. Для этого мы ему и нужны.

— Иначе зачем сохранять нам жизнь, верно? — пробормотал Шиндт, прижимая к груди обрубок руки. — Мы все это знаем, старик. Потому и пытаемся сбежать. Могу добавить, тщетно, — сказал он со злостью, глядя на Блазе и Ольфа.

— Поговори еще, воришка, — прорычал Ольф. — Сдается мне, раз ты нужен Маннфреду живым, то я окажу всем нам услугу, свернув твою тощую шею.

— Поступай как знаешь, скотина, — безучастно отозвался Шиндт. — Мы не выберемся отсюда, ни один из нас. Мы все мертвы, даже та остроухая ведьма, — культей он указал на эльфийку.

Фолькмар посмотрел на девушку. Затем встал и доковылял до аналоя, к которому ее приковали. Глаза ее были закрыты, как и всегда за время их краткого, печального союза. Фолькмар принял воду у Элспет и подобрался как можно ближе к эльфийке.

— Попейте, миледи, — прохрипел он. — Вы должны попить.

Ее глаза широко раскрылись. Фолькмар понял, что девушка слепа, и почувствовал, как сжимается сердце его в груди.

— Алиатра, — пробормотала она.

Фолькмар моргнул. Он сразу же признал тот голос, что во сне велел ему убегать. Слабая улыбка мелькнула на лице девушки и исчезла. Она подалась вперед, а он протянул к ней руки. Эльфийка прикоснулась к ладоням Фолькмара и склонила к ним голову. Она выпила воду залпом и, нахмурив брови, откинулась назад.

— Гнилая вода с гнилых небес, — произнесла Алиатра. — У нее вкус его колдовства.

— Забавно, мне показалось, у нее вкус дыма, может, с легким оттенком сартозанского золотишка, — заметил Шиндт.

— Тихо, — одернула его Элспет. — Хватит уже, слуга Ранальда. Если не можешь быть полезным...

Кандалы Шиндта с грохотом упали на пол. Он вытянул здоровую руку, и Фолькмар увидел изогнутую металлическую полоску, которая торчала из грязных бинтов, намотанных на обрубок. Шиндт слабо усмехнулся и сказал:

— Это потребовало времени. Мне пришлось прятать отмычку там, где плотоядные не учуяли бы. И дождаться, пока летающие клыкастики отправятся туда, куда они уходят, когда не следят за нами, — добавил он, имея в виду двух варгейстов, которых Маннфред оставил охранять узников.

Жрец Ранальда поднялся и начал освобождать других.

— Это бесполезно, вы же понимаете, — произнес он, возясь с кандалами Фолькмара. — Мы все в дюйме от смерти — без еды, без воды, без оружия, обессилевшие, раненые, истекшие кровью благодаря Маннфреду и его проклятым чарам. Далеко мы отсюда не уйдем.

— Тогда зачем пытаться? — спросил Фолькмар, глядя на него.

Шиндт хмыкнул.

— Ранальд — бог удачи, помимо всего остального. А удача не придет, пока не бросишь кости, зигмарит.

— Надеюсь, у нас есть план получше, чем был в прошлый раз, — заметил Мордекол, когда его освободили.

— Бежать быстрее, — сказала Элспет.

— Это не план, — возразил Мордекол.

— Умереть достойно, — произнес Ольф, поднимаясь на ноги.

— Какой звук слова «план» ты не понимаешь? — спросил Мордекол.

Шиндт усмехнулся:

— Для слуги бога смерти ты не очень-то стремишься познакомиться с ним, парень.

Мордекол обхватил себя руками:

— Разве я бы задержался в его царстве надолго? Умереть здесь — это конец. — Он поднял взгляд, на его бледном лице отразилась скорбь. — Я не чувствую его. То есть Морра. Здесь я его не чувствую.

— Никто из нас не чувствует своих богов, — сказал Блазе, отбросив цепи, когда Шиндт освободил его. — Но это же не значит, что их тут нет, да? — Он подошел к юноше и хлопнул его по плечам. — Я знавал человека из Талабхейма. Его звали Гетц, и он был рыцарем и моим побратимом. Он стал глух к словам Мирмидии, но сражался, не слыша и не видя ее свет. Он продолжал служение. И когда настал срок, когда он дошел до конца, то вдруг — вот она! — Блазе сделал выразительный жест. — Все это время она была рядом, а он стоял, словно слепой в лучах солнца. Каково? Вот кто мы — недавно ослепшие. И должны найти солнце. — Блазе похлопал Мордекола по щеке и повторил: — Найти солнце.

Фолькмар молча наблюдал за беседой. Его немного пристыдило то, как открыто Блазе проявлял преданность вере. Собственная вера Фолькмара не то чтобы ослабла... скорее, она была вырвана с корнем. Никто не становится Верховным Теогонистом лишь благодаря крепости веры. Подобное положение выстраивается на компромиссах. Фолькмар ощущал в венах силу Зигмара, но никогда не говорил со своим богом и не глядел ему в лицо. Ни разу не почувствовал такой необходимости. Зигмар давал ему цель и силы ее достичь, и этого достаточно.

Или было раньше. Теперь он сомневался. Фолькмар почувствовал чужой взгляд, оглянулся и заметил, что в него всматривается Алиатра. Ее лицо казалось словно вырезанным из мрамора, а в глазах отражалось что-то, что он не мог определить. Возможно, печаль. Или жалость. Фолькмар почувствовал прилив гнева и стряхнул облако сомнения, которое окружило его. Маннфред называл Верховного Теогониста кровью Зигмара. Что ж, он покажет вампиру верность этих слов, когда вытащит небьющееся сердце пиявки и раздавит прямо перед его глазами.

Шиндт добрался до двери камеры.

— Не могу открыть, — сказал он.

— Тогда отойди, — прорычал Ольф и размял руки. — Думаю, в старом волке еще осталось немного силы. А что насчет тебя, Блазе? Что там вы, мирмидианцы, всегда говорите?

— Мы идем туда, где нужны, — ответил тот. — И делаем то, что должны. — Он улыбнулся: — Видишь, я все еще тебя учу, да?

— Заткнись и поднажми на дверь ты, манерный поедатель макарон, — рявкнул Ольф.

Блазе усмехнулся, и оба мужчины ударили в дверь плечами. Фолькмар очень хотел им помочь, а также вогнать Моргиане деревянный кол в грудь, но сил у него хватало только на то, чтобы стоять. Поэтому он приглядывал за углом, где, не обращая внимания на происходящее, по-прежнему лежала Моргиана, а также за проломом в крыше на случай, если варгейсты решат вернуться. Сражаться с этими тварями пленники в своем нынешнем состоянии не смогли бы. Было бы чудом, если бы они добрались хотя бы до ворот замка. Но лучше быстрая смерть в бою, чем любые планы Маннфреда. Фолькмар потер покрытые волдырями запястья и посмотрел вниз, на кровь, которая текла по канавкам в полу.

Затем его взгляд привлекла сверкающая железная корона, покоившаяся на подушке из человеческой кожи. Казалось, корона сияла странным внутренним светом, одновременно безобразным и прекрасным, притягательным и отталкивающим. Фолькмару почудилось, что он слышит тихий голос, — звавший, умолявший, — и ему страстно захотелось забрать железный венец.

«Я обязан, — подумал он. — Это ведь мой долг». Место Короны Колдовства было в храме Зигмара, в тайном хранилище всего лиходейского, рядом с другими опасными вещами. Ее не следовало выносить на свет. Как Маннфред проник в хранилище, все еще оставалось загадкой, но у Фолькмара руки чесались схватить корону и — — унести подальше от этого места.

Он застыл, пораженный мыслью, что вторглась в его разум. Она принадлежала не ему, и Фолькмар знал об этом. Глаза его сузились, он собрал слюну и плюнул в корону, которая, казалось, сердито замерцала в ответ.

— Вы ведь слышите ее, правда? — пробормотала эльфийка у него за спиной.

Фолькмар облизнул губы.

— Слышу, — хрипло прошипел он и отвернулся. — Но она не говорит ничего, что стоило бы слушать. Это не более чем ловушка для неосторожных.

— Я видел, как Маннфред носит ее. — Мордекол посмотрел на корону и содрогнулся. — Она идеально ему подходит.

— Она подходит любой голове, на которую ее осмелятся надеть, — пробормотал Фолькмар. — И выскабливает душу, разрезает дух, освобождая место для того, что в ней обитает. — Он невесело усмехнулся: — Пусть фон Карштайн носит ее, пропади он пропадом. Пусть она высосет его досуха, как один паразит другого. Лучшей судьбы для него я представить не могу.

— Это не его судьба, — сказала Алиатра. Ее слепые глаза искали Фолькмара. — Он закончит пламенем. Как и все мы.

— Я погляжу, в рассказах о жизнерадостных жителях Ултуана вовсе не было преувеличений. — Шиндт взвесил в здоровой руке обломок кости. — Если мы уходим, то пошли.

— Дверь поддается, — отозвался Ольф.

Створка содрогнулась в петлях, когда ульриканин и рыцарь ударили в нее снова. Даже полуголодные и избитые до крови, мужчины по-прежнему оставались сильны, как и подобало слугам богов войны.

Фолькмар собирался уже ответить, как вдруг сверху обрушилось облако опилок и щепок. Теогонист поднял глаза, повернулся, догнал Алиатру и Мордекола и отшвырнул обоих в сторону, когда из-под сводов с криками и грохотом спикировал варгейст. Тот навис над Фолькмаром, крылья заполнили тесное пространство темницы. Тварь снова закричала и, распахнув пасть, бросилась на человека. Но отпрянула, когда что-то мягкое, ударив Фолькмара в плечо, метнулось в лицо варгейста. Крыса! Вторая спрыгнула с другого плеча Фолькмара, третья — с пола, за ними рванулись четвертая, пятая... десятая... двадцатая, пока не стало казаться, что все крысы и тараканы, делившие с узниками помещение, залезли на варгейста, кусаясь и царапаясь. Чудовище отшатнулось и с воплем врезалось в аналой, волна паразитов сбила его с ног.

Фолькмар обернулся и увидел, что Бурый безучастно наблюдает за ним. Крысы окружили друида, его губы беззвучно шевелились: он отправлял свою пушистую армию в безнадежную битву с варгейстом.

— Ну же, — проревел Ольф, схватил Фолькмара и толкнул в коридор. — Оставьте его, бежим!

Эрикан продул бедренную кость, и через отверстия, которые он в ней вырезал, послышался зловещий звук. Вампир откинулся на ветке и поднес кость к губам. Мелодия, что он наигрывал, была старой. Эрикан не знал, как она называлась, просто мелодия.

— Очаровательно, — произнес Маркос. — Но разве не предполагалось, что ты будешь помогать нам разбираться с этими планами, Вороний Демон?

— Я помогаю, — ответил Эрикан, не глядя вниз. — Я возьму своих ночных гончих и заставлю замолчать наблюдательные посты вдоль Штира, как только мы сможем уйти. Если нанесем удар достаточно быстро, никто и не поймет, что мы на свободе. — Он снова повертел кость, наслаждаясь звуком.

— А под «ночными гончими» подразумеваются те гниющие волки и болтливые упыри, с которыми тебе, кажется, нравится проводить время? Какой же ты воин? — ухмыльнулся Анарк.

Он пристально смотрел на Вороньего Демона, уперев кулаки в бедра.

— Искусный, Анарк, и надежный... Элиза, держи свою дрессированную обезьянку в наморднике, пожалуйста, — сказал Маркос, внимательно изучая карту, развернутую на скамейке.

— Я — обезьяна? Для тебя я — Великий магистр, Маркос, и лучше не забывай об этом! — рявкнул Анарк, потянувшись за мечом.

Элиза перехватила его запястье и помешала вынуть клинок из ножен. И, по мнению Эрикана, поступила очень мудро. Маркос просто искал предлог унизить Анарка. Как и все остальные. Анарк был хорош в малых дозах, но вампиры неделями находились взаперти вместе с ним, а он горел желанием затеять с кем-нибудь свару. Главным образом с Эриканом, но сейчас сгодился бы уже любой. Эрикан посмотрел вниз и ухмыльнулся, затем поднял бедренную кость и снова заиграл.

— О, поверь, я не забываю, — не оборачиваясь, промурлыкал Маркос. — Ты так же заслуживаешь новую должность, как и покойный бедолага Томас.

Альберахт загоготал со своего насеста на стене, где притаился, словно горгулья. Анарк свирепо зыркнул на него, но громадный вампир даже не соизволил ответить тем же. Вместо этого он спикировал на землю и направился к Маркосу. Альберахт постучал когтем по карте.

— Хельденхаме, вот откуда придет наша беда, помяните мое слово, дети.

— Рыцари Крови Зигмара, — произнес Никтолос, который точил меч, прислонившись к ограде сада, — господин Никтус прав. Я сталкивался с ними раньше. Это ужасные создания, в равной мере благочестивые и смертоносные. — Он поднял взгляд и нахмурился. — А Хельденхаме действительно крепкий орешек. Высокие, толстые стены и вооруженные жители не сделают осаду легкой, если мы зайдем так далеко.

— Но и там должно быть слабое место. У всего есть слабое место. — Элиза расхаживала взад-вперед, сложив руки за спиной. — Нам просто нужно его найти.

— И ударить, — добавил Анарк.

Элиза улыбнулась и погладила его по щеке. Эрикан, по-прежнему сидевший на ветке, закатил глаза. Он исполнил резкую и неприятную трель, заставив Элизу посмотреть вверх. Выражение ее лица было непроницаемо.

— Ты никогда не жалела, что научила его говорить, кузина? — поинтересовался Маркос.

Анарк побагровел и уже почти набросился на кузена, но Элиза и Альберахт остановили его.

Эрикан аккомпанировал тому балагану, что творился внизу, но умолк, как только воздух сотряс звон колоколов. Вороний Демон отбросил кость в сторону и спрыгнул со своего насеста.

— Колокола, — сказал он.

— Да, спасибо, Эрикан. Есть еще какое-нибудь ослепительно очевидное заявление? — огрызнулся Маркос, сметая карты и вскакивая. — Из-за чего этот проклятый трезвон, вот что мне интересно.

Мимо входа в сад промчалась свора завывавших и пускавших слюни упырей, их сопровождали медлительные стражники-скелеты в ржавых доспехах и бурых лохмотьях.

— Узники снова пытаются сбежать. — Элиза развернулась и указала на Альберахта и Никтолоса. — Отправляйтесь во двор. Это самый быстрый способ выбраться из замка. — Затем она обернулась к Маркосу: — Собирай остальных членов ордена. Нам нужно будет обыскать замок, если все пойдет как в прошлый раз.

— А кто назначил тебя главной, кузина? — промурлыкал Маркос.

— Я, — зарычал Анарк, обнажив клинок. — Ты будешь повиноваться ей, как повиновался бы мне,

— Она права, Маркос, — сказал Эрикан, шагая мимо этой троицы. — И у нас, так или иначе, нет времени на споры. Пленники слишком ценны, чтобы позволить им бежать или погибнуть от рук прочих гостей лорда Маннфреда.

Маркос поморщился, но промолчал. За последние недели целый ряд вампиров и некромантов из тех, кто пользовался гостеприимством Маннфреда, покушались на внутренние покои хозяина замка. То это были ламии, то Кладбищенский Круг, то один из менее влиятельных фон Карштайнов, стремившийся, как всегда, занять место повыше.

И, хотя никто не любил об этом упоминать, еды становилось все меньше. Пока караваны стриган по-прежнему катились по старой Варгравийской дороге доставляя в замок Штерниесте повозки, полные похищенных мужчин и женщин, но в самой Сильвании почти не осталось чем поживиться. Через барьер веры могли проникать лишь стригане или другие человеческие прислужники, а обратно их приходило с каждым днем все меньше и меньше. Одни, вероятно, попадали в лапы имперских патрулей, охранявших соседние провинции, а другие, возможно, просто решали не возвращаться.

Эрикан вышел из сада, остальные или последовали за ним, или отделились, чтобы исполнить приказания Элизы. Вскоре только он сам, Элиза и Анарк спешили за упырями, которых они видели. Мертвецы, стоявшие часовыми в каждом коридоре и на каждом лестничном пролете, двигались в ту же сторону, послушные воле хозяина.

Фолькмар и остальные пленники и прежде пытались сбежать, несмотря на предсказуемость исхода. Однажды они даже добрались до конюшни. Но поскольку все больше вампиров стекалось в Штерниесте, росла и вероятность того, что очередная попытка закончится не обычными побоями на потеху Маннфреда. Голодные вампиры владели собой хуже, чем горностаи в курятнике. В любом случае, у пленников было не так много вариантов вырваться на свободу. Эрикан подумал, что на этот раз они, вполне вероятно, просто попытаются пробиться с боем. В конце концов, хитрость-то ничего им не дала. Такой вывод подтверждала и дорожка из раздробленных костей и скорчившихся тел упырей, которая вела из нижних уровней крепости. Эрикан испытывал мрачное восхищение узниками. И оно только усилилось, когда вампиры наткнулись на одного из своих — на тамплиера Дракенхофа с проломленным черепом и пробившим кирасу и сердце неровным куском доски, оторванной от двери. Анарк выругался. Элиза покапала головой.

— Эти смертные. Они давно нас знают.

— Ну, ты же знаешь, как говорят... чем дольше знаешь, тем больше презираешь, — пробормотал Эрикан.

Он не узнал вампира. С немалой частью ордена Вороний Демон не был знаком. Элиза постоянно держала его при себе. Это стало одной из многих причин, по которым он ушел и снова разыскал Обальда.

Вампиры шли на звон оружия и крики умиравших упырей. Фолькмар и остальные узники уже добрались до внутреннего двора, который отделял донжон от внешних стен. Нетрудно было догадаться, как им это удалось — хоть количество обитателей замка и увеличилось, но наступила ночь, и почти все они отправились на охоту. Те же, кто остался, скорее всего, либо пытались избежать участия в драке, либо выжидали, надеясь увидеть, как далеко зайдут беглецы. В подобные времена приходилось самим искать себе развлечения. Но еще чуть-чуть, и некоторым вампирам придет в голову присоединиться к забаве.

Эрикан выскочил наружу и вступил в бой, что разворачивался на залитом дождем дворе. Сюда добрались лишь семеро пленников, но они хорошо себя показывали. По большей части благодаря тому, что Маннфред велел не причинять им вреда. Почтенная матрона решительно и свирепо размахивала жаровней, сметая подступавших упырей со своего пути. Спину ей прикрывал однорукий мужчина, неуклюже сжимавший секиру здоровой ладонью.

Их вел сам Фолькмар, приглядывавший за эльфийкой, которая держалась за плечо молодого жреца Морра. Ульриканин и мирмидианин обороняли отряд с флангов. Мирмидианин где-то раздобыл меч и с жаром мастерски прокладывал себе путь, без конца взывая к своей богине. Ульриканин завладел алебардой и, пока Эрикан наблюдал, проткнул одного из скелетов-стражников, затем поднял его и швырнул в стену. Фолькмар вел группу к герсе, разделявшей внутреннюю и внешнюю стены. Там, опираясь на свой клинок, ожидал граф Никтолос, его монокль поблескивал в свете факелов.

Наверху по стенам бежали фигуры, тощие и томимые жаждой, они не отставали, но и не вмешивались, пока не вмешивались. Среди них Эрикан узнал нескольких новых приспешников Маннфреда, остекленевшими от голода и честолюбия глазами они смотрели вниз на Верховного Теогониста. Эрикан разгадал эти взгляды, хотя сам ничего подобного не ощущал. Фолькмар был живым воплощением церкви, которая сделала своими главными догматами очищение Сильвании и уничтожение ее кровожадной аристократии. Видеть его таким — бегущим в страхе, почти побежденным — должно быть, походило на дар богов, которых Маннфред запретил в своих владениях.

Они не упустят шанса послушать, как старик кричит, отдаст Маннфред приказ или нет. Эрикан взглянул на Элизу и по выражению ее лица понял, что та думает о том же. Она коротко кивнула и запрыгнула на стену. Анарк последовал было за ней, но Эрикан его остановил:

— Нет, нам нужно поймать беглецов.

Анарк зарычал, но согласился.

Они разделились. Каждый приближался к узникам со своей стороны. Эрикан отшвырнул тело выпотрошенного упыря и выхватил меч. Вороний Демон метнулся к рыцарю, считая, что, вооруженный, тот опаснее ульриканина. Когда их клинки сшиблись, Эрикан заметил, как Никтолос ринулся вперед и обрушил меч на древко алебарды жреца Ульрика.

Мирмидианин вращал клинком, теснил и двигался легко, несмотря на свои раны. На нем по-прежнему были смятые остатки доспехов, и Эрикан чуял запах запекшейся крови и гноя под металлом. Их клинки снова сошлись. Человек действовал умно — он не собирался биться с Эриканом в полную силу. Просто пытался теснить его. А Эрикан это позволял, стараясь увести его от сотоварищей. Если мирмидианин останется один, упыри задавят его числом.

Дикий крик заставил Эрикана поднять взгляд. Варгейсты Маннфреда кружили над двором, визгом пробуждая всех мертвецов, что могли оставить без внимания призыв своего хозяина. Между ними пикировал Альберахт, выглядевший почти по-звериному. Очевидно, именно он заставил варгейстов помочь с охотой на пленников. Фолькмар вскрикнул, когда одно из чудовищ бросилось вниз и оторвало эльфийку от земли. Та завопила и ударила сжимавшего ее зверя, но он лишь завизжал, унося свою добычу. Фолькмар обернулся и громко выругался. С поднятым мечом к Теогонисту спешил Анарк. Эрикан про себя обозвал вампира идиотом. Старик уклонился и захлестнул горло вампира цепью, которую волочил на себе. Фолькмар всем весом рванулся вперед, сбивая противника с ног, и Анарк зарычал. Он с грохотом рухнул, клинок вылетел из его руки.

— Хватай меч! — взревел Фолькмар.

Ульриканин подобрал меч, резко развернулся и распотрошил прыгнувшего на него упыря. Эрикан бросился вперед, а Никтолос блокировал удар мирмидианина, едва не расколовший Эрикану позвоночник. Взмахи клинка Вороньего Демона заставили ульриканина отступать. Крепкий воин-жрец сделал бешеный, умелый выпад. Эрикан увернулся с грацией змеи, даже не потрудившись блокировать удар. Он услышал смех Никтолоса, тот отступил от своего противника, и вперед хлынула толпа упырей.

Освободившись от Никтолоса, рыцарь, несмотря на то, что за ним гнались упыри, подходил к Эрикану сбоку, надеясь атаковать того с фланга. Вороний Демон крутанулся и ускользнул от удара рыцаря. И тут же увернулся от клинка ульриканина, сделав сальто назад. Упырю за его спиной повезло куда меньше, и тот рухнул, захлебываясь собственной кровью. Толпа людоедов бросилась в бой. Топча умиравшего собрата, они спешили добраться до врага. Эрикан вскочил на стену и спрыгнул позади стаи упырей. Идея Никтолоса была правильной. Незачем рисковать собой. Двое мужчин сражались тяжело и отчаянно. Земля покрылась трупами и кровью. Эрикан увидел, что Фолькмару удалось оседлать Анарка, старик тянул за цепь, пытаясь сломать врагу шею. Рот вампира был распахнут, раздвоенный язык вывалился, Анарк корчился от боли. Эрикан колебался. Настал идеальный момент, чтобы избавиться от Анарка. Другого шанса могло и не представиться. Эрикан услышал крик Элизы и почти против воли шевельнулся.

В этот миг второй варгейст схватил Фолькмара и поднялся вверх, присоединяясь к собрату. Эрикан опустил меч.

— Промедление смерти подобно, — пробормотал он и бросился поднимать Анарка на ноги в угодливом проявлении заботы.

В вышине Фолькмар проклинал варгейста и рвался из его когтей, но безуспешно. Зверь держал его, и не было никакого спасения. Эрикан наблюдал, как сопротивление становилось все слабее и слабее, пока наконец человек вовсе не перестал трепыхаться и не обмяк, словно покойник. Варгейст бросил его на парапет и опустился сверху, точно кот, припавший к своей жертве.

Звук аплодисментов пронесся по двору, заглушая дождь и скулеж умиравших упырей. На парапете над герсой рядом с Арханом стоял Маннфред фон Карштайн.

— Что ж, — произнес он, — посмотрите, насколько далеко вы продвинулись. Я весьма впечатлен, как, уверен, и мой сподвижник. — Он жестом указал на Архана и бросил через плечо: — Разве ты не впечатлен?

Не дав Архану шанса ответить, Маннфред спрыгнул с парапета и мягко опустился во двор, вытаскивая клинок. Факелы, что мерцали, шипели и плевались из-за дождя, казалось, стали чуть более тусклыми, как будто присутствие Маннфреда высасывало из них жар и свет.

— Я впечатлен, — повторил тот, глядя на вампиров, которые припали к земле или крадучись обходили двор. — И все же кое-что меня озадачивает. Куда вы собрались идти? Это мой замок. Это моя земля. Я здесь правлю всем от горизонта до горизонта, каждой горой, каждым деревенским домом, каждыми руинами и речкой. Все здесь мое. — Маннфред двинулся к пленникам, отмахиваясь от упырей, которые недостаточно быстро расступались перед ним. — Куда вы собирались уйти?

— Обратно под взоры наших богов, — ответил рыцарь, для слуха Эрикана его голос звучал тонко и слабо, — обратно к свету.

— Здесь не будет света, пока я не пожелаю, — поднимая клинок, произнес Маннфред.

Он посмотрел на ульриканина и мирмидианина. Лишь эти двое продолжали стоять. Жрец Морра съежился неподалеку от них. Женщину и однорукого мужчину в суматохе повалил и прижал к мокрой земле Альберахт.

— Нет никаких богов, кроме меня. — Маннфред улыбнулся, и Эрикан почувствовал, как холодный ветер пронесся сквозь пустоту его собственной души. Маннфред слегка повернул клинок, так что в лезвии отразился огонь факелов. — Если вы поклонитесь, я не причиню вам особой боли. Если подползете ко мне, то сохраню вам ноги. Если будете умолять о пощаде, то не лишу рук.

Прилетевший камень стал неожиданностью даже для Маннфреда, как показалось Эрикану. Молодой жрец вырвал из кладки двора булыжник и швырнул его с такой силой, что тот, отскочив от черепа Маннфреда, оставил там кровавый след. Вампир завертелся с криком, заставившим устыдиться варгейстов, его клинок едва не снес жрецу голову. Юноша упал на спину, его лицо исказилось от страха и упрямого неповиновения. Маннфред бросился к нему, но, прежде чем успел добраться, из-под земли и из стен, окружавших двор, появился вихрь душ и укрыл человека плотным кольцом. Маннфред развернулся и посмотрел на Архана: лич молча опустил посох, но не разогнал призраков, которых призвал.

Маннфред обернулся очень вовремя и успел блокировать атаку ульриканина. Здоровяк надвигался на врага молча и решительно. Меч с визгом ударил по кирасе Маннфреда и высек сноп искр. Вампир размахнулся и врезал кулаком в грудь человека. Эрикан услышал хруст костей, и ульриканин тяжело осел, кашляя кровью. Маннфред схватил его за затылок и с силой швырнул на землю, прибавив жрецу сломанных костей. Мирмидианин рубанул вампира, но тот лезвием клинка поймал выпад, ринулся вперед и, прижав рыцаря к зданию, пригвоздил.

— Нам нужно пожертвовать одним, да? — спросил Маннфред, глядя на Архана.

Лич медленно кивнул. Маннфред снова посмотрел на рыцаря, который изо всех сил пытался освободиться.

— Тогда этим. Он не стоит того беспокойства, что приносит.

Вампир вырвал клинок из стены, тамплиер покачнулся, теряя равновесие. Но быстро оправился и нанес удар. Меч скользнул по боку Маннфреда, что ошеломило вампира. Но, прежде чем рыцарь сумел этим воспользоваться, Маннфред отбросил осторожность и швырнул человека так, что тот отскочил от стены и без сознания повалился на землю.

Маннфред посмотрел на тело, а затем запрокинул голову, позволяя дождю смыть с лица кровь. И среди теней и потоков воды на мгновение, всего лишь на мгновение, Эрикану почудилось, что над лордом фон Карштайном возвышалась какая-то жуткая фигура, дрожавшая в безмолвном ликовании.

Пустая бутылка разбилась о стену. Вендел Фолкер сорвался с места и вылетел из грязного кабинета коменданта. Отто Кросс ринулся следом со всей скоростью, на которую способен мужчина после дурного завершения трехдневной попойки. Кросс был лысым, с тяжелой челюстью, заросшей густой бородой и бакенбардами, и шеей, которая напоминала уродливый нарост.

— Говорил же, что достану тебя, хлыщ, если снова отменишь мой приказ. Эти люди заслужили порку! Их шкуры принадлежат мне, — ревел побуревший Кросс, бросаясь на Фолкера с кулаками.

— Я ничего не отменял, — вскрикнул тот, спиной вываливаясь во двор и пытаясь держаться от коменданта на достаточном расстоянии, чтобы успеть встать и не получить в лицо покрытым шрамами кулаком Кросса. — Только отправил их в наряд. Откуда я мог знать, что им нужна порка?

Разумеется, это была ложь. Он все знал и не одобрял решения. Наказание пошло бы на пользу, если бы те люди совершили настоящий проступок. Но порка — слишком серьезный шаг, особенно если их единственным преступлением было оказаться не в том месте и не в то время. Фолкер отправил их чистить выгребные ямы, рассчитывая держать солдат подальше от Кросса, пока тот не протрезвеет и не забудет, почему вообще хотел их наказать. К сожалению, кто-то проболтался. Не успел Фолкер опомниться, как уже уворачивался от бутылок и кулаков Кросса.

— Я заставлю тебя заткнуться, хлыщ, — прорычал Кросс.

Он пьяно дернулся к Фолкеру, споткнулся о собственную ногу и упал лицом вниз. Капитан, воспользовавшись шансом, вскочил и побежал, как вдруг заметил толпу мужчин. Казалось, все солдаты гарнизона Хельденхаме собрались в широком, длинном дворе, соединявшем бастионы Ростмейер и Зигмундас.

Удивления это не вызывало. Последние несколько недель среди людей заметно росла напряженность. За проклятыми стенами Сильвании что-то назревало, и все это чувствовали. А о донесениях с севера и говорить не стоило. Из каждых десяти человек, что шли к границе Кислева, по вине зверолюдов, зеленокожих и чумы только семь достигали места назначения. Стычки вдоль границы перекинулись в Остермарк и Талабекланд, и армии провинций с трудом сдерживали эту волну.

Многие желали отправиться на север, чтобы сразиться с врагом. Другие хотели оставаться на месте, в безопасности стен Хельденхаме. К счастью для последних, Лейтдорфа обуяло желание глаз не сводить с Сильвании. Или, как шептали иные дураки, Великий магистр просто хотел держаться поближе к центру Империи, чтобы воспользоваться тем, что многие тали воспринимать как неизбежное завершение недавних событий.

Иногда Фолкер думал, что именно поэтому приехал Тирус Горманн. Лейтдорфу было трудно что-нибудь натворить, если ему через плечо заглядывал глава Огненного колледжа.

Фолкер услышал рык:

— Две монеты на коменданта.

Он оглянулся и увидел хмурое лица капитана Дейнрота. Заместитель Кросса никогда не относился к Фолкеру с теплотой. Он разделял мнение коменданта и большинства других капитанов о том, что Фолкер купил звание золотом, не кровью, а поэтому и мужчиной-то не был. Немного несправедливое суждение, как считал Фолкер. К тому же золото принадлежало не ему, а отцу.

Дейнрот, по его мнению, и являлся зачинщиком нынешней свары. За годы в качестве правой руки Кросса Дейнрот прекрасно научился вертеть вспыльчивым начальником и позволял тому бушевать, точно демигрифу в лавке стеклодува. Он неделями подначивал и подталкивал Кросса всыпать Фолкеру и, казалось, наконец добился желаемого.

— Три на щеголя, — точно удар молота по наковальне, оборвал нараставший гул второй голос.

Все умолкли, когда из толпы вышла фигура, облаченная в мантию. Появление поседевшего от десятилетий службы на границе с Сильванией мужчины с жестким лицом вызывало радость. Преподобный Янос Одкриер стал не совсем чтобы другом Фолкера, но все равно никого ближе в Хельденхаме у капитана не было.

Одкриер подмигнул Фолкеру. Вокруг из рук в руки переходили деньги, люди выкрикивали ставки. Кросс пошатывался, лицо его покраснело, зубы оскалились. Он слегка покачнулся, но не упал и поднял кулаки.

— Я сотру ухмылку с твоей безвольной физиономии, Фолкер, — процедил он.

— В этом нет необходимости, комендант, — поспешно ответил тот.

Драка считалась не настолько предосудительным поступком, как дуэль, но тем не менее рыцари смотрели на это с неодобрением. Особенно в такие-то времена, когда северяне с ревом рвались на юг, зеленые кометы дождем сыпались с небес, а проклятая костяная стена громадой возвышалась над границами Сильвании. Весь мир рушился.

— Если Лейтдорф узнает, то нас обоих повесят, — добавил капитан и, бросив взгляд на Дейнрота, который ухмылялся в своей обычной неприятной манере, подумал, не этого ли хотел заместитель Кросса. — Вы же знаете, как он относится к дракам своих офицеров на глазах у рядовых.

Кросс злобно улыбнулся:

— Лейтдорфа тут нет, хлыщ.

Он качнулся вперед, и если бы его кулак достиг цели, то сломал бы Фолкеру челюсть. Капитан отскочил в сторону, как учил его мастер меча, и попытался ударить Кросса в бок. Здоровяк развернулся быстрее, чем ожидал Фолкер, и достал капитана обжигающей оплеухой. Тот упал на спину и едва успел откатиться подкованного сапога коменданта.

Рука Фолкера сама по себе метнулась к мечу. От этой идеи у капитана чуть нутро не перевернулось, он знал что сможет в одно мгновение выхватить клинок и проткнуть Кроссу кишки. Фолкер фехтовал лучше любого из присутствующих. Более того, он полагал, что в честном бою справится даже с одним из закованных в доспехи головорезов Лейтдорфа. Но убийство старшего офицера было куда хуже, чем просто драка. Лейтдорф и без того презирал Фолкера. Тот месяцами с момента своего прибытия всеми возможными способами избегал Великого магистра. Одному Зигмару было ведомо, что Лейтдорф сделал бы с капитаном, если бы тот хотя бы зуботычину Кроссу отвесил. Фолкер убрал руку с меча, комендант взревел, как бык, и бросился на него.

Он поймал Фолкера своей медвежьей хваткой и резко оторвал от земли. Капитан охнул, чувствуя, как у него прогибаются ребра. Каким бы толстым ни был Кросс, он все еще оставался достаточно силен, чтобы ударом сбить с копыт ломовую лошадь. Хмельное дыхание коменданта окатило лицо Фолкера, и тот внезапно вспомнил, что перед вызовом к командиру и сам направлялся в таверну. Толпа хлопала и свистела, но лица словно подернулись туманом. Фолкер освободил руку и ткнул Кросса в глаз большим пальцем. Тот взревел и отпустил соперника. Растирая лицо, комендант оступился. Изрыгнув проклятие, он выхватил из-за пояса кинжал. Фолкер попятился, подняв руки. Кросс качнулся к нему, подняв оружие.

И тут раздался резкий, разъяренный удар трости по металлу. Крики смолкли. Фолкер и Кросс повернулись к сухощавой широкоплечей фигуре, ковылявшей сквозь толпу. Пришедший опирался на трость и был одет в тяжелые меха и камзол из грубой шерсти, какой носили все рыцари Крови Зигмара, когда снимали доспехи. Лицо мужчины покрывали шрамы, оставшиеся после падения с лошади в свору орков, которые без долгих разговоров его истоптали. Мужчину звали Рудольф Вескар, и, не считая Лейтдорфа, он больше всех в Хельденхаме напоминал слово Зигмара, обретшее плоть.

Из Кросса вышел весь его пыл, и комендант торопливо убрал кинжал. Фолкер сглотнул, когда хромой мужчина приблизился к ним. Дейнрот и другие капитаны уже растаяли в толпе.

— Драка без предварительного разрешения — позорное преступление, господа, — оперевшись на трость, произнес Вескар. Тяжелый взгляд его тусклых глаз пригвоздил Кросса. — Комендант Кросс, я отсюда чувствую запах спиртного. Не заставляй меня жалеть, что порекомендовал Великому магистру тебя повысить, Отто. Протрезвей и держи картофелечистку, которую называешь кинжалом, в ножнах.

Кросс замялся в нерешительности. Он в последний раз зыркнул на Фолкера, затем коротко кивнул и тихо исчез. Фолкер не смотрел, как он уходит, он не отрывал взгляд от Вескара. И, внезапно до смерти захотев выпить, облизал губы. Вескар прошествовал к нему:

— Вендел, Вендел, Вендел. Ты разочаровываешь меня, Вендел. Когда я услышал, что происходит, то понадеялся, что ты наконец проткнешь этого борова и тем самым отдашь себя в руки палача, позволив мне продвинуть более подходящую кандидатуру на твою должность. Вместо этого вот где мы оказались.

Он приблизился к Фолкеру, и тог напрягся. Сдержанный кашель заставил Вескара оглянуться. Если все остальные после его появления разбежались, то преподобный Одкриер по-прежнему стоял на месте. Старый зигмарит не боялся никого и ничего.

Вескар повернулся к Фолкеру.

— Из-за чего? — просто спросил он.

Капитан сглотнул. Он понял, что имел в виду Вескар.

— Кросс был пьян и задирал трактирщика. Когда тот отказался обслуживать его дальше, комендант попытался трактирщика выпотрошить. Парни вмешались. Кросс был все еще пьян, когда приказал высечь их за то, что подняли руку на старшего офицера. Я подумал, что если смогу убрать их с глаз долой, пока он не протрезвеет...

Он замолчал. Вескар хмыкнул.

— Чтобы он раскаялся и передумал их наказывать. Полагаю, ты кое-что знаешь о раскаянии, которое наступает вслед за излишествами, а, Вендел? — Он снова наклонился вперед, словно гончая, учуявшая запах. — И держу пари, ты умираешь от желания выпить.

Фолкер не ответил. Вескар едва заметно махнул рукой.

— Ступай, — сказал он.

Капитан поспешил прочь, его ладони дрожали. Когда Вескар остался позади, Одкриер поймал Фолкера за плечо и сунул ему фляжку.

— Выпей, парень. Я бы сказал, ты это заслужил.

Маннфред наблюдал за Арханом, входившим в темницу, полную сокровищ, и ощущал пронзительную дрожь удовольствия. На аналоях лежали проклятые фолианты Нагаша. Благодаря Архану теперь их было девять, а не семь.

А посредине располагалась Корона Колдовства, мягко пульсировавшая своим таинственным светом. Архан встал перед ней и протянул руку. Маннфреда обуяло внезапное желание оттолкнуть лича, но он переборол это чувство. Не стоило начинать драку. Не сейчас.

Наверху предостерегающе заворчали варгейсты. Они шипели и рычали, когда лич провел пальцами по короне, но умолкли после взмаха ладони Маннфреда. Архан поочередно коснулся острых железных шипов, которые венчали корону Нагаша, а за тем опустил пальцы. Не глядя на Маннфреда, он произнес:

Еще у тебя есть Коготь.

Это был не вопрос.

Маннфред скрестил руки на груди и ухмыльнулся:

— Конечно.

Где?

— Не здесь, — ответил вампир.

Аркан обернулся.

Даже сейчас ты мне не доверяешь.Ты мудр для своего племени.Я думал, тебе нравятся попытки побега. Зачем же их мучить?

Пленники висели в цепях, избитые и сломленные. Теперь от них разило смертью, как и от всего прочего в замке. Их плоть была разодрана и обожжена, то, что осталось от доспехов, сняли с тех, кто их носил. Искалеченные и связанные, узники находились на грани смерти. Лишь магические уловки Маннфреда не позволяли им полностью погрузиться в пустоту. Маннфред прошел мимо Архана и рывком поднял Фолькмару голову. Из девятерых только старик и Алиатра по-прежнему оставались в сознании. Вампир посмотрел на эльфийку. Ее глаза были закрыты, но губы безмолвно шевелились. Он гадал, не впала ли она, как и друид, в безумие. Или того хуже, в вечные муки, как Моргиана.

Фолькмар вызывающе смотрел на него измученным и затуманенным болью взглядом. Маннфред наклонился ближе, упиваясь страданиями и беспомощностью пленника.

— Затем, что время игр закончилось. Если ты можешь выполнить обещанное, то пора отложить детские забавы и приступить к работе, — сказал он, глядя на Фолькмара, и наклонился к старику еще ближе. — Разве ты не согласен, Фолькмар? Разве ты не устал от нашей бесконечной игры? Разве не хочешь, чтобы все закончилось раз и навсегда?

Полный крови плевок Фолькмара прилетел в лицо вампира. Тот отпустил голову старика и отпрянул. Затем оттер слюну и улыбнулся. Эта выходка не вызвала в нем гнева. Она была не чем иным, как непокорством крестьянина, посаженного в колодки. Маннфред посмотрел на Архана и взмахнул рукой:

— Что ж… Я не просто так впустил тебя сюда, лич. Скажи мне... Которого?

Архан осторожно шел по окровавленному полу и оглядывал каждого из девятерых по очереди. Его горящий взгляд на мгновение задержался на эльфийке, и Маннфред почувствовал, что напрягся, хотя и сам не знал почему. Архан указал на потерявшего сознание Блазе, мирмидийского рыцаря.

Ты был прав. Вот этот подойдет. В его крови есть мощь, но не такая, как у остальных. Разбавленная, а значит, он идеально подходит для наших целей.

Маннфред едва заметно кивнул:

— Как я и предполагал.

Ты собрал уже многое из того, что потребуется. Но нам все еще не хватает трех предметов.Трех предметов, связанных со смертью Великого Некроманта. Все они находятся в пределах досягаемости от Сильвании, чтобы заполучить их, потребуется только сила. Ни коварство, ни ловкость не понадобятся. К счастью для тебя.

Маннфред дернулся. Он прикрыл глаза и постарался обуздать свой нрав. Архан пытался поддеть его, но он не доставит личу такого удовольствия.

— Все это мне известно, ты, чернозубая куча костей. А вот как ты собираешься помочь мне их достать, я не знаю.

Я же говорилсекрет в крови.Настоящий вопрос в том, как нам разделить предстоящую работу.

Маннфред провел руками по обритой голове.

— А, что ж, я полагаю, вот мой вклад. Перед твоим — хм — прибытием именно для этого я уже придумывал планы. Хельденхаме — слишком очевидная и слишком близкая цель. Если мы первыми нанесем удар, наши враги наверняка узнают, что мы сбежали из клетки, которую они создали для меня. Для нас, — поправил себя Маннфред. — Предлагаю разделить силы. Однажды ты уже был близок к тому, чтобы завладеть посохом Нагаша — Алаканашем — в аббатстве Ла Мэзонталь... И хорошо бы на этот раз тебе удалось.

Архан не отреагировал на его колкость.

А Гибельный Клинок?

— Недалеко отсюда, как ты и сказал. Мои шпионы принесли весть, что он во владении скавенов, где-то на перевале Бешеного Пса. Как ты сам, вероятно, уже знаешь.

Архан склонил голову:

И ты им завладеешь?

— Завладею. — Маннфред начал показывать на карте, выбитой на полу. — Полагаю, мы отправимся через западную границу. Для тебя это самый быстрый путь до Бретоннии, а для меня — до Пограничных княжеств. Скорость важна, но дело все же займет у нас большую часть года. Предлагаю оставить Хельденхаме для нашего, так сказать, первого выхода в свет.

Архан рассмотрел карту под ногами и поднял взгляд:

По рукам. Мне потребуется подготовиться. Несколько дней, не более того.

— Отлично. У меня займет вот столько времени, — Маннфред развел руки, — чтобы поднять подходящую армию и доставить нас с шиком в нужные точки.

«И чтобы убедиться, что ты вернешься на щите, а не со щитом, союзник мой», — подумал он, а вслух добавил:

— Если бы ты мог пить, то я бы поднял за тебя тост, могучий Архан.

А если бы у меня был хоть какой-то интерес пить с тобой, Маннфред, то я бы согласился. Иди, можешь оставить меня здесь. Я должен настроиться на твое колдовство и найти нужные нити, чтобы вытянуть их и отрезать.

Маннфред замешкался, и Архан скрипуче рассмеялся:

Не бойся, вампир. Оставь своих псин охранять меня, если хочешь. Позови упырей или прикажи марионеточным тамплиерам стоять на страже, чтобы убедиться, что я не украду твои сокровища. Мне все равно.

Маннфред слегка поклонился:

— Ты не можешь винить меня за излишнюю осторожность, лорд Архан. Союзники, по моему опыту, как зыбучие пески, — ненадежность для них естественна. Но ты пристыдил меня своей щедростью духа и учтивыми манерами. Я оставляю вас, сэр, делать то, что вам должно. И отправляюсь делать то, что должно мне.

Маннфред запахнул плащ, развернулся и вышел из темницы.

Шагая по коридорам замка Штерниесте, Маннфред отбросил в сторону беспокойство, что грызло его. Он не доверял Архану, но в данный момент выбирать не приходилось. Каким бы опытным и сведущим в колдовском искусстве ни был он сам, Архан превосходил его. Лич, наверное, успел забыть о магии больше, чем Маннфред когда-либо сможет узнать. Архан присутствовал при зарождении некромантии и был все равно что воля самого Нагаша, получившая облик.

Но это не спасет лича, когда тот перестанет приносить пользу.

Кто-то взвыл, и вампир остановился. Он поднял взгляд и увидел мерзкого кота Архана. Зверь крался по древним деревянным стропилам. Он свирепо смотрел на фон Карштайна молочно-белыми глазами и дергал ободранным хвостом. Маннфред сощурился. Наблюдал ли кот за ним, шпионил ли для своего хозяина? Вампир поднял руку, уже готовый взорвать зверя и отправить его в небытие, когда что-то его остановило. Краем глаза Маннфред заметил массивную вытянутую фигуру, которая дергалась и мерцала колдовским огнем. Как будто весь коридор позади него занял присевший на корточки гигант. Маннфред зарычал и резко обернулся. Но там ничего не оказалось. Ни гиганта, ни тени, кроме его собственной.

Когда он снова посмотрел наверх, кот уже исчез.

Вампир еще раз оглянулся и продолжил путь. Вскоре он добрался до сада, который превратил в штаб грядущей кампании. Маннфред не смог бы объяснить свой выбор, за все долгие месяцы, прошедшие с тех пор, как он обосновался в Штерниесте, он редко посещал это место.

«А ты помнишь, почему ты избегал приближаться к Штерниесте? — тихо промурлыкал Влад. — Это ведь был мой сад. Здесь я проводил свои военные советы в золотую эпоху между завоеванием и проклятием, в то время, когда Сильванию еще предстояло покорить. Для меня большая честь, что ты решил почтить мою память таким образом, самый внимательный из моих учеников».

Маннфред остановился. Он провел руками по темени. Когда-то у него росли волосы, пышная грива оттенка воронова крыла. Он был красив и гордился этой красотой. Но, воскреснув в выгребной яме Хель Фенна, побрил голову. Его возвращение стало вторым рождением. Смерть очистила его от прежних слабостей и недостатков, и тщеславие было выброшено вместе со всеми прочими. Или так Маннфред себе воображал.

Однако на самом деле он таким образом пытался обозначить свое отличие от Влада. От Влада с его снежной гривой и внешностью аристократа; от Влада, который придерживался благородных традиций давно ушедшей империи — в том числе предрассудка, что военные советы должны проводиться под открытым небом. Под взорами богов, ради их благосклонности.

Маннфред почувствовал холодок. Поэтому-то его тянуло в Штерниесте и в сад замка? Он безотчетно подражал Владу?

«Сколько проклятых книг Нагаша собрал я? Одну или две, наверное. Должен признать, твоя инициативность в этом отношении впечатляет. Кроме того, пока ты был впереди, ты никогда не понимал, как можно отступиться», — засмеялся Влад.

Нет, нет, он выбрал Штерниесте из-за стратегического преимущества. А сад... ну, немногие знали даже о его существовании, что делало его идеальным местом для совещаний, в котором можно было не опасаться подслушивания.

«Неужели я такой плохой пример для подражания?» — прошептал Влад.

— Ты умер. Сам и ответь на свой вопрос, — пробормотал Маннфред.

Смех Влада сопровождал его до сада, где расположились члены внутреннего круга ордена Дракенхофа, громко спорившие между собой. Вернее, спорили Анарк и Маркос, что уже сделалось раздражающе постоянным явлением. Оба вампира рычали и осыпали друг друга проклятьями, Маннфреду показалось, что они готовы сцепиться. Он остановился в ожидании, за жаждой забавы его прежние сомнения забылись.

— О, замечательно, — произнес он, когда предчувствие скорой расправы рассеялось. — Мне нравится столь оживленная дискуссия. Надеюсь, вы обсуждали что-то важное.

— Он отказывается подчиниться моей власти, — прорычал Анарк.

Одна рука Элизы лежала у него на предплечье, другая была прижата к груди Маркоса.

— Когда ты дашь мне повод уважать ребяческие требования, которыми сотрясаешь воздух, я, возможно, и подчинюсь, — огрызнулся Маркос.

Маннфред вздохнул и встал между ними. Элиза отступила прочь. Руки Маннфреда взметнулись, его пальцы вцепились в горло обоих вампиров, мышцы набухли, когда он оторвал Анарка и Маркоса от земли и поднял в воздух.

— Ваши рассуждения хотя и забавны, но несомненно спорны, друзья мои. Единственная власть, которой вы должны подчиняться, принадлежит мне.

И ставя на этом точку, он бросил обоих на землю. Анарк с мудростью зверя отполз подальше. Маркос сидел и, потирая горло, свирепо смотрел на Маннфреда. Тот не обращал на него внимания.

— Лич считает, что сможет разрушить клетку, которая удерживает нас, — сказал он, отгоняя прочь ярость, вспыхнувшую при этих словах. — Отправляйтесь. Все вы. Будите легионы в курганах и вытаскивайте души проклятых мертвецов из-под камней, под которыми они спят. Войско Штерниесте выступает, и я хочу, чтобы каждая замызганная кость, каждый драный саван были наготове. Идите, летите, будите мою армию, — взмахнул рукой Маннфред.

Маркос и прочие один за другим покинули сад. Но, прежде чем Элиза последовала за ними, Маннфред остановил ее. И делая это, заметил, что ее любимцы замешкались в нерешительности. Животное и тень, Анарк и Вороний Демон. Анарк повел себя более откровенно — стоял в ожидании, словно верная гончая. Вороний Демон же притаился у входа в сад, как будто задержался полюбоваться заплесневелыми гобеленами, висевшими на стенах. Маннфред многозначительно взглянул на Элизу, и та деликатным жестом отослала Анарка. Тот развернулся и ушел с явной неохотой. Через мгновение с внешним равнодушием сад покинул Вороний Демон.

— Верность, на которую ты вдохновляешь их, вызывает во мне трепет, Элиза. — Маннфред сцепил руки за спиной и проследовал к дереву. — Способен ли я вдохновить на такую же верность какое-нибудь существо?

— Я ваша верная слуга, милорд, — мягко ответила Элиза.

— Что ты доказываешь снова и снова, милая кузина. — Маннфред взглянул на нее. — Ты — один из камней моего фундамента. — Он отвел глаза в сторону. — Мы выступаем из этой осажденной провинции, кузина, и тамплиеры Дракенхофа пойдут в авангарде.

— Мы всегда были острием копья, милорд, — сказала Элиза.

— Боюсь, что в этот раз оно станет еще острее. — Он поднял руку и произнес один-единственный дрожащий слог. Воздух сгустился, и свет померк, словно сад накрыло туманом. — Вот так. Теперь мы можем свободно поговорить друг с другом, без любопытных ушей. Анарк будет сопровождать Архана в Бретоннию.

— В Бретоннию, — повторила Элиза, чуть призадумалась и кивнула.

Маннфред не объяснял внутреннему кругу, что ему нужно, но не сомневался: самые светлые умы о многом догадывались.

— Вы уверены, что сейчас подходящее время, милорд?

— Это был вопрос или предложение? — спросил Маннфред. — Польза от Архана имеет свои пределы. Можно ли доверить твоему любимцу сделать это для меня, милая кузина?

Он смотрел вверх, на дерево. Казалось, то снова расцветало, его корявые и сильные ветви подросли, как будто дерево впитывало энергию мертвецов, собравшихся в Штерниесте. Маннфред провел пальцем по неровным контурам осыпавшейся коры.

— Можно, милорд, — ответила Элиза.

— В твоем голосе звучит уверенность.

— В силе и готовности Анарка? Да, кузен, я в них уверена. За эти качества я его и выбрала.

Маннфред улыбнулся:

— Ах, кузина, кузина, ты была любимицей нашей дорогой, милой, безумной Изабеллы в те славные времена, которые теперь стерлись в прах и пропали из памяти. Она очень полагалась на тебя в те последние дни, когда Влад был занят войной.

Элиза ничего не сказала, но ее молчание стало таким же хорошим ответом, как и все, что она могла произнести вслух. Маннфред посмотрел через плечо, изучая ее.

— Ты выделялась среди ее служанок. Своей практичностью и — позволишь отважиться так сказать? — здравомыслием. Я часто говорил, что твой ум уступает лишь моему собственному.

— Разве, милорд? Никогда не слышала, чтобы вы так о ком-то говорили, — мягко заметила Элиза.

Маннфред от удивления вскинул брови. Обычно Элиза была весьма осмотрительна. Он ждал подобного комментария от Маркоса, но от нее...

— Значит, ты тревожишься, — сказал он, повернувшись к ней лицом, — Должен ли я отправить другое твое создание? Вороньего Демона, например? Эрикана из Мусильона.

Улыбка его сделалась дикой, когда спокойные черты лица Элизы на миг исказил ужас.

— О да, я учуял особый запах тех владений, — продолжал Маннфред. — Вот ведь бедный мальчик. Он же последний выживший щенок известного Рыцаря-Людоеда из Мусильона, не так ли? Бретоннцы сожгли много таких в их дворцах-канавах. Рыцаря-Людоеда, его Бель-Алиадскую принцессу, их визжавшую челядь. И он, значит, принц крови, по крайней мере, на взгляд бретоннцев. Он сам, разумеется, понятия не имеет, а я ему не скажу. — Маннфред пересек пространство, отделявшее его от Элизы, и взял ее за подбородок. — Не сделать ли такой тебе подарок, хм? От любящего кузена любящей кузине. — Он приподнял ее подбородок, и их взгляды встретились. — Например, отправить его вместо Анарка? Или отправить их вдвоем?

— Как пожелаете, милорд, — ответила Элиза.

Маннфред отпустил ее, отступил и усмехнулся:

— В какую игру ты играешь, милая кузина, что не хочешь поделиться со мной?

— Всего лишь небольшой каприз, чтобы позабавить себя, - сказала она.

— Я часто пытался понять... Как ты его очаровала? Или это он охмурил тебя, ученик некроманта, беспощадно преследующий прекрасную даму? — Маннфред отвернулся. — Но он разозлил тебя, твой принц-людоед. Это мне хорошо известно. Он отправился собственной дорогой, не сказав ни слова благодарности за все усилия, что ты приложила для подготовки его к чему-то большему. В этом состоял тогда твой план? Должен ли твой любимчик стать всего лишь ступенькой к влиянию где-то еще?

— Как я уже сказала, милорд, это была только маленькая забава.

Элиза лгала. Тем не менее Маннфред все же кивнул, словно поверив ей:

— Тогда ты не станешь возражать, если я пошлю обоих. Одно из твоих созданий потерпит неудачу — справится второе.

Лицо Элизы с тем же успехом могло быть мраморной маской.

— Как пожелаете, милорд. Кто же, дорогой кузен, будет сопровождать вас? И кто останется смотрителем здесь?

— Последнее достаточно просто — ты, — ответил Маннфред.

Элиза моргнула. Затем она склонила голову:

— Вы оказываете мне честь, кузен.

— Знаю. Смотри, не разочаруй меня. Я не хотел бы добиться своих целей лишь затем, чтобы вернуться к обугленным руинам и разбежавшейся армии. — Он провел ладонями по голове. — Что касается того, кто будет сопровождать меня... Маркос и наш славный варгравийский граф Никтолос. Их опыт пригодится, они оба и раньше воевали в Пограничных княжествах. Господин Никтус останется с тобой в качестве правой руки.

Элиза замялась в нерешительности, но затем все-таки спросила:

— Вы уверены, что хотите взять Маркоса?

Маннфред взглянул на нее.

— Беспокоишься о моем благополучии, милая кузина?

— Если бы не беспокоилась, стала бы несколько месяцев назад, задолго до того, как все это началось, предупреждать вас о намерениях Томаса? Сообщила бы о том, что он заключил соглашение с фон Долем, который за вашу голову пообещал позволить ему командовать армиями Вальденхофа?

— Насколько припоминаю, ты предупредила меня ради того, чтобы я разрешил тебе выбрать следующего Великого магистра ордена Дракенхофа. Честная сделка, Элиза, — рассмеялся Маннфред. — И даже если бы всего этого я не знал, Томас все равно потерпел бы неудачу. Он был личинкой, не более. Как и фон Доль, как и проклятый Хозяин теней, как и все прочие, кто бросает вызов моему праву крови.

— Вроде Маркоса?

Маннфред помедлил.

— Маркос никогда не чувствовал себя... уютно на второстепенных ролях. Влад его испортил. У него была своеобразная привязанность к дерзким слугам.

«Кому, как не тебе, знать об этом, мальчик?» — прошелестел голос Влада.

Маннфред его проигнорировал и продолжил:

— Я такой привязанности не разделяю.

«Конечно же, нет. Ты всегда терпеть не мог, когда твое лидерство ставили под сомнение, не так ли, юный принц?» — уколол его Влад.

Маннфред едва сдержал разочарованный рык и почувствовал, что его щека задергалась.

— Я даю Маркосу шанс. Или он станет служить, или сделает свой ход, — произнес он. — В любом случае, я слишком близок к победе, чтобы позволить ему пребывать в нерешительности. Мы подходим к завершению всего, милая кузина. К моменту, когда сторона должна быть выбрана, а флаги в последний раз развернуты. Любые игры, кроме моей собственной, следует отложить ради блага всех, кто носит имя фон Карштайн.

Он посмотрел на нее:

— Включая твою игру, моя милая Элиза.

— спросил Архан, вскинув голову и оглядывая Фолькмара издалека.

С тех пор как Маннфред ушел, лич стоял на одном месте, впитывая окружающие испарения, наполняясь концентрированной сущностью бренных останков своего хозяина. Все, что было Нагашем, за исключением некоторых частей, находилось здесь, и он чувствовал присутствие Великого Некроманта, бьющееся в его голове, словно страшное черное солнце.

Думаю, что видишь. Ты можешь слышать его шаги в глубинах сердца, а его голосв мрачных закоулках памяти точно так же, как и я.

Фолькмар ничего не сказал. Молча, как раньше на Маннфреда, он уставился на Архана. Тот оперся на посох. Он не утомлялся, но иногда ощущал в костях что-то вроде призрака усталости.

Я вижу череп под твоей кожей, старик. Отрицать бесполезно — именно ты был избран.

— Он избран и лордом Маннфредом, — зашипела Моргиана.

Она поднялась в своем углу и, насколько позволяли цепи, прошлась в сторону Архана.

В отличие от остальных, ее не избили до полусмерти. В ней и так больше не было жизни, которой можно лишить. В глазах Архана Моргиана пылала холодным огнем нежити, и лича не удивляло то, что женщину до сих пор держали прикованной цепями. Она и при жизни представляла угрозу. А после смерти стала еще опаснее. Или станет, как только узнает о новых пределах своей силы.

Архан с любопытством оглядел ее. Моргиану держали с остальными и потому, что она идеально подходила на роль упивающегося жестокостью тюремщика, и потому, что даже Маннфред не был настолько глуп, чтобы позволить существу вроде Моргианы Ле Фей разгуливать на свободе. В ее крови по-прежнему пульсировала грубая материя жизни и магия. Лишь присутствие Моргианы не позволяло другим пленникам ускользнуть во владения смерти. Маннфред совершил нечто на самом деле отвратительное, когда обратил ее. Тем не менее в том чудовище, что он из нее сделал, оставался осколок женщины, которой она была.

— — пробормотал лич, приближаясь к ней.

Она зашипела и отступила, ее глаза сощурились от боли. Архан остановился. Некоторые вампиры, обладающие необычной чувствительностью к ветрам смерти, в его присутствии ощущали боль. Он являл собой всего-навсего получившую тело мощь самой черной магии, а для некоторых вампиров это была разница между тем, когда пламя обогревает, и тем, когда оно сжигает тебя. Прекрасные черты Моргианы исказило выражение звериной злобы.

— Дрича, — словно выплюнула она.

Архан кивнул. Дух ветвей Атель Лорена всегда была изменчивой и непредсказуемой. Неудивительно, что она привела Моргиану к Маннфреду. В такого рода злобных причудах Дрича не имела равных.

— Освободи меня, лич, и я помогу тебе всем, чем пожелаешь, — сказала Моргиана, и к ее лицу вернулось подобие человеческого облика. Она загремела цепями, стараясь придать своим словам большую выразительность. — Я стану тебе помощью и утешением. Моя магия — все, чем я являюсь, — будет в твоем распоряжении.

Хриплый смех вырвался из лишенных плоти челюстей Архана:

Сомневаюсь в этом, женщина. Маннфред не зря держит тебя прикованной. Теперь ты опаснее, чем была в своем зачарованном бретоннском жилище.

Моргиана зарычала и бросилась на него. Архан не пошевельнулся — он стоял вне пределов ее досягаемости. Цепи натянулись, и Моргиана тяжело повалилась на пол, где принялась кататься, извиваясь и визжа, словно волчица, пойманная в капкан. Она плюнула в лича кровавой пеной, и там, где слюна коснулась пола, пробились зеленые пятна мха, которые быстро увяли и умерли.

Архан отвернулся от нее, сосредоточив внимание на Вечном Дитяти, та с закрытыми глазами висела в цепях, губы ее шевелились в безмолвной песне. А это была песня, Архан слышал ее, даже если Маннфред не мог. Это был гимн, колдовская молитва, едва различимая, но достаточно мощная, чтобы пронзить заклинания, которыми Маннфред опутал Сильванию. Для глаз и ощущения магии лича песня была замысловато прекрасной кристаллической паутиной, тянувшейся от Алиатры вверх, разрастаясь и ширясь, поскольку эльфийка подпитывала заклинание собственной жизненной сущностью.

Интересно, слышат ли они тебя, дитя?Думаю, слышат. Я чувствую тяжесть сплетшихся судеб. Твоя песня призывает твоих родичей. Возможно, ты задавалась вопросом, почему я тебя не остановил?

Эльфийка ничего не ответила. Ее глаза по-прежнему были закрыты, а губы продолжали шевелиться. Архан убрал с ее лица прядь волос и почувствовал, как от его прикосновения задрожала ее влажная кожа.

Видишь ли, твои действия совпадают с целями того, кому я служу. Говорю это, чтобы ты поняла: мы оба — пешки, и в моих поступках нет злого умысла.

Ее глаза распахнулись. Архан опустил руку. Во взгляде эльфийки были огонь и ярость. Они ударили по спокойствию лича, и тот едва не отпрянул. Сколько бы силы ни наполняло его потрескавшиеся древние кости, ярости в крови эльфийской девы скрывалось гораздо больше. Ее бы хватило, чтобы разрушить континенты и расколоть ядро мира.

На мгновение Архан почувствовал жар и боль. Потом все прошло, и он снова стал самим собой. Оказалось, вернулся его кот, к плечам Архана прижалось поедаемое червями тельце. Лич не замечал веса зверька, а когда кот с презрением зашипел на эльфийку, протянул руку и погладил гниющее горло животного. Глаза Алиатры снова закрылись. Встревоженный Архан отвернулся.

Пока он днями готовился к ритуалу, который позволил бы бежать из плененной провинции, эта тревога так и не рассеялась.

Теперь Архан видел Ожье и остальных своих подручных немного чаще. Едва прибыв в замок, трио Некромантов, которых лич вытащил из руин армии Маллобода, ускользнуло с поводка, чтобы поискать новых, более сговорчивых компаньонов или хозяев. Призвать их к себе обратно было вопросом нескольких минут, но пока лич позволял им свободно следовать собственным капризам. Подходящую им замену Архан нашел в лице Моргианы. Несмотря на безумие и ненадежную натуру, та по-прежнему обладала талантливым умом и — между мольбами об освобождении и требованиями крови — могла быть полезной. И ее участие пришлось весьма кстати, поскольку она сама являлась одним из краеугольных камней ритуала, что стал причиной нынешнего затруднительного положения.

Во время восстания Маллобода лич лишь на мгновение столкнулся с Моргианой на поле боя, но противоборство с ней раскрыло ему природу силы, прятавшейся за варварским фасадом Бретоннии. То, что Моргиана, несмотря на свое теперешнее состояние, все еще оставалась как-то связана с этой силой, только подтверждало подозрения Архана. Некромантия по сути своей была порождением эльфийских умов. По крайней мере, Нагаш в этом клялся. Он, конечно, изменил ее и придал форму, которая больше пришлась ему по душе, но семена некромантии были посеяны в мудрости темных родичей Алиатры. Так же, как корни самой Моргианы уходили в тайные поляны Атель Лорена.

Похожей, хоть и порядком разбавленной, была магия колледжей, которой создавалась стена веры. Еще сильнее эту магию изменяла хрупкость человеческого тела. К счастью, о последнем Архану больше не приходилось беспокоиться.

Спустя несколько недель лич в конце концов приказал расковать Моргиану, чтобы та могла лучше помогать ему в подготовке к ритуалу. На костях Архана следовало вырезать необходимые знаки и руны, а обрядовый нож, который для этого использовался, должно было определенное время пропитывать кровью каждого из девяти пленников. Требовалось подготовить заклинания, а также мази и порошки для начертания круга и наполнения жаровен. Когда рук хватало, работа спорилась, а на свободе Моргиана оказалась гораздо сговорчивее.

Для мертвых время текло странно — рывками. То оно тянулось, словно смола, то ускользало, точно ртуть. Архан мог отслеживать бег дней лишь по луже расплавленного свечного жира, настолько лич увлекся изучением Книг Нагаша и других гримуаров, которые по его приказу приносил скулящий упырь, выделенный Маннфредом для черной работы. Архан читал, учился и снова читал, а незанятые части его разума, как это всегда и происходило, дрейфовали в глубинах памяти и не желали возвращаться. Когда-то случилось так, что воспоминания настолько его захватили, что он целое десятилетие провел в черной башне посреди пустыни, размышляя о своем троне — единственном, что у него было собственного, а не созданного Нагашем. По крайней мере, где-то в глубине Архан на это надеялся.

В последний день, когда последняя метка легла на холст его изрезанных костей, последний порошок был смешан и все приготовления завершились, Архан встал посреди зала, любуясь делом рук своих. На протяжении веков он не раз гравировал и перекраивал собственные кости. В отличие от давно сброшенной плоти, те всегда исцелялись, и его труд в конце концов исчезал. Скоро метки, которые они с Моргианой столь кропотливо наносили, тоже пропадут, и придется начинать весь обряд очищения заново. Лич послал упырей предупредить Маннфреда и повернулся к Моргиане.

Пора, колдунья. Благодарю тебя за службу. —Хотела бы ты снова увидеть свою землю, в последний раз? В качестве платы за оказанные услуги.

Даже задавая вопрос, он недоумевал, что же такое на него нашло.

Моргиана посмотрела на лича и быстро отвела взгляд.

— Не думаю. Знаю, что ты замыслил, и знаю, что не могу остановить тебя, но я бы не хотела этого видеть.

Так и быть.

— Ты же собираешься убить меня? — внезапно поинтересовалась Моргиана.

Архан замешкался.

— , — произнес он.

— Нет. Если бы я была мертва, это бы не работало — Она указала на ручейки крови, которые текли по полу. — Если бы я была мертва, то не чувствовала бы то, что чувствую. — Она запустила пальцы в жалкий спутанный клубок, в который превратились ее некогда роскошные волосы. — Как мертвые могу быть настолько голодны?

Лихорадочно блестевшие глаза Моргианы, полные едва сдерживаемого безумия, обратились к ее товарищам по плену. Все, кроме Алиатры, были без сознания, даже Фолькмар. Исключая этих двоих, узники превратились в пищу для Моргианы, так они оставались покорными, пока Архан заканчивал приготовления. Впервые за долгое время отведав крови, чародейка вернула себе что-то похожее на ясность ума.

— Она всегда со мной, — произнесла она. — Я слышу голос Владычицы, но слабо, будто нахожусь на противоположном берегу огромного прекрасного озера. Иногда ее слова полностью заглушает грохот багровых волн, бьющихся о белые скалы. — Она посмотрела на Архана. — Ты хотя бы понимаешь, что сам мертвец?

Я... понимаю.

Пока он приближался к ней, слабые отголоски памяти зашевелились среди ила прожитых эпох и беспрепятственно всплыли на поверхности его разума. Воспоминания о другой женщине, другом времени, другом ритуале, омраченные ядом и предательством. Он безотчетно убрал прядь волос с лица Моргианы.

Мой дух никогда не познает покой. Я должен играть свою роль до конца времен.

— Я тоже так думала, но у мира были другие планы, — прошептала Моргиана, не глядя на лича. — Мой путь изменился. И мне тяжело видеть, куда он меня ведет.

— проскрежетал лич, сам удивляясь тому, что так хлопочет. Какое ему дело до мучений безумной? Впрочем, возможно, не-жизнь просто подарила ему способность видеть шире. Ведь даже будучи человеком, он никогда не подвергался пыткам. —

Архан замолчал. Моргиана посмотрела на него, и на мгновение сквозь ее черты лич увидел совсем другое лицо. Обрамленное волосами цвета ночи, бледное, с глазами, подобными расплавленному металлу, и губами, чей изгиб мог одним незаметным движением измениться от ласкового до жестокого. До сих пор, пока его разум был не занят иными делами, лич мог видеть это лицо. Руки Моргианы поднялись и ласково погладили его челюсть.

— Что же с ней случилось? — прошептала женщина.

Она проявила настойчивостьОна была царицей, а царицы не позволяют страхам надолго завладеть собой.

Моргиана закрыла глаза.

— Не думаю, что у меня будет такая возможность. Ты ведь убьешь меня? — еще раз спросила она.

Убью,В конце для ритуала требуется девять жертв. Хотя достаточно и восьми. Но не меньше.

Он погладил женщину по щеке. Внутри него что-то предупреждающе зарычало, но лич не обратил внимания. Перед его мысленным взглядом этот зал сменился другим — из прохладного мрамора и песчаника. Он почувствовал запах океана и услышал шелест шелковых занавесок.

Но больно не будет... Клянусь.

— Хорошо, — произнесла она. — Мне нужно было это знать.

Ее рука опустилась. Через мгновение Моргиана выхватила из ножен лича его нож и прижала к груди у сердца. Кожа на ее руке зашипела, когда злые чары, наложенные на клинок, воспротивились прикосновению. Призрачные мрамор и шелка исчезли, снова став заплесневелым камнем и зловонием истерзанной плоти.

Вытянув руку, Архан бросился вперед.

— — прохрипел он, на миг перепутав воспоминания и реальность.

Моргиана оттолкнула его, и ее вампирская сила застала лича врасплох. Он пошатнулся.

— произнес он, все еще путаясь в оковах памяти.

Архан видел Неферату, извивавшуюся на постели в мучительной агонии. И чувствовал, как его пронзает лезвие Абхораша. Тяжесть последнего, худшего момента потраченной напрасно жизни обрушилась на него впервые за долгие века, и Архан не мог этого вынести.

— — Слова вылетели прежде, чем он понял, что сказал.

Моргиана торжествующе улыбнулась:

— Мой путь изменили. Но я могу обратить эти изменения.

Обеими ладонями она обхватила рукоять и воткнула нож в сердце. Черный дым повалил из раны, потоком хлынула кровь, и женщина упала в руки Архана.

Лич закричал. Это был вопль разочарования, ярости и отчаяния. Пока кровь чародейки заливала его пальцы и грудь, Архан понял, что сотворила Моргиана. У нее это заняло несколько недель, но она все-таки поймала его в сети очарования, заставив увидеть... и почувствовать. Его обожгла волна ярости, но затем она схлынула. Лич прижимал к себе женщину, пока не рассеялись последние проблески очарования и он не сделался самим собой. Больше не было Архана-игрока, Архана — зловещего лорда, остался лишь Архан Черный. Он вытащил нож из груди Моргианы и отшвырнул его в сторону. Лич колебался. В смерти лицо женщины сделалось умиротворенным. Но какая-то ее часть все еще не ушла. Вампиры не способны умереть по-настоящему. Архан мог вернуть ее, одним прикосновением всколыхнув черное колдовство, что текло в ее испорченной крови. Но все же он колебался.

Позади него раздался вой. Архан обернулся и увидел, что его кот уселся на корону Нагаша. Изголодавшее, рассыпающееся существо обвило железные шипы, хвост хлестал по воздуху. Пустой взгляд зверя встретился с взглядом Архана, и тот медленно кивнул. Он посмотрел на Моргиану и произнес:

Нет, миледи. Боюсь, сбежать не так просто.

Он положил ладонь на рану, темная молния сорвалась с его пальцев и прошла сквозь Моргиану. Ее тело содрогнулось, глаза раскрылись, рот широко распахнулся, и наружу вырвался крик. Вопль, лишенный всякой надежды. Женщина тщетно царапала лича, а он рывком поднял ее на ноги. Через несколько мгновений она снова была прикована. Моргиана обессиленно опустилась у стены и разрыдалась. Архан отвернулся.

Почувствовав на себе взгляд, он обернулся и встретился глазами с Алиатрой.

Тебя все это позабавило, Вечное Дитя? Я слышал, твой народ пьет чашу страданий человеческих, находя их вкус изысканным.

— Нет, — мягко проговорила та. — Меня просто удивило, что это сработало. Я думала, мертвеца нельзя заманить в ловушку. Значит, ты на самом деле не мертв?

Архан ничего не ответил, и эльфийка грустно улыбнулась.

— Раз это сработало, у тебя внутри осталось что-то от человека, которым ты когда-то был, что-то запертое в твоей оболочке, Архан Черный. Крошечный осколок милосердия.

Кот завизжал, и Архан отвернулся.

— — сказал он наконец, поднял посох и ударил им в пол.

Зал отозвался эхом. Лич услышал вой притаившихся в тенях варгейстов, они откликнулись на зов и спикировали вниз. Кот вскочил на плечо хозяина. Варгейсты тяжело приземлились, рыча и огрызаясь друг на друга. Архан посохом указал на тело Люпио Блазе:

— Освободите и доставьте его. Я начинаю уставать от Сильвании. Настало время уходить.

Маннфред приподнял со своих колен бледную руку и отпустил ее. Обескровленное тело одним движением соскользнуло на землю. Оно принадлежало молодой крестьянке из захваченной накануне ночью деревни. Впрочем, теперь оно принадлежало червям, по крайней мере, пока Маннфред не решит добавить ее ничтожный труп к своим легионам. Вампир вытер губы большим пальцем и произнес:

— Будьте любезны, приведите герцога Форзини. Я бы поговорил с нашим хозяином.

Граф Никтолос едва заметно кивнул и вышел из шатра, который Маннфред потребовал себе. Лицо варгравийца — слишком широкое и плоское, с кожей цвета кровоподтека — было извращенной пародией на человеческое. Акулий рот тянулся от одного заостренного уха до второго, а глаза неприятно выпучивались. Со своим моноклем и гладко зализанными волосами Никтолос походил на марионетку. С другой стороны, он мастерски владел клинком и обладал острым умом — два качества, которые ценил Маннфред. Более того, амбиции Никтолоса были достаточно жалкими, чтобы скорее забавлять, чем раздражать.

— С каких пор вы болтаете с едой, кузен? — спросил Маркос из угла палатки, где он рассматривал карту, натянутую на деревянную раму.

— К слову о раздражающих амбициях, — пробормотал Маннфред.

Он оглядел вульгарное убранство шатра. Здесь были все те помпезность и пышность, которые он ожидал от местного дворянина, уступившего ему шатер две ночи назад. С опорных столбов свисали гобелены и меха, а в центре под дымоходом, прорезанным сверху стояла невысокая жаровня на четырех ножках, наполненная остывшими углями. Позади грубо сработанного деревянного табурета, который сейчас занимал Маннфред, располагались мишени для копий: вепрь, волк и прочие, более редкие существа. Вампир посмотрел на посох у себя на коленях и на иссохший, закованный в железо предмет, долгие века украшавший навершие, — Коготь Нагаша. Предмет этот представлял собой руку, точнее, когтистую лапу. Она была больше, чем у человека, и от нее, казалось, исходили магические испарения. Пока Маннфред смотрел, длинные, лишенные плоти пальцы будто дернулись, словно жаждали схватить его за горло. И возможно, жаждали и впрямь. Как в короне и Книгах, так и в этой лапе была заперта частица злобного духа Нагаша.

Маннфред взял Коготь с собой, чтобы тот привел его к предмету поисков — выкованному скавенами Гибельному Клинку. Тому самому оружию, которое отрубило кисть Нагаша от запястья и положило конец его Великому Делу. Эти два артефакта вибрировали, откликаясь друг на друга, и после недолгих уговоров один указал путь ко второму. Маннфред прислушался к шепоту Когтя и повел свой легион к перевалу Бешеного Пса.

Потребовались столетия, чтобы отыскать посох Кадона из Моуркаина, спрятанный в склепах этого затерянного города. Ушоран, боясь его силы, держал Коготь в самой глубокой и черной яме из тех, что смог найти, хотя Корону оставил себе. Возможно, впрочем, древний вампир полагал, что сможет владеть лишь одним артефактом Нагаша, но не двумя. Ну, тем хуже для него. Воля Ушорана оказалась не под стать такой задаче, хотя он и подходил для нее больше, чем любой другой, за исключением, разумеется Маннфреда. Маннфред погладил посох, Коготь свернулся и затрепетал, словно благородный кот.

— Бедняга Ушоран, если бы ты только послушал меня, — пробормотал вампир. — Я же предупреждал: ей нельзя доверять.

— Что? — недовольно переспросил Маркос.

Маннфред лениво взглянул на него:

— Ничего, мой бравый кузен. Просто разговариваю сам с собой.

— Старая семейная черта, — пробормотал Маркос.

— Что это было? — спросил Маннфред, хотя вполне ясно расслышал слова Маркоса. — Тебе есть что сказать, Маркос?

— Я говорю, карта устарела, — спокойно ответил тот.

— Это же тилийцы. Чего ты ожидал? Картография — одно из немногих искусств, на изобретение которого они не претендуют, — сказал Маннфред. — И отвечая на твой дерзкий вопрос, кузен... это не просто охотничий отряд, что бы ни утверждал наш хозяин. Иначе зачем брать с собой тяжелую кавалерию и копейщиков?

— На охоте используют копья, — заметил Маркос.

По блеску его глаз Маннфред мог сказать, что тот намеренно изображал бестолковость. С тех пор как они перешли Черные горы, настроение Маркоса определенно стало кислым и после сражения не улучшилось. Спустившись с возвышенности и войдя в Хваргирский лес, они столкнулись с небольшим войском. Маннфред при помощи колдовства скрывал передвижение своей армии, пока они путешествовали по горам, но Маркос и остальные забеспокоились, когда их пути пересеклись со злополучным герцогом Форзини и его «обычными охотниками». Форзини был одним из множества тех мелких самозваных графов и герцогов, которые правили небольшими вотчинами Пограничных княжеств.

— Верно, — сказал Маннфред. — Но для какой охоты нужна сотня таких, да еще и кирасиры, рыцари в полных доспехах и то, что, я полагаю, называют — э-э — «легкими пушками», м? они охотились, кузен?

Маркос открыл рот, чтобы возразить, но вернулся Никтолос и втолкнул через полог шатра замызганную фигуру. Закованный в цепи человек, от которого разило кровью и страхом, упал у ног Маннфреда. Тот хлопнул в ладоши.

— А вот и вы! Герой дня, герцог Фарнио Форзини, владелец Альфони. Мне говорили, что в Альфони растят прекрасное пшено. Но, конечно, главный ваш товар, как и у многих крошечных горных королевств в округе, — это насилие. — Маннфред улыбнулся. — Нечто хорошо мне знакомое. — Он встал и поднял своего пленника на ноги. — Выпрямляйтесь, сэр, выпрямляйтесь. Я — граф, вы — герцог, никто из нас не должен преклонять колени.

От ухмылки Маннфреда Форзини отшатнулся. Тилиец был крупным мужчиной, с мускулатурой тренированного рыцаря. Даже поняв, с кем столкнулся, он продолжал сражаться изо всех сил. Потребовалось два дня, чтобы вселить в него чувство страха.

Форзини заметил мертвое тело служанки, и его лицо побледнело. Маннфред проследил за его взглядом и спросил:

— О, это одна из ваших работниц? Мои извинения. Я проголодался, вы же понимаете. Так редко даю себе волю, но — что тут поделаешь? — вы не сдавались без боя, и у меня разыгрался адский аппетит.

Он посмотрел на обессилевшего человека. До перевала Бешеного Пса требовалось добраться до первых снегов, а значит, быстро пересечь Пограничные княжества. Маннфреду некогда было вступать в бессмысленные битвы. И если ничтожная аристократия здешних земель прознала о его подходе и мобилизовалась, чтобы сразиться с ним, то это стоило выяснить заранее.

— Куда же вы направлялись? — прошипел Маннфред. — Скажите мне, а я не стану вас потрошить и скармливать своим лошадям.

— На с-скавенов, — пробормотал Форзини.

Его глаза были крепко зажмурены.

Маннфред хмыкнул.

— Сколько их?

— Тысячи… Может больше. — Форзини посмотрел на вампира. — Мы ехали на подмогу моему соседу, графу Тульвику, в Южный Предел. Его крепость осаждена.

— Тогда вы отправились не в ту сторону, — мягко заметил Никтолос, протирая монокль о рукав. — Однажды я был... гостем старого Тульвика. — Он моргнул. — Ну, на самом деле, его деда.

Маннфред зарычал и схватил герцога за горло.

— Не люблю, когда мне лгут, Форзини.

— М-мы ехали туда! Клянусь! — Человек задыхался. — Но потом гонец принес весть, что мои собственные владения в осаде. Поэтому я повернул назад — к жене и детям, к своему народу!

Выкрикнув последние слова, Форзини судорожным усилием вырвался из хватки Маннфреда. Тот отпустил его. Форзини ринулся к рукояти меча вампира.

— Я должен спасти их всех!

Маннфред небрежным ударом кулака по затылку повалил человека на землю. Затем придавил проклятого герцога ногой и посмотрел на Маркоса. Тот нехотя кивнул.

— Это бы объяснило то, что мы видели, да? Речь идет не о единичном набеге, кузен. О вторжении.

Спускаясь к подножию Черных гор, они ожидали встретить равнины, болота и леса, усеянные гордыми, хотя и крошечными, городами и укрепленными аванпостами, как всегда и было. Вместо этого перед ними оказалась земля, лежащая в руинах. Замки превратились в выжженные развалины, а города — в тлевший пепел. И повсюду они видел следы чумы — канавы задыхались от тел, а огромные могильники были полны, но все еще не закопаны.

Сначала Маннфред решил, что это лишь последствия одной из бесконечных пограничных войн, то вспыхивавших, то угасавших. Но разорение оказалось слишком обширным. Воспоминания о гибельных знамениях, которые много месяцев назад явились Маннфреду в чаше с кровью, вернулись к нему при виде того, какая судьба выпала на долю Тилии и Эсталии. Он понял, что приближался тот самый конец всему и вся. Продольные и поперечные нити в полотне мира изменялись, а время истекало. Лишь это могло вытащить бесчисленные стаи скавенов, которые описывали и Форзини, и его собственное гадание, из их сумрачных нор.

Маннфред вполне верил в способность Элизы управиться с Сильванией в его отсутствие, но понимал, что никто другой не сможет защитить его королевство лучше, чем он сам. Если столько скавенов действительно скопилось в Пограничных княжествах, он не мог рассчитывать на то, что колдовство благополучно доставит его до цели. Лучше тогда даже не пытаться, теперь, когда он покинул границы Империи.

— Сколько пленных мы взяли? — спросил он через мгновение.

— Э... раз, два, три... пятьдесят или шестьдесят, — ответил Ннктолос, считая на пальцах. — В основном гвардию герцога. Они слишком упорно сражались для шайки самоуверенных разбойников-рыцарей.

— Глядя на моего друга Форзини, я в этом не сомневаюсь. — Маннфред схватил цепи, в которые был закован герцог, и притянул его к себе. — Не в моих привычках давать возможность выбора, Форзини. Видите ли, если всяким отбросам позволяют думать, что они могут сами влиять на свою судьбу, подается вредный для законной власти пример. Но если тысячи скавенов свалятся и будут пробираться по этим землям, мне понадобится каждый меч, не важно, в мертвых он руках или... в любых других. — Маннфред облизнул губы. Хотя кровь девушки и утолила его жажду, он все еще чувствовал сбивчивый пульс Форзини. Маннфред крепко стиснул цепи. — Поклянись мне в верности, герцог Форзини, и я сохраню для вас ваши земли. На самом деле вы даже можете стать героем, который спасает все Пограничные княжества, если таковым будет ваше желание. Или умрите здесь, и отправитесь со мной, как безымянная и бездумная вещь. При жизни или после смерти, но вам придется служить мне. Назовите, что вы предпочитаете.

Вглядываясь в покрасневшее, потное лицо герцога, он услышал шипящий смешок Влада. «Знакомые слова. Ты чтишь меня, сын мой», — прошептал тот. Маннфред почти мог разглядеть его краем глаза. Он моргнул, и Влад исчез.

— Ну? — прорычал вампир, притягивая Форзини еще ближе. — Делайте свой выбор.

— Вы спасете моих людей? — спросил тот.

— Я спасу всех, — ответил Маннфред.

Форзини закрыл глаза и отрывисто кивнул. Маннфред с довольным урчанием всадил клыки в горло герцога. Пока он пил, его взгляд встретился со взглядом Никтолоса, и уродливый вампир немедленно кивнул и покинул палатку. Когда Маннфред закончил трапезу, он позволил телу герцога упасть на землю. Присев над ним, вампир разрезал свою ладонь ногтем большого пальца и выдавил несколько капель крови на рваные раны, которые остались на горле Форзини.

Когда Маннфред поднялся, его рука уже зажила.

— Разве это разумно, кузен? — спросил Маркос, глядя на не-вполне-мертвого человека. — Кроме того, я надеюсь, вы не ожидаете, что мы обратим его слуг. Такая вещь ниже даже моего скромного достоинства.

Маннфред улыбнулся. Снаружи эхом отозвались крики.

— Варгравиец уже занимается этим. Когда мы доберемся до места назначения, кузен, у меня будет телохранитель, достойный императора мертвых.

Маркос собирался ответить, как вдруг воздух разорвал волчий вой. Звук гремел в шатре, заглушая даже вопли людей Форзини. Маркос вытащил клинок и бросился к краю полога.

— Тревога, — рявкнул он.

Маннфред последовал за ним куда более степенно, на ходу вытирая пальцами губы. Похоже, скавенов искать не придется — они сами пришли к нему.

Когда Сникрат увидел шатры, такие соблазнительные на растерзанных равнинах, обнимавших окраины леса, у него тотчас же потекли слюнки. Похоже, еще один ничтожный князек-человечешко пытался сбежать. Идеальная цель — достаточно большая, чтобы дать бой, и достаточно маленькая, чтобы бой длился не очень долго и предоставил ему, Сникрату Великолепному, дивную возможность закрепить свой героический образ в умах соратников, не особо собой рискуя.

— Вперед, храбрые воины, — проверещал он, выхватывая клинок. — Вперед, к славе клана Мордкин. Вперед, по команде моей, Сникрата Великолепного!

Клановые крысы помчались мимо него, большинство из них уже замышляло грабеж шатров и казавшихся беззащитными повозок с провизией. Штурмкрысам-телохранителям Сникрата, метко прозванным Костяными Шкурами, хватило ума не покидать хозяина. В какой-то мере потому, что их работой было приглядывать, чтобы тот выжил, в какой-то — потому, что самые осведомленные из черношкурых скавенов знали репутацию Сникрата по части умения вынюхивать лучшую добычу. Сникрат усмехнулся и указал на повозку.

— Туда! Мы должны обойти их, в ту сторону, туда, чтобы никто не сбежал, я имею в виду, не исчез и, возможно, так увильнул от нас, — громко прошипел он на случай, если кто-нибудь из шпионов Фескита подслушает — Давайте, Костяные Шкуры, — быстрее-в-два-раза-бегом-бегом!

Несколько дней назад Фескит ушел обратно в логово клана с большей частью армии и добычи, оставив Сникрату объедки и самых медлительных из сотен грязных человеческих рабов, которых клан Мордкин захватил в разоренных Пограничных княжествах. Фескит, вероятно, думал, что поступил довольно щедро. Очень скоро Сникрат покажет ему настоящую щедрость — Фескит получит всю острую сталь, которую только сможет переварить. Мысль о мести, пусть неясная и маловероятная, наполнила Сникрата волной уверенности. Сначала он убьет всех людей, которые попытаются сбежать, как они всегда поступали, будучи отпетыми трусами, затем ограбит повозки — а затем, да, затем, в какой-то момент, непременно, через подходящий отрезок времени, он убьет Фескита и вырвет управление кланом Мордкин из его недостойных лап.

Конечно, были какие-то шаги, которые он, наверное, упускал, но, когда придет момент, он разберется и с ними.

Сникрат вел своих штурмкрыс к каравану, с нетерпением ожидая воплей человечишек. Но вместо криков услышал только... тишину. Он остановился, а вокруг замерли его воины. Шерсть на загривке Сникрата зачесалась, и он понюхал воздух. Тот смердел кровью и гнилью — запахами, обычно не связанными с людьми.

Сникрат различил шум своего отряда, который атаковал лагерь. Для его тонкого слуха это прозвучало не как резня. По крайней мере, не как добрая резня. Мускусная железа напряглась, и он едва справился с внезапным всплеском безотчетного страха. Чего тут было бояться? Разве не он Сникрат Великолепный, наследник Фескита, признает это вождь или нет?

— Вперед-вперед, захватим повозки, я имею в виду те штуки на колесах, во славу скавенов, — произнес он.

Следующие слова застряли в его покрытой шерстью глотке. Воздух задрожал от низкого, хриплого рыка. Затем к первому присоединились еще несколько. И под повозками, и позади них двигались черные худые фигуры. Сникрат огляделся, внезапно поняв, что лагерь не такой уж беззащитный, как он думал.

На повозках — и сверху, и под колесами — притаились волки. Пока Сникрат осторожно доставал клинок, а штурмкрысы обступали командира, он заметил, что каждого зверя покрывали бесчисленные раны. И любая должна была быть смертельной. Но, казалось, чудовищ не волновали сломанные стрелы и копья, торчавшие из их обвисших шкур.

— Мертвые мертвецы! — заверещали штурмкрысы.

— Чушь! — взревел Сникрат. — Копья!

Его воины выстроились, подняли безжалостно острые копья и закрылись щитами, образовав подобие ежа. Еще детенышем он научился этой тактике у раба-тилийца. Иногда Сникрат даже жалел, что слишком быстро съел старика. Пробить каре Костяных Шкур не смог бы никто из живых, и уж точно не сумеет свора склочных шавок.

Раздался чей-то смех.

В нем было недоброе обещание. Сникрат понял это, потому что часто сам так смеялся, приближаясь к раненой или неосторожной жертве. Прозвучал смех охотящегося крысоволка. Шерсть Сникрата встала дыбом от едва сдерживаемого ужаса, а взгляд заметался. Там, сверху, на повозках притаилось что-то мертвое с пурпурным лицом, глядевшее на него сквозь стеклышко монокля. Оно ухмылялось, показывая ряды и ряды острых зубов. Сникрат сглотнул.

— О счастливый день. И-один, и-два, и-три… так много крысят для меня, — прорычал вампир и даже быстрее, чем Сникрат мог уследить, кинулся на них. а меч, его обрушился ударом судьбы.

Маннфред вонзил клинок в широкий череп крысоогра и рассек того от ушей до нижней челюсти. Зверь отпустил коня и соскользнул вниз, едва вампир выдернул меч, измазанный кровью и мозгами. К Маннфреду, рыча и пронзительно вереща, неуклюже приближалась еще одна парочка громадных тварей. Тот, оскалив зубы, пришпорил скакуна и помчался на них. Проскакав между существами, он одним движением скосил головы обоим.

— Головокружительный удар, кузен, — крикнул Маркос.

Его доспехи были залиты кровью скавенов, а правая рука чернела ею от кончика клинка до локтя. Маркос, как и прочие тамплиеры Дракенхофа, всегда находился в сердце битвы.

— Заткнись и позаботься о наших флангах, — огрызнулся Маннфред, стряхивая кровь с меча. — Я устал от этого.

Он привстал в седле и огляделся. Когда разведчики донесли ему о землях, буквально кишащих крысиными созданиями, он решил, что они преувеличивают. Но за последние недели понял, что скорее наоборот — шпионы поскромничали, оценивая число скавенов, бесчинствовавших в Пограничных княжествах. Это была пятая — и самая крупная за столько недель — орда, что преграждала ему путь, и он все больше расстраивался.

Словно какая-то невидимая сила пыталась помешать ему добраться до перевала Бешеного Пса. Сначала Маннфред полагал, что это скавены, но полчища, с которыми он столкнулся, были больше нацелены на грабеж, чем на то, чтобы остановить его. Они неизменно пытались отступить, едва лишь понимали истинную природу войск, имевшихся в его распоряжении.

Маннфред нашел время допросить духов погибших крысолюдов и обнаружил, что мертвые твари лгали не меньше, чем живые. От разочарования он разорвал больше душ скавенов, чем убил живых. Но в конце концов его подозрения подтвердились — Подземная Империя восстала, и скавены наконец объединились. Они уничтожили Тилию и Эсталию, а Аравия даже сейчас находилась в осаде и сверху, и снизу.

Нет, дело заключалось не в скавенах, что-то витало в самом воздухе. Правота Архана подтвердилась. Против них шла настоящая сила, а не только те, источники которых можно было предугадать. Маннфред играл в кости с самими Темными Богами. Эта мысль не пугала его. Скорее, бодрила. Если боги Хаоса лично приложили руку к делу, то он на правильном пути. Маннфред уже сталкивался со слугами Хаоса и одержал победу. И в этот раз все будет так же.

Он взглянул в темное небо, где, словно мухи на трупе, все еще кружили и вились странные зеленые всполохи, и засмеялся:

— Тогда придите. Придите и выступите против меня, о боги и владыки безумия. Пусть рухнут небеса, а земля превратиться в грязь у меня под ногами, я все равно восторжествую. Шлите своих демонов и ставленников, если желаете, и я покажу вам, что в этом падшем мире есть по крайней мере один, кто не боится вас. Я и раньше побеждал богов и людей, и вы не станете исключением. На этот мир падет покров благословенной ночи, и наступит царство порядка и совершенства, послушное лишь моей и ничьей иной воле.

Воздух словно сгустился вокруг на мгновение, и Маннфреду показалось, что он увидел колоссальные лики, тянувшиеся по небу и смотревшие на него с мрачным восхищением. Он почувствовал тяжесть их взглядов, которая легла на его душу и разум, и с вызовом выхватил из ножен меч.

Визг предупредил его об отступлении скавенов, и Маннфред посмотрел вниз. Крысолюды бежали со всей слаженной четкостью своих четвероногих родичей. Ему показалось, что при отходе погибло больше тварей, чем в самой битве. Впрочем, учитывая огромный размер орды, это, возможно, не было так уж и удивительно.

— Они бегут, милорд, — произнес герцог Форзини, проскакав мимо на коне. С доспехов рыцаря, как и у Маркоса, капала кровь, а меч безвольно висел в руке. — Если мы поспешим, то сможем поймать их.

Вампиризм с удивительной быстротой захватил герцога, его рот и борода окрасились алым. Форзини лично обратил большую часть собственных рыцарей, связав их кровью там, где прежде они были верны только благодаря его золоту.

— Нет нужды, — ответил Маннфред и бросил клинок в ножны. — Они направляются в ту же сторону, что и мы, а страх, который они уносят с собой, заразит тех, кто стоит между нами и нашей целью. — Он огляделся с жестокой улыбкой, а затем мановением руки поднял на ноги трупы двух крысоогров, которых убил. — Кроме того, мы сможем принять в свои ряды множество свежих рекрутов.

Больше и больше скавенов следовало примеру крысоогров, их разорванные и изуродованные тела подползали и вставали прямо.

Несмотря на его браваду и на огромное число трупов скавенов, которые даже сейчас смывало ревущими водами реки Черепа, была близка новая битва. И следующая орда оказалась больше всех, с какими уже сталкивались его войска. Океан визжавших тел и ветхих военных машин в мгновение ока закрыл горизонт. Маннфреду пришлось пробудить мертвецов трех разоренных городов-крепостей и бросить их на скавенов.

Он подумал, что одних лишь скорости и хитрости уже недостаточно. Чем ближе они подходили к перевалу Бешеного Пса, тем больше возрастала вероятность столкнуться с такими же несметными полчищами скавенов. Понадобится кинуть против них каждый труп, что получится отыскать.

Маннфред почувствовал дрожь и взглянул на Коготь Нагаша, нависавший над ним с навершия посоха привязанного ремнями за спиной. Пальцы дернулись и вытянулись, как будто указывая на горы, возвышающиеся вдали. Казалось, чем ближе войско подходило к перевалу Бешеного Пса, тем движения Когтя становились все более беспокойными, словно тому не терпелось воссоединиться с клинком, который когда-то отсек его от запястья Нагаша. Маннфред почти чувствовал темную магию, исходившую от Гибельного Клинка. Ладони чесались от желания схватить его и ощутить гул губительной силы. Его пальцы сжались.

«Пока у тебя его нет, мальчик. Между тобой и темным клинком еще миллион крысолюдов, не забывай об этом», — прошептал Влад. Маннфред разжал руки и решительно отвел взгляд от колеблющейся тени, которая мелькала на краю зрения. Чем ближе они подходили к Гибельному Клинку, тем чаще звучал голос Влада. Пока Маннфред сражался, Влад был рядом, наблюдал за ним, точно он все еще оставался мальчишкой, неуклюже размахивающим мечом на поле для тренировок. Влад всегда видел его таким.

— Что бы я ни делал, я никогда не дотягивал до твоих стандартов, да, старик? Никогда не мог сравниться ни с тобой, ни с твоей проклятой королевой, ни с треклятым победителем. И ты еще спрашиваешь, почему я украл эту окаянную безделушку... — пробормотал он, проводя руками по голове. — И все же я здесь, на пороге победы. А где ты? Разлетелся пеплом по ветру.

«Лучше пеплом лететь по ветру, чем телом гнить в болоте, — произнес Влад, — Тебе понравилось? Утонуть в трясине, с дырой в сердце, не в состоянии ни шевельнутся, ни закричать. Интересно, в твои вены проникло что-то из того гнилого места? Поэтому ты изменился? Ты всегда был столь тщеславен, а теперь ты такой же грязный скот, как и те вероломные звери, что я запирал в подвалах замка Дракенхоф. Держу пари, в любой момент можешь исчезнуть. Как и Конрад, ты отбросишь все притворство и уступишь безумию в своей крови...»

Маннфред зарычал. Его пальцы метнулись к рукояти клинка, он выхватил меч и резко развернулся к тени своего наставника. Кончик лезвия едва не задел нос подъехавшего Маркоса. Тот отшатнулся и чуть не выпал из седла.

— Вы с ума сошли? — огрызнулся он.

— Сбавь тон, кузен. — Маннфред старался справиться с выражением своего лица. — Ты не должен подкрадываться ко мне, пока я концентрируюсь.

Он оглянулся и увидел, что все мертвецы замерли по стойке смирно, их пустые глаза были устремлены на него. Маннфред чувствовал силу Когтя, которая сплеталась с его собственной, вытекала наружу и пробуждала обитателя каждой могилы на мили вокруг, будь то скавен, человек, орк или зверь. Более того, он мог почувствовать, как те, спотыкаясь, тянутся к нему, отвечая на зов. Тысячи гниющих мертвецов и истерзанных духов выступили по приказу вампира.

— Сколько еще трупов нам нужно? — пробормотал Маркос, оглядывая покачивающихся мертвецов, которые их окружали.

Маннфред гадко улыбнулся.

— Столько, чтобы хватило утопить скавенов в их норах, кузен. Я завалю их телами их собственных родичей. Поехали, время убегает, а я не хочу, чтобы моя добыча сделала то же самое!

Скавены кричали и гибли, когда тела орков Железного Когтя — разодранные и истоптанные в бессмысленной в конечном счете битве, в которой все племя было уничтожено войсками Маннфреда, — прорвались сквозь грубые павезы из дерева и веревок и принялись рубить клановых крыс и баллисты. Все больше и больше зомби пробирались в брешь, созданную мертвыми зеленокожими, и заполняли туннели за той полостью, где часовые скавенов намеревались их остановить.

Маннфред послал своего лишенного плоти скакуна прямиком через море бойни, которое оставили за собой его слуги, и лицо вампира скривилось от презрения. За долгие часы они миновали уже десятую в череде похожих друг на друга пещер, и нетерпение начало разъедать вампира, словно кислота.

Никогда прежде он не ощущал такой нехватки времени. Время всегда казалось ему бесконечным. Но Маннфред чувствовал, что сейчас оно сокращается, отрезая пути для маневра. Как будто окружившие со всех сторон враги медленно затягивали петлю. Он прижал к себе посох Кадона, находя утешение в Когте Нагаша, иссохшие пальцы которого безмолвно подергивались и жестикулировали.

Сила. Дело было в силе. Дело всегда было в силе. В силе увидеть свой путь до конца. В силе контролировать свою судьбу. Слишком часто он находился в чужой власти, и его желания вытесняли прихоти тех, кто считал себя выше. Влада, Нефераты, его отца... Они пытались помешать ему достичь своего предназначения. Но теперь довольно. Он пережил, победил, переиграл их всех. Он устранил врагов на каждом шагу и утер нос каждой империи.

«Этого у тебя не отнять, мой мальчик. Кажется, твоя знаменитая утонченность оставила тебя. Или, быть может, ты оставил ее, а? Небеса кроваво-красные, виселицы кричат от голода, а Маннфред фон Карштайн добился признания», — прошептал Влад.

Маннфред дернул поводья, пустив скакуна в галоп через пещеру. Стук копыт заглушил голос Влада. Тем не менее Маннфред мог расслышать позади тихие разговоры тамплиеров Дракенхофа, поскольку они понукали коней, чтобы те не отставали ни на шаг. Вампир знал, что говорили о нем. Скорее всего, плели интриги, но на то они и фон Карштайны. Никто из них не осмелится ничего предпринять, кроме, возможно, Маркоса.

Маннфред осмотрел пещеру и поймал взгляд Маркоса, который поразил визжавшего воина-скавена небрежно брошенной колдовской молнией. Он был почти таким же хорошим колдуном, как и сам Маннфред. Как и Маннфред, он многое узнал под руководством похожего на летучую мышь некрарха по имени Мельхиор, которого нанял Влад, чтобы научить их тонкостям искусства некромантии. Маннфред вспомнил жуткое существо — тощие конечности, зловонные лохмотья, лихорадочно горящие глаза, — которое показывало им формулы Трупной геометрии. В наставнике было много от В’сорана, по словам самого Мельхиора, его прародителя, — от манеры говорить до явного презрения даже к простым проявлениям гигиены.

Именно от Мельхиора Маннфред узнал о происхождении темной магии, которая придавала силу древнему кольцу Влада, и о том, каким образом в кольце сохранялись тайны воскрешения Бессмертного Царя. Старый монстр нашептывал об определенных обрядах, что могли расшевелить Нагаша, и изменениях в Трупной геометрии, показывавших: Нагаш вернулся и начал свою бесплодную кампанию по возвращению украденной короны. Затем наступила Ночь Беспокойных Мертвецов, в которую ненасытный дух Нагаша провел одну-единственную ночь насилия. Даже слабея и съеживаясь, он оставался мощью, заставлявшей мир вопить от ужаса. Но мощью без подлинного сознания. Сам Нагаш, каким он был прежде, давно ушел к тому черному воздаянию, которое ожидает подобные создания. Все, что осталось от него, превратилось в нечто даже меньшее, чем Архан Черный, слепой порыв, затухающее эхо некогда могучего разума.

По крайней мере, в этом клялся Мельхиор. Маннфред отлично знал, что не стоит доверять словам потомков В’сорана. Он испытывал огромное облегчение, когда ученик Мельхиора — Захария — поставил точку во всех хитроумных интригах, что плел его учитель. Не то чтобы Захария был лучше. Если уж на то пошло, он оказался таким же коварным и высокомерным, как и Мельхиор, а до того В’соран. На самом деле с момента смерти своего учителя Захария открыто выступал против затеи Маннфреда, стремясь разгадать уловки, которые тот изобретал столетиями. Неспособный понять намерения вампира Захария всего лишь боялся того, что Маннфред сотворит, как только получит силу Нагаша. Или, быть может, он боялся того, что случится, если Маннфред потерпит неудачу.

Вампир нахмурился. Он задумался о Когте Нагаша, лежавшем поперек седла. Маннфред чувствовал мощь, содержавшуюся в том, мощь достаточную, чтобы создать государство, если он пожелает. Когда-то ему хватило бы и подобного. Раньше он соперничал за престолы. Но что-то в нем переменилось. Трон, город, провинция — теперь ему было этого мало. Даже Империя сделалась лишь каплей в океане его амбиций.

Из этих амбиций произрастал каждый план, который он придумал с тех пор, как вытащил себя из трясины Хель Фенна, возродившись к жизни с помощью крови умирающего некроманта. Амбиции гнали его глубже в зловонные туннели, а он, в свою очередь, гнал мертвецов плетью собственной воли. Влад был прав. Он отбросил утонченность, которая здесь пользы не приносила. Единственными ценными инструментами стали бесконечный поток тел и тактика жестокого истощения.

В последующие часы зомби по воле Маннфреда волна за волной проникали в сеть запутанных туннелей. Глазами своих марионеток вампир наметил самый безопасный маршрут для себя и тамплиеров Дракенхофа, тот вел прямо в сердце этой гниющей ямы. Маннфред потерял сотни зомби, но набрал вдвое больше новых рекрутов из числа погибших скавенов. Целые визжавшие племена тварей задыхались и умолкали под морем гниющей плоти, а затем поднимались, чтобы служить бок о бок со своими убийцами. Это была некромантия в виде прикладной жестокости, колдовство, которым Маннфред орудовал, словно дубиной, пробивая себе путь сквозь громадную нору.

Он уводил своих рыцарей глубже в туннели, а масштабы тех становились все грандиознее. Нора была опухолью из камня и темноты. Отвратительные яды капали с покрытых грязью сталактитов, а шершавые стены испещряли поколения и поколения примитивных скавенских каракулей. Пещеры задыхались от ветхих конструкций из ссохшегося дерева и изъеденного ржавчиной металла. И повсюду были скавены. Одни бежали перед вампиром, иные пытались оказывать сопротивление. Иногда они даже набрасывались друг на друга в порочных проявлениях безотчетного предательства, поражавшего даже Маннфреда, который хоть и пребывал в недоумении, но пользовался преимуществом от подобных стычек.

Все глубже и глубже Маннфред продвигал войска. Теперь он чувствовал, как, словно рана на теле мира, пульсирует Гибельный Клинок, призывая когтистую лапу, которую он отрубил с запястья Нагаша. Маннфред с радостью откликнулся на призыв, ведомый бесами честолюбия.

Клинок будет принадлежать ему, а вместе с клинком и сила Нагаша.

— Мертвецы... следовали за тобой, — прошипел вождь Фескит.

Для скавена он был стар, и шерсть его уже приобрела цвет пепла. Фескит постучал по рукояти широкого ножа с зазубренным лезвием, воткнутого в костяной помост, поддерживающий его трон. Последний был трофеем, взятым в прошлые годы в павшей крепости гномов, и его заваливали подушки и валики, набитые волосами людей, эльфов, гномов и не особенно удачливых скавенов. Сам Фескит носил ожерелье из клыков орков, носов гоблинов и человеческих ушей, он тащил это все из разных битв, которые себе приписывал.

— Ты бежал, а они отправились следом.

Каждое слово произносилось медленно, тянулось, как нож палача по страдающей плоти.

— Нет-нет, Сникрат Велико... Сникрат шел предупредить тебя, могучий Фескит, — взвизгнул Сникрат.

Он стоял на коленях перед троном, а его верные Костяные Шкуры выстроились позади — далеко позади — него.

— Они хотят вторгнуться в наше логово, о проницательный, под которым я подразумеваю наши туннели, самое сердце нашей крепости, это место, — продолжал он, размахивая лапами. — То, что они последовали за мной, — лишь случайность, я имею в виду, не связано с моим собственным стремительным появлением ради того, чтобы убедиться в твоем благополучии, потому что ты — мой военачальник, а я — твой верный защитник.

По правде говоря, Сникрат понятия не имел, следовали ли за ним мертвецы. Конечно, это было возможно, но он подозревал обратное, учитывая собственную хитрость и тайный характер его отступления через равнины, обратно в горы. Он видел, как другие кланы пытались противопоставить нежити когти и клинки, и кратко обдумал вопрос помощи им. Но было крайне важно предупредить Фескита о враге; а если того врага уничтожат до того, как Сникрат вернется... Ну, долг ведь должен созреть для платежа?

Как-то вышло, что он сумел провести остатки своих отрядов мимо нежити у прохода на перевал Бешеного Пса, пока полчища покойников были заняты орками Железного Когтя. Последнее, что видел Сникрат: дела зеленокожих шли не особенно хорошо. Он решил не упоминать об этом. Клан Мордкин и Железные Когти десятилетиями воевали за контроль над перевалом, и Фескит уважал их силу, насколько вообще мог что-нибудь уважать. Если бы он узнал, что зеленокожих одолели, то мог бы решить покинуть логово вместо того, чтобы сражаться, а дальнейшее выживание Сникрата зависело от последнего.

— Хрр, — прокряхтел Фескит.

Он откинулся на спинку, его глаза превратились в две узкие щели. Сникрат напрягся. Он взглянул на закованных в доспехи штурмкрыс, которые сидели или стояли вокруг помоста Фескита, готовые бросаться и убивать по команде своего когтистого лидера. Гвардия Мордкрыс составляла личный отряд Фескита, и они были верными, как псы, в основном благодаря щедрому покровительству вождя, которое гарантировало, что они, редко видя настоящие схватки, могли требовать большую долю награбленного. Фескит был слишком умен, чтобы рисковать ими в открытом бою, где они не могли защитить его от коварных соперников или, в некоторых случаях, друг от друга. Гвардейцы к тому же были вялыми, ленивыми и далеко не такими умелыми, как многие о них думали.

Сникрат все это знал, потому что когда-то командовал Мордкрысьей гвардией. Он извлекал выгоду из снисходительности Фескита, а затем, когда поднялся так высоко, как только мог, принял очевидное решение. Конечно, решение было неверным, и все закончилось тем, что он лежал на спине, а зубы Фескита сжимали его глотку, но тогда оно казалось само собой разумеющимся. Сникрат нервно потер горло. Фескит пощадил его в тот день, хотя никогда не объяснял почему.

Сникрат думал — Сникрат , — что потому, что Фескит был достаточно осторожен и понимал, что стареет, а ради дальнейшего процветания клана Мордкин требовался скавен, способный его возглавить. Великолепный скавен, великий воин и хитрый в придачу. Но этот скавен должен был доказать, что достоин покровительства Фескита. Он должен был одерживать победы, следовать приказам и служить клану такими способами, которые для большинства скавенов просто недоступны из-за присущей им ненадежности или обычной слабости.

Пока Фескит в глубокой задумчивости поглаживал усы, Сникрат исподтишка разглядывал собравшихся вождей. Те, кого Фескит считал самыми верными, сидели возле помоста, в окружении телохранителей. Остальные были разбросаны по всей огромной пещере, или их просто не пригласили. Отсутствовало больше дюжины. Сникрат подозревал, что некоторые из них все еще грабили Пограничные княжества, что было к лучшему — больше возможностей для него. Ему требовалось вернуть себе место у подножия трона, если он хотел получить шанс преуспеть, второй раз бросив вызов Фескиту. Сникрат снова почесал горло. Только если Фескит попросту не казнит его.

Внезапный нестройный звон колоколов пронесся сквозь пещеры. Сникрат понял, что защита верхних туннелей прорвана. Волна облегчения смыла его тревоги. Он идеально рассчитал время возвращения. Предсмертные крики неслись из-под сводов пещеры, проникая, через многочисленные отверстия дымоходов, которыми была изъедена скала. Вопли эхом отзывались в пещере, и взволнованный ропот прокатился среди собравшихся вождей. Сникрат, уже слишком хорошо знакомый с наступавшим — пусть и к радости скавена — врагом, слегка задрожал.

Фескит впился в него взглядом. Затем махнул лапой кучке рабов, что съежились у подножия трона.

— Несите мне доспехи и оружие. — Он махнул облаченным в черное туннельным гонцам, притаившимся неподалеку в ожидании приказов Фескита, которые они передадут всем малым кланам его королевства. — Призовите конклав вожаков. Нору нужно защитить. — Его взгляд снова нашел Сникрата, и губы приподнялись, обнажая клыки. — Удача, что ты вернулся, когда вернулся, Сникрат. Где бы я был без своего величайшего защитника?

Сникрат встал, его грудь вздымалась.

— Сникрат Великолепный живет только ради большей славы клана Мордкин, могучий вождь, — сказал он.

— В этом я уверен, да-да, — ответил Фескит и вскинул лапу. — Тогда иди! Защити наше логово от незваных гостей, Сникрат. Докажи, что ты достоин моего доверия, да.

Сникрат зашипел от удовольствия и крутанулся, указывая на собравшихся вожаков:

— Вы слышали нашего милосердного и мудрого предводителя! Собирайте своих воинов и боевые машины. Будите зверей, — прорычал он. — Пришло время изгнать мертвецов из логова клана Мордкин!

Маркос фон Карштайн не относил себя к чрезмерным честолюбцам. На самом деле ему нравилось думать о себе как об идеалисте. Идеализмом отличался Влад, а его Маркос считал примером в большинстве вещей. Влад был образцом, совершенством вампира во плоти. Король крови, Император костей, чей дух ощущался в каждой крупинке сильванской земли.

Маркос уклонился от копья и легким поворотом запястья рассек череп визжавшего крысолюда. Повернулся в седле, разрубил пополам еще одного и отбил дымившийся шар широкой стороной клинка, отправив снаряд обратно к скавену, который его швырнул. Снаряд разлетелся на куски, и скавен издох, захлебнувшись собственной кровью.

Именно Влад поднял Маркоса из грязи и сделал тамплиером ордена Дракенхоф. Именно Влад взрастил его природные способности к колдовству и стратегии. Именно Влад дал ему цель.

А Маннфред все это отнял.

Маннфред-лжец. Маннфред-интриган. Маннфред-прислужник. Маннфред. который присоединился к Владу, откуда-то приехав. Маннфред, который не был сильванцем и порой говорил с акцентом, неизвестным Маркосу, несмотря на все его странствия.

Владу не следовало доверять Маннфреду. Но это тоже было частью идеала. Влад носил свою честь, как доспехи, и она в конце концов увлекла его вниз. Маркос учился на ошибках Влада, и, когда Маннфред встал на путь империи, Маркос от этого уклонился. Маннфред не был Владом, ему не хватало терпения, что и привело к неизбежному провалу. Его попытка завоевать земли закончилась гибелью в болотах Хель Фенна и разрушением ордена Дракенхоф. Тамплиеры разошлись в разные стороны, стремясь забыть поражение.

Маркос потратил годы на создание собственной сети шпионов и осведомителей. Он замышлял и планировал династические браки и политические союзы, которые в конечном итоге обеспечили бы успех. Элиза, насколько ему было известно, делала то же самое, как и Томас, как и все прочие. Игры Ночи длились веками, пока оставшиеся фон Карштайны плели заговоры и контрзаговоры как друг против друга, так и против ламий.

И тут Маннфред все разрушил своим возвращением.

Маркос зарычал, отбил удар ржавого ножа и бросился вниз, прижимая скавена к полу пещеры. Казалось, тварей были тысячи, и они все накатывали и накатывали волнами визгливого мяса. Маркос выдернул клинок из умирающего скавена и огляделся. Пещера напоминала утробу какого-то огромного кошмарного механизма — громадные шестерни, ржавые поршни и покрытые кислотой маховики выступали повсюду из стен и торчали из глубоких желобов в полу. Несмотря на сражение, механизмы по-прежнему двигались, и, пока Маркос наблюдал, к одному такому слишком близко подобрался воин-скавен, и его утянуло в громыхающую пасть, где мгновенно измельчило.

Пещера была настолько забита механизмами, что противники не могли сражаться больше чем по пять или шесть в линию, и скавены страдали из-за невозможности пополнить ряды. Где-то далеко в одном из туннелей завыли рога и зазвенели колокола, и ближайшие к выходу крысолюды начали покидать пещеру.

Маркос развернул коня и поскакал обратно к группе воскрешенных наездников, которые окружали Маннфреда и тамплиеров Дракенхофа. Минуя первых, Маркос разглядывал их с завистью. О Всадниках Погибели ходили легенды даже во времена Влада. Говорили, что сначала их освободил из какого-то могильного холма приказ Нагаша, а после того как тот потерпел поражение от руки Зигмара, они отправились в глубины Драквальда, где веками бродили по окрестным землям, пока Влад не разыскал их и не подчинил своей воле.

Воскрешенные всадники носили ржавые доспехи ушедшей эпохи, а их копья окутывал холодный огонь. Они следили за Маркосом, и от взглядов их горевших адским пламенем глаз вампиру казалось, что его тело покрылось шевелившимися пауками. Когда он наконец добрался до остальных тамплиеров, к нему обернулся Маннфред:

— Ну?

— Они отступают. — Маркос откинулся в седле. — Мы очистим пещеру в течение часа, если они не вызовут подкрепление. К чему они, похоже, не склонны, если хотите знать мое мнение.

— Не хочу, — сказал Маннфред и отвернулся.

Маркос проглотил готовый сорваться с губ ответ. Он отошел от Маннфреда и стал ждать, положив ладонь на рукоять клинка. Ему удалось справиться с закипевшим гневом.

Напади он сейчас, и это обернулось бы катастрофой, не важно, преуспел бы он или нет. Во многих милях под землей от Маннфреда зависело, найдут ли они путь в бесконечных коридорах закрученного и смердящего лабиринта. Маркос хотел попытать счастья во время нападения скавенов на лагерь Форзини, но его остановило предостережение Элизы. Сейчас Маннфред был настороже и готов к предательству. Но когда он достигнет своей цели, Маркос получит шанс. По крайней мере, в этом клялась Элиза. С Когтем и Гибельным Клинком в руках, опьяненный победой и собственной силой, Маннфред сделается рассеянным. Тогда и представится возможность, хоть и ненадолго.

«Ударь стремительно, прежде чем он успеет привыкнуть к силе артефакта», — сказала Элиза, и ему пришлось признать, совет неплох. Не то чтобы он особо доверял кузине. Та, вероятно, надеялась, что они с Маннфредом убьют друг друга. Быть по сему. Маркос не мог найти в сердце причины порицать ее. Как и он сам, Элиза вела отдельную игру.

Маннфред все испортил своим возвращением. Высокомерный, уверенный в собственном превосходстве, он в клочья порвал искусно сотканные паутины и хитросплетения, чтобы остальные вампиры пресмыкались перед ним, как и раньше. Будто их амбиции ничего не значили рядом с его собственными.

Что ж, Маркос собирался указать ему на ошибку.

Маннфред был таким же безумным, как и Конрад. Конечно, это безумие приняло иную форму, но он все равно оставался сумасшедшим. Время, проведенное в болоте, сгноило ему мозги, и своей нынешней одержимостью он подвергал их всех опасности. Маркос слегка вздрогнул, взглянув на иссохшую штуку, прикрепленную к навершию посоха в руке Маннфреда. Он костями чувствовал пагубность Когтя.

Маркос не принадлежал к тем, кто лжет сам себе. Он понимал, и кем являлся, и что творил кровопролитными веками. Но в мире были создания и похуже, а Коготь — инструмент одного из таких. Его шепотки и посулы поглотили Маннфреда. Все они могли слышать голоса — голос — артефактов, собранных Маннфредом. Вкрадчивое, требовательное бормотание, которое пронизывало замок Штерниесте и преследовало их. Каждый вампир, признавал он это или нет, чувствовал зов Нагаша в своей крови.

Однако большинство понимало, что лучше не поддаваться.

Он снова посмотрел на Маннфреда и моргнул. На мгновение в мерцании огромных шаров искаженного огня, которые свисали из-под свода пещеры, ему показалось что над другим вампиром нависает нечто. Темная фигура, гораздо темнее любой тени и холоднее глубин горного озера.

Маркоса передернуло, и он отвернулся.

— Снова! Жгите их снова — быстро-спешно! — взвизгнул Сникрат, ударив одного из варп-канониров плоской стороной клинка по голове. — Принесите в жертву, то есть сожгите проклятых дважды мертвых, но почему-то двигающихся и, что важнее, кусающихся тварей!

Дела шли не так хорошо, как надеялся Сникрат.

Канонир выругался, нацеливая метатель искаженного огня, и дал второй залп потрескивающего зеленого пламени по проходам, которые вели в пещеру. Огонь бил всех без разбору, заливал стены, слишком медленно отступавших скавенов и неумолимых мертвецов. Скавены хлынули из туннеля и помчались мимо Сникрата и его воинов, визжа и безуспешно шлепая себя по шкурам, пытаясь вырваться из объятий голодного пламени.

Нежить перебиралась через огонь в безжалостном наступлении. Некоторые из воинов рухнули, но их сменили другие. А упавшие продолжали ползти или катиться вперед, пока пламя не поглощало их полностью. Нежить заполонила верхние туннели, бездумно шла на копья и мечи скавенов, подминала своих уничтожителей, разрубавших мертвецов на части. Как бы отчаянно ни сражались скавены, с какой бы яростью и коварством ни бились, они не могли совладать ни с мертвыми, ни с непреклонной волей, заставлявшей тех продвигаться вперед шаг за шагом, туннель за туннелем. Мало-помалу воины клана Мордкин отступали обратно в самое сердце своих владений.

— Еще! Еще-еще-! — выл Сникрат, для убедительности обрушивая на несчастного наводчика клинок. — Горячее! Быстрее! Спешнее! Не смотри на меня, идиот-дурак, на них смотри!

Наводчик зарычал и сгорбился, пытаясь увернуться от ударов. Метатели искаженного огня рявкнули, и третий залп зеленого пламени на мгновение закрыл устье туннеля.

— Да! Да! Да! — Сникрат вскочил на ноги, размахивая над головой мечом. Передняя линия мертвецов исчезла, уничтоженная полностью. — Падайте и утихайте, мертвые-мертвые твари. Сникрат Великолепный в своей самой командной и властной манере приказывает вам умереть, то есть он имеет в виду, умереть опять и, стало быть, перестать шевелиться!

Позади облегченно аплодировали его Костяные Шкуры. Штурмкрысы не собирались снова сражаться с нежитью, особенно в тесноте лабиринтов.

Ликование резко стихло, когда из горловины туннеля, незряче пошатываясь, появился первый «факел». За ним последовал еще один, и еще, и еще, пока не начало казаться, что сотни горящих трупов бредут в сторону неровной линии обороны Сникрата. Хрипевший зомби-кабан, бока которого по-прежнему сжимали ноги орка, ездившего на звере при жизни, несся на метатели искаженного огня.

Сникрат вскрикнул и, торопясь убраться с его дороги, случайно проткнул мечом шланг. Зеленая жидкость брызнула во все стороны, когда горящая свинья ринулась на несчастных канониров. Взрыв схватил Сникрата за загривок и отбросил от входа в туннель. Шерсть крысолюда осыпалась, а плоть загорелась.

Он сильно ударился о пол и покатился, сбивая охватившее его пламя. Пожар объял стены, и пещера загрохотала. Деревянные подпорки, ослабев под натиском извергавшегося искаженного огня, поддались ему, и некоторые туннели обрушились, похоронив как живых, так и мертвых.

Сникрат вскочил, прижимая к груди обожженный хвост, и увидел, как немногих уцелевших после взрыва Костяных Шкур утаскивали горящие трупы. Воздух смердел мускусом и страхом. Оставшиеся воины бросились вон из пещеры, кидаясь в туннели и уползая от шедших на ощупь мертвецов.

Туннели крысолюды потеряли. Фескита это не обрадует. Тем не менее долгом Сникрата было лично сообщить своему законному господину о печальном провале. Он с героическим рвением побежал, и лишь мелькнул кончик его раненого хвоста, когда скавен нырнул в проход. Своим весом и тычками Сникрат раскидывал убегавших клановых крыс, а стоило туннелю наполниться визжавшими скавенами настолько, что такая тактика уже не помогала, он вскарабкался на плечи одной из клановых крыс и запрыгал по головам остальных, пока те грызлись за свободное место.

Сникрат вырвался из тесноты прохода и побежал к последней линии обороны мордкинского логова — гигантской пропасти, которая отделяла внешние туннели от огромной центральной пещеры, гниющего сердца норы. Через пропасть был перекинут длинный, извилистый мост. Состоявший из досок, брусьев, просмоленных веревок и прочего годного мусора, включая металлические листы, кости и куски грязного тряпья, он был вершиной скавенской инженерии и сноровки. Один его вид придал Сникрату скорости.

Иного пути через пропасть не существовало. Фескит давно приказал подорвать все остальные, чтобы надежнее уберечься от нападения конкурирующих кланов или честолюбивых зеленокожих.

Скавены сгрудились у моста, одни пытались организовать что-то похожее на оборону, другие визжали и дрались за право пересечь мост раньше собратьев. Сникрат сломя голову бросился сквозь бестолковую кучу клановых крыс, кулаками и мечом пробивая себе дорогу, пока не добрался до моста и не начал нему карабкаться.

Он услышал, как единодушный стон врагов эхом разнесся по пещере. Сникрат завопил, когда преследуемые толпой мертвецов клановые крысы бросились за ним и мост дико зашатался. Скавен почувствовал, что кто-то схватил его за хвост, и обернулся. Почерневший от огня и потерявший большую часть плоти зомби кинулся сквозь толчею и вцепился в него. От ужаса Сникрат пронзительно заверещал и отхватил клинком верхушку ухмылявшегося черепа. Зомби полетел с моста и своим весом едва не утащил самого скавена. Когда тот выпутался, то увидел, что тем, кто следовал за ним, повезло куда меньше. Они были или зарублены, или сброшены в пропасть запинающимися покойниками, упорно продвигавшимися вперед. Ветхая конструкция моста содрогнулась и бешено затряслась, а Сникрату внезапно представилось, как он падает в темноту.

Страх окрылил его, и скавен перелетел на противоположную сторону. Там собралась небольшая армия клановых крыс-оружейников под бдительным оком нескольких заместителей вожаков. Расчеты метателей искаженного огня и джизелей выстроились по краю пропасти, орудия были готовы к стрельбе. Сникрат бросился к ним, крича:

— Жгите его! Жгите мост — быстро, быстро, быстро!

С несколько недостойной поспешностью взревели метатели, языки зеленого пламени ударили в середину моста, едва не задев Сникрата. Тот рухнул на твердую землю, вскочил на ноги, оскалился и, подняв меч, замер в героической, как сам надеялся, позе.

— Да, да! Смотрите, прислужники, моя великая стратегия удалась! Смотрите, до чего ловко Сникрат Великолепный воюет, — захихикал он.

Мост начал стонать и крениться. Затем дерево затрещало, тряпки полопались, и он медленно обрушился в пропасть, унося с собой мертвецов.

Смех Сникрата сделался только громче, и к его ликованию присоединились остальные скавены, когда все больше и больше зомби, появлявшихся из туннелей, сбрасывали вниз следовавшие за ними ряды безмозглой нежити. Мертвецы оказались в тупике, как Сникрат и планировал. Настало время выпустить на волю всю ярость орудий клана Мордкин. Сникрат выкрикнул приказания, расчеты метателей и канониры джизелей принялись стрелять. В опаленном воздухе повисли клубы черного пороха. Скавен с удовольствием наблюдал, как на противоположной стороне пропасти град пуль из камня искажения сражал мертвецов и те с воем рушились вниз. Зомби или улетали в небытие, или горели. С торжествующим шипением Сникрат убрал в ножны клинок и направился к уводившим в крепость-логово туннелям, чтобы сообщить Фескиту о своем триумфе. Однако к тому времени, как скавен добрался до ворот, его возбуждение начало угасать. Лязг сигналов тревоги по-прежнему разносился в воздухе, а клановые крысы проносились мимо куда быстрее, чем он ожидал. Еще он слышал крики, а один раз — глухой удар и взрыв искаженного огня.

Сникрат побежал. Он должен был объяснить Фескиту, что не виноват в случившемся. Оружейники не подчинились приказу... Клановые крысы дрогнули и разбежались... Заместители вожаков удрали... И лишь Сникрат остался верен настолько, что готов, как и прежде, выступить плечом к плечу с Фескитом. Лапа скавена сжалась на рукояти клинка, а из глубин изворотливого ума всплыла мысль, что у милосердного Фескита, без сомнения, окажется достаточно забот, чтобы отвлечься и оказаться с клинком Сникрата в спине. Старому Фескиту понадобятся все верные слуги, которых он сможет заполучить.

Скавен представил себя, мужественно пронзающего тирана клана Мордкин в спину, пока орудия и крысолюды истребляют мертвецов. Эти мысли проносились в голове до самого тронного зала Фескита, где в панике суетились вожди и рабы. Колокола тревоги оглушали и звенели так яростно, что один из них сорвался с цепи и упал. На глазах Сникрата дюжина рабов превратилась в мясной фарш.

— Ты проиграл, — раздалось позади скавена шипение Фескита.

Сникрат крутанулся на месте, его лапа все еще лежала на рукояти клинка. Вождя окружали гвардейцы Мордкрысы, и пока они поднимали алебарды, Сникрат убрал когти подальше от меча.

— Нет! Беспримерно преуспел, о милосердный Фескит! Сникрата Верного, Сникрата Покорного подвели трусливые клановые крысы и ненадежные прислужники. Я-я пришел предупредить вас, что мертвые-мертвецы даже сейчас рвутся к воротам, — забормотал скавен, торопливо придумывая, как бы выкрутиться и сохранить контроль над ситуацией. — Они... они как-то перебрались через пропасть... магия! Они перебрались с помощью магии, грязного колдовства... и Сникрат вернулся, чтобы лично позаботиться о вашей защите.

— Неужели? О, я уже чувствую себя в безопасности, — ответил Фескит, и глаза его сверкнули. Он взглянул на одного из штурмкрыс. — Поднять погонщиков и оставшихся оружейников. Собрать поджавших хвосты вожаков, которые пользуются моим любезным гостеприимством, и отыскать в бараках каждого штурмкрыса, — прорычал он.

— А... а что же Сникрат, о милосердный господин? — нерешительно пискнул Сникрат.

Он потер шрам на горле, подумывая, не убраться ли подальше.

Фескит посмотрел на скавена, а затем сказал:

— Ты... хрр, да, у меня для тебя особое задание, Сникрат. — Он повернулся, схватил за край кирасы еще одного штурмкрыса и притянул к себе. — Ты, вели рабам принести... Оружие.

Штурмкрыс сделался бледным под своей черной шерстью. Фескит снова зарычал и оттолкнул его.

— Неси сейчас же, быстро-быстро!

Сникрат учуял, как мускусный запах страха поплыл над собравшимися штурмкрысами при мысли об Оружии. Гибельный Клинок с лезвием из блестящего черного камня искажения.

Может, Фескит собирается передать клинок ему? Сникрат почувствовал, как к нему вернулось мужество. Он знал, что с клинком в руках станет непобедим.

— Я не подведу вас, лорд Фескит, — прошипел Сникрат, его голова наполнилась картинами грядущих побед.

— Да, ты не подведешь, — сказал Фескит.

Прыгнув так, что посрамленный крысоволк покраснел бы, он погрузил свои желтые зубы в горло Сникрата.

Тот опрокинулся, хватаясь за порванную яремную вену. Сквозь сгущавшуюся тьму он видел Фескита, жевавшего и глотавшего куски хрящей и плоти.

— Гибельный Клинок иссушает своего обладателя. Ты должен поддержать мои силы, верный Сникрат, — произнес Фескит, очищая усы, пока его штурмкрысы поднимали оружие, чтобы окончательно разделать тело скавена. Когда все потемнело, тот еще успел расслышать слова Фескита: — Благодарю за твой вклад.

— И в самом деле, это по-своему довольно забавно, — пробормотал Маркос, прислонившись ко входу в туннель и скрестив руки на груди. — Они загораются и просто продолжают идти.

— Пустая трата материала, — проворчал Никтолос. Он вынул из глаза монокль и протер его обгоревшим краем плаща. — У нас осталось всего три тысячи шестьсот пятьдесят три зомби.

— Ты их пересчитал? — спросил Маркос, приподняв бровь.

— Нет, — ответил Никтолос, а затем добавил: — Может быть. — Вернул монокль на место и принюхался. — Здесь и заняться почти нечем, кроме как убивать скавенов или считать зомби.

Маркос покачал головой и посмотрел на Маннфреда, который стоял в горловине туннеля, в его сложенных за спиной руках был увенчанный Нагаша посох Кадона.

— Ну что, кузен? Вы слышали варгравийца — у нас заканчивается мясо. Как вы собираетесь перевести нас через этот разлом?

Маннфред не обратил на него внимания. Его взгляд был устремлен на раскинувшуюся впереди пропасть, а не на вампиров за спиной. Он слышал мягкое цоканье собственного лишенного плоти скакуна и шипение кровожадных коней тамплиеров Дракенхофа. Животные жаждали отведать крови врагов с тем же нетерпением, что и их хозяева.

Маннфред поднял посох, и Коготь сжался. Сила, которую он излучал, пульсировала, словно зубная боль. Гибельный Клинок был уже близко — слишком близко, чтобы позволить какому-то ничтожному препятствию стать помехой. Когда Маннфред пришел к очевидному решению, на его лице медленно начала появляться улыбка. Не обращая внимания на докучливого Маркоса, он вышел из туннеля и направился к пропасти. Он снова взял зомби под контроль, и те прекратили бессмысленное наступление. Поводья его воли взнуздали их пустые оболочки и потянули за собой.

Маннфред чувствовал остатки сырой магии, что до сих пор таилась в почерневшей от искаженного огня скальной породе и в осколках камней искажения, выпущенных орудиями скавенов. Он подошел к тому месту у края пропасти, откуда вырвало крепления моста. Вампир взял посох обеими руками и сосредоточился, вытягивая остаточную магию из окружающих камней искажения. Воздух наполнился энергией, которая лишь возросла, когда скавены опять принялись стрелять по врагу. Ядра из камня искажения свистели над головой Маннфреда, а тот черпал из них силу. Вокруг вампира закружился ореол потрескивающей магии, а сожженные и разорванные на части мертвецы снова зашевелились.

Нежить, стоявшая его спиной, двинулась к пропасти. От резкого взмаха Маннфреда гниющие тела содрогнулись. Мертвая плоть зомби треснула и разорвалась, их кости начали удлиняться и расти. Трупы рухнули вперед, костяными крючьями впиваясь в скалу. Все новые и новые зомби, от части из которых остались всего лишь скелеты, ползли по первым рядам, их кости тоже трансформировались. Когда жуткий мост начал обретать форму, симфония рвущейся плоти и трескающихся костей перекрыла грохот скавенских орудий.

Скавены отстреливались все яростнее. Улыбка Маннфреда сделалась шире, когда один из метателей искаженного огня, преодолев предел прочности, взорвался и уничтожил свою команду. Пистоли и джизели ломались и заедали, а ядра попадали в мост или со свистом пролетали мимо Маннфреда. Все больше орудий давало осечку. Мост неумолимо приближался к противоположному краю, и скавены начали беспорядочное отступление. Некоторые на ходу продолжали отстреливаться, но большинство просто бросало оружие и убегало.

— О, отлично, кузен, — раздался позади голос Маркоса, вампир вел под уздцы и своего коня, и скакуна Маннфреда. — Не особенно утонченно, но мы справились и без утонченности, не так ли?

— Маркос... заткнись, — прорычал Маннфред, опалив того взглядом, и запрыгнул на коня. — По седлам. Довольно медлить, мы близки к цели. Пора заканчивать. Я устал от этих зловонных туннелей.

С такими словами Маннфред дернул поводья и поскакал через мост. Маркос и остальные последовали его примеру. Мост изгибался под копытами их огнеглазых коней. Увидев приближение рыцарей, остатки скавенов бросились наутек. Но ни один из паразитов не добрался до сомнительной защиты туннелей. Маннфред и его сподвижники пронеслись сквозь толпу, рубя головы и хвосты, ломая хребты и превращая крысолюдов в кровавый гумус копытами своих коней.

Следом за вампирами текли мертвецы. А впереди неслись воющие призраки, заполняя туннели, заползая во все дымоходы, закутки и щели, выкопанные скавенами. Для бесплотных созданий не становились преградой наспех воздвигнутые баррикады из дерева и металла, и клановые крысы гибли толпами, не способные оказать сопротивление или даже убежать. Зомби напирали, наводняли довольно широкие проходы. Погибшие скавены, которых Маннфред оставил после себя, присоединялись, покачиваясь, к наступавшему войску, заполнившему внутренние туннели цитадели крысолюдов.

Когда мертвецы выполнили свою работу, Маннфред повел тамплиеров через гнилую нору, сжимая посох Кадона, словно древко знамени. Koготь Нагаша тянул вперед, неумолимо приближаясь к своему врагу. В последующие часы Маннфред и его армия пробивались сквозь волны зверей-мутантов, закованных в латы штурмкрыс и бесчисленные ряды скавенских воинов. Нескольких вампиров уничтожили, но прочие оставались более чем достойными соперниками отборным силам крысолюдов, пусть те и превосходили числом семь к одному.

Там, где клинка и мускулов оказывалось недостаточно, Маннфред при поддержке Маркоса залп за залпом швырял разрушающие заклинания, очищая туннели и полости от всех признаков жизни, а затем поднимал своих жертв и отправлял в атаку против их же сородичей. Так продолжалось часами, пока наконец Маннфред с войском за спиной не оказался у стен укрепленного логова скавенов. Стены, как и все прочие сооружения крысолюдов, представляли собой мешанину в большинстве своем не предназначенных для строительства материалов. А вот ворота были куда интереснее. Казалось, их сделали из костей огромного дракона, и, осмотрев конструкцию, Маннфред улыбнулся.

— Мы можем взять их приступом, — произнес граф Никтолос, успокаивая своего норовистого скакуна.

Словно в ответ на его слова, из кривобоких башен посыпались залпы мортир и искаженные молнии. Вампир присвистнул.

— Или нет, — добавил он.

— На осаду мне не хватит терпения, — сказал Маннфред.

— Тогда что же? Вы ведь не имеете в виду начать переговоры с этим сбродом? — спросил Маркос.

Улыбка Маннфреда сделалась шире. Вопрос кузена звучал оскорбительно.

Маннфред поднял Коготь Нагаша, и черные молнии начали искрить, срываясь с подергивавшихся тонких пальцев. Вампир усмехнулся:

— Нет, Маркос. У меня на уме более... элегантное решение.

Ворота выгнулись и пронзительно взревели — темный дух, который все еще цеплялся за кости древнего дракона, выражал разочарование и ярость. Веревки лопнули, а дерево раскололось — существо вырвало себя из крепостных стен, опиравшихся на него. Впервые после смерти от лап скавенов дракон поднялся во весь устрашающий рост. Стены обваливались и рассыпались, когда огромный зверь ударился в логово своих убийц, стремясь отомстить потомкам тех, кто в давние времена пировал его плотью. Скавены пытались спастись бегством, но гибли без счета.

Оживший дракон встал на дыбы и разорвал артиллерийскую башню. Его хвост изогнулся, точно хлыст, закаленные магией кости срезали камень и дерево, словно коса пшеницу, и обломки внешней стены взлетели в воздух.

— И это он называет элегантно, — пробормотал Маркос, глядя на царящее опустошение.

— Возможно, мы по-разному понимаем это выражение, — тонко улыбнулся Маннфред. — В любом случае, у нас теперь есть путь. — Он взметнул посох. — За Дракенхоф! За Штерниесте! За Сильванию — вперед!

Маннфред вонзил шпоры в лишенные плоти бока своего скакуна, и тот рванулся, мчась быстрее любого из живых существ. Рыцари — и вампиры, и умертвия — поскакали следом. В пыли и дыме они пронеслись сквозь пролом в стене и дальше. За ними хлынули зомби, алкавшие живой плоти, так как Маннфред позволил контролю ослабнуть. Пусть мертвые идут, куда им вздумается, и причиняют столько зла, сколько пожелают. Чем больше неразберихи, тем лучше.

Пушкари на стенах пытались сбить ожившего дракона, но орудия скавенов не выдерживали нагрузки и взрывались. Искаженная молния вырвалась наружу, разрушая ветхие здания и уничтожая отряды скавенов, отражавших атаку захватчиков. Маннфред с диким воем вломился в толпу клановых крыс. С момента, когда его армия въехала в туннели, он воздерживался от сражений дольше, чем это требовалось. Но теперь был волен спустить с цепи скопившееся недовольство. Его рыцари, не меньше жаждавшие схватки, рассыпались в стороны. Их копья и мечи отнимали жизни клановых крыс и штурмкрыс, что пытались задержать их или убегали.

Маннфред дал волю гибельной магии и прокладывал себе дорогу мечом, следуя туда, куда тянул его Коготь. Гибельный Клинок был уже близко. Вампир ощущал его зудом в глазницах. Он неотступно гнался за этим чувством, скакал по главной галерее крепости-логова, устраняя все, что осмеливалось встать на его пути.

И наконец Маинфред увидел его. Гибельный Клинок, казалось, вспыхнул мрачным светом, когда его владелец повелевающим жестом взмахнул им в воздухе. Вождь скавенов — насколько Маннфред мог судить, глядя на мускулистую тварь, покрытую седой шерстью, — сидел на тяжелом щите, который несли четверо его черношкурых телохранителей. Их окружала фаланга штурмкрыс, чьи глаза при виде вампира наполнились яростью. Вождь указал на врага и пронзительно завизжал. Штурмкрысы начали осторожно приближаться. Маннфред, остановив коня, наблюдал за ними.

Он подумывал просто броситься на крысолюдов. Убьешь нескольких — остальные разбегутся. Несмотря на внушительные размеры, вождь был всего лишь зверем и ничем ему не угрожал. Но Гибельный Клинок в его лапе заставил вампира замешкаться. Его владелец, возможно, и был труслив, но клинок все же представлял опасность. Даже случайный удар мог серьезно навредить. Так что... окольный путь.

Маннфред выскользнул из седла. Затем, собрав всю скорость, присущую его племени, помчался к наступавшим скавенам. Но, вместо того чтобы напасть на них, отскочил в сторону, обогнул их ряды и пронесся сквозь них быстрее, чем круглые глазки крысолюдов могли уследить. Мелькнул клинок, и щитоносцы, которые держали импровизированный паланкин вождя, рухнули, из их ран брызнула кровь. Вождь с воплем свалился на землю. Остальные штурмкрысы среагировали так, как и предполагал вампир, — их охватила паника. Маннфред не стал обращать на них внимание и закружил вокруг вождя, пока зверь пытался подняться на лапы.

Крысолюд крутанулся с достойной похвал скоростью и нанес удар, который при других обстоятельствах мог раскроить врага от макушки до паха. Но для Маннфреда зверь двигался слишком медленно. Вампир следил за опускавшимся лезвием и в последний миг небрежно качнулся в сторону. Он схватил вождя за предплечье и, вывернув ему запястье, всадил острие клинка в ржавый нагрудник и щетинистую грудь твари.

Скавен пронзительно взвизгнул и опустился на колени. Гибельный Клинок выпал из никчемных лап и загрохотал по земле. С последним писком тварь повалилась вперед и забилась в агонии. Маннфред наблюдал, как крысолюд умирает, и не испытывал особого удовлетворения.

«Что ж, вряд ли он был достойным противником. Слегка разочаровывает, да? — засмеялся Влад. — Больше похоже на борьбу с грызунами, чем на настоящую битву».

Маннфред проигнорировал появление призрака и поднял Гибельный Клинок. На мгновение показалось, что тот извивается в его ладони, словно злобная кошка, но потом все прошло. Вампир осмотрел меч, изучая таинственную патину черного лезвия. Затем сунул его за пояс и снова запрыгнул на коня.

Мчась обратно сквозь разрушенные ворота крепости-логова, он призвал к себе оставшихся рыцарей и тамплиеров, даже не взглянув на битву, что все еще бушевала вокруг. Воскресший дракон и зомби займут скавенов на несколько дней, пока оживляющая магия наконец не рассеется. После этого скавены пусть делают что хотят. Маннфреду было все равно, выживут они, победят или погибнут. Какой бы ни оказалась судьба тварей, они больше не имели значения.

Маннфред низко склонился к шее скакуна и начал долгий путь обратно на поверхность. Награда получена, но еще многое предстояло сделать.

Нагаш возродится, и Маннфред будет править.

Маннфред закашлял и перевернулся на спину. Там, где его застиг колдовской взрыв, поднимался дым. Меховой плащ вампира горел, а доспехи были опалены. Маннфред узнал вкус магии нападавшего и проклинал себя. Он ожидал, что это произойдет раньше, и отвлекся на напевы силы, исходившей от Когтя и Гибельного Клинка. Гул древнего колдовства усыпил его осторожность, и теперь он расплачивался за это. С элегантной надменностью отбросив плащ, нападавший шагнул к Маннфреду.

— Полагаю, угрюмы дурак Анарк уже сделал свой ход. У него ничего не получится, вы же знаете, и Эрикан ему не поможет. Вороний Демон достаточно смышлен, чтобы не вставать между такими существами, как вы и лич, — произнес Маркос, остановившись неподалеку от Маннфреда.

— Мудрость, которой ты, кажется, не обладаешь, кузен, — сказал Маннфред, поднимаясь на ноги.

Он бросил взгляд на то место, куда упал Гибельный Клинок, взвешивая за и против. Затем с ворчанием отвернулся. В нем он не нуждался.

— Вороний Демон, как и я, знает свои пределы. Мои просто… простираются несколько дальше, чем его, — лениво махнул рукой Маркос.

— Значит, ты выбрал сторону, Маркос? Может быть, нашел нового хозяина? — поинтересовался Маннфред.

Он подумывал воспользоваться заклинанием, но отверг эту идею. Маркос не был ему ровней, но существуют определенные традиции, которые следует соблюдать. Маркос бросил ему вызов, и бой должен пройти надлежащим образом — клинок против клинка.

— Не совсем, — ответил Маркос. — Если Анарк потерпит неудачу, я позабочусь о личе, не беспокойтесь. Ваш соперник ненадолго переживет вас, лорд Маннфред.

— Мое сердце переполняет радость, — сказал Маннфред. — Ты не сможешь победить, Маркос.

— Нет? Я лучше представляю свои шансы. — Он обнажил меч. — Его выковал для меня один мастер в Ниппоне. — Вампир улыбнулся. — Вы, кузен, называете себя богом. — Маркос выставил меч вперед. — В Ниппоне говорят, что, если встретишь настоящего бога, такая сталь его разрежет. Превосходная, самая совершенная сталь, которую только могли создать в мире. Порежешь ей человека, и он несколько часов не будет знать об этом, такова ее острота.— Он снова улыбнулся и развернул клинок. — Не волнуйтесь, кузен. Я прослежу, чтобы вы знали, когда придет час умирать.

Маркос плавно двинулся вперед с грацией и самообладанием, которыми Маннфред не мог не восхищаться. Похоже, в свое время в Катае и Ниппоне Маркос выучился не только колдовству. Его первый удар был нанесен так быстро, что разрезал Маннфреду щеку до того, как тот успел что-нибудь заметить. Маннфред вскочил на ноги, почувствовав на губах вкус собственной крови. Он выхватил клинок и блокировал второй выпад.

— Ты выбрал самое неподходящее время, чтобы проявить себя, кузен, — прошипел Маннфред, пока они с Маркосом обходили друг друга.

Он отметил, что остальные тамплиеры не вмешивались. Вампиры мало к чему испытывали уважение, но святость вызова блюли. .

— Мы на пороге окончательной победы, а ты решил раскачивать лодку?

— на пороге окончательной победы, так что да, сейчас самое время, — ответил Маркос. — Я прочел те же книги, кузен. Прочел свитки и гримуары. Ваш план безумен. Вы не сможете контролировать то, что собираетесь выпустить, а я не стану рабом какого-то давно умершего некроманта, первый он в своем роде или нет. — Он принял оборонительную позицию, клинок повернулся параллельно его телу. — Вы обрекаете нас и весь мир, который принадлежит нам по праву крови, на рабство у ног запыленного бога. Ради нашего общего блага, во имя Влада фон Карштайна, я охотно и с удовольствием отрублю вам голову.

«Ты только послушай этого надменного мелкого хорька. — Голос Влада прозвучал так близко, словно наставник был прямо за плечом Маннфреда. — Однако ты должен признать, речи знакомые. Не так давно ты сам сочинял подобные аргументы. Как раз в то время, когда пропало мое кольцо, а, мальчик?»

— Заткнись, — прошипел Маннфред.

Влад засмеялся.

— Заткнись! — взвыл Маннфред и бросился на Маркоса.

Их клинки ударялись со звуком, похожим на вой ветра, искры слетали с лезвий, когда те царапали друг друга, разделяясь и снова сходясь. Маркос насмешливо хохотал и теснил Маннфреда.

— Я замолчу в тот день, когда потеряю голову, кузен, — глумился он. — Я — потомок Влада, как и ты. Во мне бежит такая же чистая кровь, как твоя, и бежит она с той же силой!

— Твоя кровь, — сплюнул Маннфред. Он поймал удар лезвием клинка, подпустил противника ближе и двинул Маркоса в грудь, заставив отшатнуться. — Твоя кровь по сравнению с моей пена в сточной канаве Я родился во дворце, . Я родился сыном королей, и не Влад сделала меня тем, кем я являюсь. Он лишь отточил меня, как отточен клинок, которым ты хвастаешь.

Смех Влада затих в ушах Маннфреда, заглушенный шумом его собственной крови, стучавшей в венах. Орудуя мечом, словно перышком, он заставлял Маркоса отступать. Как и всегда, ярость и высокомерие придавали Маннфреду сил.

Здесь он не падет. Он предназначен для великих дел. Для лучших дел. Маннфред не питал иллюзий на свой счет. Он положил на алтарь честолюбия больше, чем могло вообразить отрепье вроде Маркоса, и все ради того, чтобы достичь этого момента, этого перепутья. Однажды в далеком прошлом ему отказали в престоле. И мир в долгу перед ним за то оскорбление.

Едва они обменялись ударами, самонадеянность Маркоса начала осыпаться. Ради игры на публику тот утратил преимущество, которое давала ему внезапность. Это был извечный изъян потомков Влада — желание произнести монолог, заставить признать свое превосходство до нанесения первого удара. Маннфред и сам становился жертвой подобного, но он, по крайней мере, эту черту унаследовал. Маркос же был сыном виноторговца, и даже не из богатых.

— Думаешь, меч или крохи знаний делают тебя особенным, Маркос? Это не так, — произнес Маннфред.

Он ускользнул от выпада и настиг Маркоса неглубоким ударом в живот. Панцирь раскрылся, точно плоть, там, где лезвие протанцевало по телу Маркоса.

— Ты не более особенный, чем Ганс, Питер, Фриц или бедный, грустный Константин, похороненный в своих книгах. Всего лишь еще один погребальный костер, чтобы осветить путь лучшим.

Произнося свои слова, он снова и снова атаковал соперника, разя того со всей скоростью и силой, которыми обладал. Кровь лилась по рукам и ногам Маркоса, а его доспехи осыпались кусками. Деловито и безжалостно Маннфред разрезал связки и сухожилия, точно мясник, что готовит тушу на продажу.

Маркос споткнулся и, опустившись на одно колено, оперся на свой клинок. Он кашлял алым и прижимал ладонь к животу. Вокруг него собралась кровь, которую жадно впитывала ненасытная земля. Его губы шевельнулись, и Маннфред почувствовал волнение ветров магии. Одним коротким словом он отрезал Маркоса от них. И увидел, как глаза вампира расширились. Когда тот понял, что произошло, его узкое лицо накрыло покровом смирения.

— Я ждал слишком долго, — произнес он.

Маннфред кивнул:

— Близость смерти дает определенную ясность. — Он схватил Маркоса за подбородок и приподнял его голову. — Ты пошел на меня с мечом по той же причине, что и Томас много месяцев назад. Ты думал, что колдун из меня лучше, чем фехтовальщик.

— Нет, я думал, что ты сумасшедший. И не вижу доказательств обратного, — закашлялся Маркос. — Ты уничтожишь нас и все, что создал Влад, и для чего?

— Для себя, — ответил Маннфред. — Всегда для себя. Этот мир — мой. Он не принадлежит ни Владу, ни Нагашу, ни Темным Богам. Он был обещан мне еще в колыбели, и я получу то, что мне причитается. — Обеими руками он поднял клинок. — Закрой глаза, кузен. Никто не должен видеть свое тело после того, как голова слетит с плеч.

Маркос продолжал смотреть на него. Маннфред пожал плечами и позволил мечу упасть. Голова Маркоса покатилась прочь, а тело рухнуло. «Теперь ты лучше себя чувствуешь? Конрад всегда чувствовал себя немного лучше после славного кровопролития», — прошипел Влад. Маннфред посмотрел вниз и увидел то, что могло быть лицом Влада — или, возможно, черепом, — отраженным в крови, растекавшейся вокруг тела Маркоса.

Он не ответил насмешливому голосу. В последнее время слишком часто поддавался этому желанию. Нервы и ничего более. Призраки его страхов и тревог. Дух Влада исчез из мира.

«Верно, хотя тебе в особенности следует знать, что существа вроде нас не уходят во тьму спокойно. Ты же в конце концов вернулся», — прошептал Влад. Маннфред почти видел, как он расхаживает, заложив руки за спину, и говорит тем тоном, каким учитель обращается к ученику. « К тому же, возможно, я вовсе не Влад, и, возможно, ты вернулся не совсем один, а?

Маннфред вытер клинок о плащ и убрал в ножны. Существо продолжало говорить, точно молчание было ему приглашением. Вампир на мгновение задумался, не прозвучала ли в словах Маркоса толика правды. Не сошел ли он с ума?

«Тебе не все равно?» — спросил Влад. Маннфред не ответил.

— Предательство, — высокопарно произнес Маннфред. — Самое подлое предательство.

— — спросил Архан, не потрудившись взглянуть на вампира.

Маннфред уставился в спину лича. Они стояли на вершине самой высокой башни замка Штерниесте. Архан прибыл за несколько дней до Маннфреда и ждал его возвращения тут, словно предвосхищая их столкновение. Раз таковым было желание лича, лорд Карштайн не видел причин отказывать ему.

Несмотря на то, что оба они одержали победу и Алаканаш с Гибельным Клинком теперь оказались в их распоряжении, фон Карштайн не видел повода праздновать. Архан, похоже, тоже. Маннфред гадал, способен ли лич вообще на подобные эмоции.

На обратном пути из Пограничных княжеств вампир почти убедил себя, что Архан каким-то образом поддерживал неудавшийся переворот Маркоса. Он не думал, что лич признает это, но надеялся разглядеть приметы беспокойства. Вместо него Архан, казалось, испытывал почти... облегчение? Маннфред задавался вопросом, что же произошло во время похода в Бретоннию. Вампиры, сопровождавшие лича, рассказывали о битве с толпой зверолюдов на залитой дождем Лийской дороге и о нападении неистовых эльфов Атель Лорена, в котором пропал Крелл. Было ли древнее умертвие на самом деле уничтожено, или оно лишь разделилось со своим хозяином, Архан не счел нужным рассказывать. Маннфред отбросил эти размышления.

— Я вижу только твое предательство, лич, — прорычал он.

Тогда ты так же слеп, как и невежествен, вампир.Твой убийца потерпел неудачу.

Маннфред не позволил ни малейшему признаку тревоги показаться на лице. Элиза клялась, что ее питомцы сумеют выполнить задание, которое он им дал, но те не справились. Анарк мертв, а Вороний Демон или встал на сторону Архана, или избрал осторожность вместо отваги. В случае последнего Маннфреду трудно было винить Эрикана. В случае первого он ожидал, что Элиза с этим разберется, прежде чем они с ней увидятся.

— Как и твой, — прошипел Маннфред.

Архан не отозвался. Маннфред впился взглядом в лишенное плоти лицо лича, гадая, а чего он, собственно, ожидал. Наверное, отрицания или обвинения. Так бы отреагировал вампир. Лич вместо этого просто отвернулся. Маннфред покачал головой:

— И, во всяком случае, я говорю не о чрезмерно честолюбивых вассалах, как тебе прекрасно известно.

Тогда, умоляю, просвети меня.

Архан глядел на горизонт, сжимая за спиной лишенные плоти руки. Он непринужденно и, казалось, беззаботно стоял на краю осыпающейся стены. Ладони Маннфреда дернулись. Он подумал, не выпустить ли заклинание, которое сбросит лича с башни, словно костяную комету. Но сдержался. Если Архан желает строить из себя дурака, прекрасно. Он так и будет с ним обращаться.

— Защитные заклинания, которые я соткал на своей земле, ослабли, — произнес он. — Ты же говорил, что потеря одного из девяти пленников ни на чем не скажется.

Элиза доложила о происходящем, едва скакун Маннфреда въехал во внутренний двор Штерниесте. Она буквально слетела к нему, чтобы предупредить, что вездесущие облака, которые кружились над его королевством, местами поредели. Проклятый дневной свет возвращался в Сильванию. Медленно, но возвращался. И когда он вновь засияет, придут ревностные жрецы и фанатичные охотники на ведьм, чтобы извести его подданных и разорвать в клочья все, что он так усердно строил. Хуже того, стена веры Гельта оставалась так же крепка, как и прежде, и не подавала никаких признаков ослабления.

Я говорил, последствия будут незначительными. И все действительно так. Твои чары по-прежнему держатся — солнце прячется, а твоя империя вечной ночи все еще стоит. Радуйся,

Маннфред взвился, словно доведенный до крайности пес:

— С каждым днем заклинание слабеет, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить. У нас есть недели, а возможно, лишь дни, прежде чем оно полностью рассеется. И что потом, мешок с костями?

Вампир ударил кулаком по стене. Камень треснул и обвалился, разбившись о брусчатку двора далеко внизу. Архан наблюдал за падением, а затем посмотрел на Маннфреда:

К тому времени Нагаш возродится. К тому времени будет слишком поздно.

— Ты знал, — прошипел Маннфред и подался к личу. — Знал. Ты обманул меня.

Я всего лишь мешок с костями. Пыль и воспоминания. Как же я мог обмануть тебя, великий Маннфред фон Карштайн?Тебе наверняка унизительно было взять это имя, а? Как же подобное, скорее всего, уязвило ту чудовищную гордыню, то безобразное тщеславие, которое ты носишь, будто плащ. Скажи, ты кровавыми слезами рыдал, когда променял шелка и сталь на волчью шкуру и грубое железо?

Маннфред услышал смешок Влада. Он надеялся, что воспоминание, или призрак, или что бы это ни было, посетило его в Пограничных княжествах в последний раз. «Так и происходило. Ясно помню. Ты неделями — неделями! — скулил над клочком потертого шелка».

— Замолчи! — огрызнулся Маннфред.

Он видел лицо Влада, парившее позади Архана. Улыбка наставника задела его за живое, и он страстно пожелал использовать самые разрушительные заклинания, какие только мог придумать, лишь бы стереть эту насмешливую ухмылку.

Ты разговариваешь со мной или с ним?Кого ты слышишь, вампир? Могу предположить, но не хочу разозлить тебя.

Маннфред с рычанием отвернулся, стараясь восстановить самообладание. Его руки сжались в кулаки, а когти врезались в ладони.

— Ты меня уже разозлил, — сказал он, не глядя на лича. — И я не слышу ничего, кроме твоей пустой болтовни.

Тогда я продолжу... Время — наш враг. Оно обернулось против нас. Чары, что я наложил на знамя Дракенхофа, по-прежнему держатся. Но со временем они тоже исчезнут. А наша работа еще не окончена.

— Черные Доспехи, Морикхейн, — произнес Маннфред.

Он закрыл глаза. Где-то позади раздались насмешливые аплодисменты Влада. «Отлично, мальчик, вижу, ты внимательно слушал. Впрочем, ты всегда быстро учился», — сказал Влад. Маннфред открыл глаза и повернулся.

— Хельденхаме. — Он взглянул на горизонт, туда, где молчаливым стражем Сильвании стояла крепость Хельденхаме.

Он почувствовал острую боль, когда принял земли, на которые претендовал по праву крови и силы. В самом начале он думал о Сильвании лишь как о ступени к будущей славе. Это было захолустье, полное невежественных крестьян, грубой знати и чудовищ. Он никогда не видел в нем тех возможностей, которые замечал Влад. Но, ведя войну за войной, проливая кровь за каждый метр болотистой почвы, он начал видеть то же, что и его наставник много веков назад. Он начал понимать, почему вампиры брали новые имена, и попытался зарыться в живую, хотя и дикую, плоть молодой Империи.

Эта земля с ее темными лесами и высокими скалами обладала своей суровой красотой. Холодный, полный теней край был настолько не похож на страну его юности, насколько вообще возможно. Но та земля его изгнала, тогда как эта приняла в свое лоно, и он чувствовал, как от одного взгляда на нее пульс начинает биться чаще.

Теперь это была его земля. Он умер, чтобы защитить свое право на нее. Ее воды текли в его крови. Никто у него ее не отнимет. Не Нагаш и уж точно не Карл Франц. Но они были не единственными его врагами. Маннфред видел предзнаменования, но по-настоящему не верил им, пока не пересек границу с Пограничными княжествами. Мир пребывал в смятении. Все изменилось. Его шпионы многое выяснили, пока он ходил в поход на скавенов. С севера дул ветер войны, а в Стране троллей били барабаны, пробуждая погибших и проклятых на бой. Кислев пал, а северные провинции Империи охватило пламя. Глядя на свою землю, Маннфред думал о существе, которое видел в чаще с кровью, о том, перед кем склонялись даже демоны, и чувствовал, как наполняется холодной решимостью. Если это конец, то лучше Нагаш, чем небытие.

— Хельденхаме, — повторил он. Крепость была первой линией обороны Империи против любой армии, идущей из его земель, и Маннфред потерял не один легион под ее стенами. Но, впрочем, как и многие другие, включая диких орков. — У нее крепкие стены, но и в них есть свои слабости.

— — спросил Архан.

— Я знаю, что они представляют большую часть года. Мои шпионы в Хельденхаме донесли, что западная стена города сильно пострадала в прошлом году, во время нападения зеленокожих. Лейтдорф не жалеет денег на ремонт, но с такими вещами нельзя торопиться, особенно когда у тебя нет ничего, кроме хилых работяг. Правильно применив силу, прорваться мы сможем легко. — Прежде чем Архан что-нибудь ответил, Маннфред поднял руку. — Однако гарнизон на этой стене усилен пушками, недавно прибывшими из кузниц Нульна, отчего любой штурм превращается в дело дорогостоящее.

— — сказал Архан.

Это не был вопрос.

Маннфред хмыкнул.

— У меня множество планов. Западная стена — очевидное место для атаки. Но нанести удар там было бы предсказуемым шагом, который наверняка окажется сложнее, чем хотелось бы. Однако иллюзия предсказуемости столь же ценна, как и внезапность, если ее верно использовать. Нам нужен обходной маневр. — Он вытянул ладонь и сжал пальцы. — Одной рукой мы покажем то, чего они ожидают. — Он поднял другую руку. — А второй разнесем их стены.

Твоя уверенность вдохновляет,

— А твоя насмешка на этот раз простительна, — отозвался Маннфред с мягкостью, которой не ощущал. — Ты был прав. Мы нужны друг другу, лич. Нас окружают враги, а время, как ты и сказал, не на нашей стороне. Так что давай перестанем тратить его впустую. Мы отправимся на север. И вырвем последний кусочек головоломки из нутра Хельденхаме.

Он повернулся, поставил ногу на стену, отбросил края плаща, поднял руки и начал говорить. Маннфред кидал ветрам свой голос и волю, и над головой закружились облака, когда он взывал ко всем преданным ему существам — живым или мертвым. Мысленным взором он видел крылатых монстров, вылетавших из сырых пещер, и упырей, выползавших из нор. Он почувствовал, как его разум прикасается к эфемерному сознанию каждого хладного духа в его владениях, принуждая его покинуть свои обители и нестись по черному небу к Штерниесте.

Еще до того, как древние колокола Штерниесте пробили полночь, Маннфред знал, что под стенами замка соберется могучая армия. И когда она двинется на север, мир содрогнется.

Довольный проявлением необузданной магической власти Маннфреда, Архан молча наблюдал, как вампир созывает отряды на войну. Пока тот подстегивал мир своей волей, лич позволил мыслям плыть по течению. У него были более насущные заботы, чем раздражительность Маннфреда.

С самого падения аббатства Ла Мэзонталь он размышлял о предательстве Кеммлера и о том, что оно могло значить. Он допускал вероломство Кеммлера, но понятия не имел, какие за ним стояли причины. Власть Нагаша над некромантом была не так сильна, как думал Архан, и это беспокоило. Язвительные слова Кеммлера преследовали лича.

То, что Темные Боги сами вмешались, чтобы предотвратить воскрешение Нагаша, казалось невероятным. Но он знал, что чувствовал и видел. И дело было не только в Кеммлере. Возвращаясь в Сильванию, он повел остатки войск через Великий лес. После отбытия из Бичерваста Архан шел по Лийской дороге, и казалось, в тех лесах каждое существо, которого коснулся Хаос, тянуло к нему, словно мотылька к пламени. Бесформенные монстры, воя, выскакивали из теней или проносились по ветвям над головами. Химеры, джабберслизы и твари хуже бросались в бой.

Еще там были стада чудовищ. Взмыленные зверолюды с козлиными головами устраивали засаду за засадой. Кульминацией стала последняя кровавая схватка во время шторма, который, как подозревал Архан, имел сверхъестественное происхождение. В той битве он увидел крылатого зверя, впервые замеченного в землях Кенеля. Облаченный в рваные одежды, он ревел на грубом языке, пытаясь остановить предсказуемое отступление зверолюдов, начавшееся, как только их мужество было сломлено заклинанием Архана и свирепостью тамплиеров Дракенхофа во главе с Эриканом Вороньим Демоном.

Архан узнал своего крылатого врага за мгновение до того, как тот тоже исчез. Шпионы были не только у Маннфреда, но и у лича, и в течение многих лет он собирал информацию о силах, которые могли встать на его пути. Создание, звавшееся Малагором, было истинным слугой Темных Богов и служило им точно так же, как сам Архан — Нагашу. Если бы лич уже не заподозрил их вмешательство, то присутствие Малагора многое бы сказало об их намерениях.

Однако вместе с изменой и препонами пришла ясность. Еще до прибытия в Сильванию его месяцами неотступно преследовали неудачи. И не только его. Казалось, боги Хаоса отметили печатью смерти каждое существо, которое могло служить Нагашу, каким бы далеким и несговорчивым оно ни было. Когда он только приступил к подготовке Маллобода для своей цели, даже предусматривая, что будущий король получит кровавый поцелуй от старого, давно признанного бретоннского рода вампиров, крепость бастарда в Мусильоне осадила орда демонов. Хотя твари нападали и на остальное королевство, планы Архана тем не менее были сорваны. А когда он прибыл в Сильванию, то выяснил, что и Маннфред подвергался подобным атакам.

Изучение мистической стены веры, созданной Бальтазаром Гельтом, также заставило лича задуматься, откуда волшебник узнал, как выковать клетку, которая окружила Сильванию. Верховный патриарх был весьма умен — по крайней мере, для смертного, — но у Архана невольно возник вопрос по поводу выбора времени.

Сильвания веками была занозой в боку Империи. Отчего же вдруг именно сейчас понадобилось ее сдерживать? Если только Гельт не превратился в некотором роде в доверенное лицо Темных Богов. Неосознанно, разумеется, иначе он не сумел бы с таким успехом заковать Сильванию властью Зигмара. Но Гельт с легкостью мог стать пешкой и иных сил.

Неужели Кеммлер говорил правду и боги Хаоса настолько напуганы возвращением Нагаша, что старательно пытаются это предотвратить? Был ли Нагаш действительно так силен, что вызывал ужас в существах столь громадных и непостижимых? И если да, что же на самом деле пытался вернуть в мир Архан? Того Нагаша, которого он помнил, — мелкого, злобного, упрямого Бессмертного Царя, убившего собственный народ за то, что тот отказался ему покориться… или нечто гораздо худшее?

Архан взглянул на свои руки. Они лишились плоти такое количество лет назад, что он уже и сосчитать не мог. Он положил бренность, плоть и надежду на алтарь честолюбия Нагаша. Если понадобится, он пожертвует и тем, что осталось. Выбора у него не было.

Или был?

Элиза фон Карштайн провела пальцами по шершавой коре мертвого дерева. В саду царила пустота, если не считать нескольких крылатых падальщиков, сидевших тут и там на зубчатых стенах. Сам замок стал, как и прежде, оживленным ульем с тех пор, как неделю назад фон Доль потерпел поражение. Самопровозглашенный Багровый Лорд подъехал прямо к воротам и потребовал, чтобы Элиза сдала ему Штерниесте со всеми его сокровищами.

Фон Доля сопровождали Цикатрица Волчьей скалы и наследник Мельхиора — Захария. Казалось, некрарх особенно полнился решимостью добраться до подвалов Штерниесте. Когда Элиза отказала им, фон Доль вышел из себя от ярости. Последовавшая за этим битва была короткой, но ожесточенной. Давно умершие воины схлестнулись среди курганов, пока тамплиеры Дракенхофа удерживали крепость своего господина. Сама Элиза сразилась с Цикатрицей, обменявшись с той ударами мечей на вершине воротной башни. Фон Доль, всегда отправлявший вместо себя свою шлюху, отступил лишь тогда, когда Элиза снесла с плеч ее визжавшую голову. То, что осталось от Цикатрицы, теперь украшало один из кольев, укрепленных на зубчатой стене башни, и приветствовало хозяина Штерниесте, когда тот возвратился.

Архан Черный вернулся через несколько дней после битвы, а Маннфред — вскоре после него. Их противостояние было недолгим и, как утверждали ее шпионы, жарким, но теперь били огромные колокола, собирая силы, верные Маннфреду. Настало время захватить Хельденхаме, и в сумрачной атмосфере замка повисло напряженное ожидание.

Элиза услышала, как позади нее в сад вошел Эрикан Вороний Демон. Она узнала его по звуку шагов и по запаху, сладкому, словно у перестоявших цветов или испорченного мяса. Она вспомнила, что когда-то пыталась приучить его пользоваться духами, чтобы скрыть запах хищника, но он так и не принял этого.

— Маркос? — поинтересовался он без лишних вступлений.

Его голос притягивал. В нем не было мурлыканья или рычания, а слышалось спокойствие, похожее на журчание коварных вод.

— Мертв, — ответила она. — Совсем как Анарк.

Элиза впилась когтями в кору. Невероятно, но дерево оживало. Его голые ветви покрылись отвратительными бутонами, от которых разило гниющим мясом. Элиза развернулась и посмотрела на Эрикана:

— Почему ты ему не помог?

— Как бы я помог Маркосу? Меня и рядом не было.

— Не валяй дурака, — отрезала она. — Я имела в виду Анарка. Почему ты ему не помог?

— А почему я должен был? Он напал на нашего союзника — того самого союзника, которого нас послали защищать, — сказал Эрикан. — Ему повезло, что я сам его не убил.

Элиза зарычала.

— Неужели ты на самом деле настолько туп? Ты понимаешь, что наделал? ! — Она шагнула к вампиру, сжимая кулаки. — Что помешало тебе воспользоваться удобным случаем?

— Все я понимаю, — безучастно ответил он.

— Тогда почему он по-прежнему здесь?

Эрикан улыбнулся:

— Мне казалось, это очевидно.

Элиза уставилась на него. Впервые за долгое время ее посетили сомнения. Она считала, что, пока Анарк будет отвлекать Архана, Эрикан воспользуется моментом и ударит. Как она полагала, он, конечно же, увидит то, что было так ясно для нее: если Нагаш вернется, они обречены. Возможно, не сразу, но довольно скоро. Она достаточно знала о Бессмертном Царе, чтобы понимать, чего тот желает и как плохо это закончится для их племени. Когда исчезнет последний смертный, чем они будут питаться?

Маннфред, наверное, ни разу о подобном и не задумывался. Он полагал, что сможет контролировать силу, которую хотел высвободить. Но Архан разбирался, что к чему, и это делало его опаснее.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала ответа она. — Говори толком!

— Нагаш должен подняться, — сказал Эрикан. — И я намерен проследить, чтобы так и случилось. Если это значит, что я должен сберечь лича в целости и сохранности, так тому и быть.

Элиза покачала головой:

— Ты сошел с ума?

Некоторое время он молчал. Элиза хотела схватить его, встряхнуть, заставить высказаться. Но что-то в его взгляде удерживало ее на месте. Когда же он наконец заговорил, его голос звучал сурово.

— Мне кажется, так и было. Но теперь я в здравом уме. — Он потянулся к Элизе, но та отшатнулась, и его рука безвольно упала. — Впервые за долгое время я вижу вещи такими, какие они есть, а не такими, какими хочу их видеть. — Он посмотрел в небо. — Разве ты не чувствуешь, Элиза? Разве не чуешь это в воздухе? — Эрикан взглянул на нее. — Хотя, может быть, все очевидно только для того, кого вырастили трупоеды.

— О чем ты говоришь? — прорычала она, мотая головой.

Прядь рыжих волос упала ей на лицо, и Элиза нетерпеливо отбросила ее в сторону.

— Мир уже мертв.

Эрикан стремительно шагнул вперед и, прежде чем она успела отстраниться, обнял ее. Элиза хотела было уничтожить его на месте, но остановила свою руку, хотя не могла сказать почему.

— Вся наша борьба, все наши игры ни к чему не привели. Не важно, ради какой цели ты тогда даровала мне кровавый поцелуй, она никогда не воплотится. Мелкие интриги Маннфреда, фон Доля и даже Нефераты в ее высокой гробнице окончены, хотя они могут это отрицать.

Он прижал ее крепче, так крепко, как много раз, прежде чем уйти, прежде чем оставить ее.

— Мир мертв, — повторил Эрикан. — Пусть его получает Нагаш, если хочет. ..

Элиза всмотрелась в его лицо. Она пыталась найти хоть что-то от того юноши, которого обратила много лет назад, думая сделать его королем своей стр аны, как Маннфред сделал самого себя правителем Сильвании. Интересно, что случилось с Эриканом за годы их разлуки? Что заставило его стать таким? Она протянула руку и погладила его по щеке.

— Почему ты ушел? — тихо спросила она. — О мой милый принц-людоед, почему ты покинул меня?

Он взглянул на нее, и лицо его исказила неуверенность.

— Я... хотел быть свободным, — прохрипел он, словно прилагая огромное усилие. — Я быть свободным.

Элиза скривилась. Ее клыки обнажились, а когти до крови впились в его щеку. Эрикан отшатнулся и прижал ладонь к лицу. С грацией змеи Элиза бросилась вперед и ударила. Он упал на спину, широко раскрыв глаза от удивления и смятения.

— Свобода, — выплюнула она. — Свобода для чего? Уйти в забвение? Это не свобода, глупец. Это .

Он попытался вскочить, но Элиза лягнула его, снова опрокинула на спину и прижала ногу к горлу. Она смотрела на Эрикана, на ее пальцах темнела его кровь.

— Если бы я знала, что ты так легко сдаешься, то никогда не стала бы с тобой связываться, — прошипела она. — Ладно, дурак. Бери свою свободу и наслаждайся ею, пока можешь.

— Я... — начал он.

Она остановила его слова властным жестом.

— Раз уж ты настроен настолько решительно, то останешься здесь охранять Штерниесте. Я поведу наших братьев на войну вместо тебя, Вороний Демон.

Элиза развернулась и ушла, оставив его, лежавшего на земле и глядевшего ей вслед. Армия готовилась выступить, и смотрительнице замка многое следовало успеть сделать. Пока она шествовала по коридора, с рычанием раздавая указания сновавшим упырям и ленивым вампирам, ее разум пульсировал черными замыслами.

Мир принадлежит ей, и она не отдаст его — или что-нибудь еще, принадлежавшее ей, — без боя.

Нагаш не восстанет. Нет, если ей удастся этому помешать.

Ганс Лейтдорф, Великий магистр рыцарей Крови Зигмара, с усталым проклятием отбросил в сторону свиток и потер ноющие глаза.

— Я уже не так молод, как прежде, — произнес он.

— Как и все мы, старый друг, — отозвался Тирус Горманн, переливая последние капли из графина в свой кубок. — Что это было, купчая? Или счет за доски? А может, что-то поинтереснее?

Горманн говорил с усмешкой. Будучи единственным человеком, которому Лейтдорф позволял язвительные уколы, он пользовался любой возможностью нанести их. Горманн взглянул на заиндевевшее окно. Рассветало. Ночь была долгой, и у них почти закончился эль. Однако приближалось время завтрака.

— На самом деле эльфы. — Лейтдорф откинулся на спинку стула.

Они с Горманном находились в кабинете Лейтдорфа, в высокой башне крепости Хельденхаме. Кабинет обладал несколько грубоватым очарованием, что скорее говорило о пренебрежении его владельца к тонкостям внутреннего убранства, чем о стремлении к простоте. Горманн отпил вина и уставился на собеседника проницательным взглядом. Глава Огненного колледжа, несмотря на обманчивую внешность обладал смекалкой и политической хваткой, что объединяло их с Лейтдорфом. Великий магистр тоже был прирожденным политиком, хотя и не стремился этого демонстрировать.

Горманн хмыкнул:

— Эльфы... в Альтдорфе? Ултуанцы, я полагаю, — догадался он.

— Да. Очевидно, они пришли просить помощи у Карла Франца. — Лейтдорф потер лицо. — Не затруднит налить и мне?

Горманн наполнил его кубок.

— Что ж, они выбрали верный момент, да? — спросил он, передавая вино Лейтдорфу. — В конце концов, ведь совсем не похоже, что мы ведем войну.

— Не думаю, что их особенно волнуют наши крошечные разногласия с северными соседями. — Лейтдорф отпил половину кубка и отставил его в сторону. — Карл Франц пока сохраняет дистанцию. Он успокоил эльфов, отправив всадника в Карак Кадрин... думаю, чтобы проверить, не интересно ли гномам избавить его от них.

— Ха! Я бы на это посмотрел, — рассмеялся Горманн и подергал себя за бороду, — Старина Железный Кулак не дружит ни с эльфами, ни с нами. Мы союзники по расчету, не более. — Он склонил голову набок. — Твои шпионы не упоминали, что нужно ултуанцам?

Лейтдорф одарил собеседника суровым взглядом:

— Я не нанимаю шпионов, Тирус.

— Виноват. Твои... друзья случайно не сказали, чего хотят эльфы?

Лейтдорф поморщился:

— Нет. И меня это не волнует. И своих забот хватает. — Тяжелой, покрытой шрамами рукой он указал на груду донесений, разбросанных по столу. — Сообщения из Пограничных княжеств, Бретоннии, Тилии… Все летит прахом.

— А когда было иначе? — спросил Горманн.

— Это не шутка, Тирус, — прорычал Лейтдорф. — Если бы я не знал, что к чему, то поклялся бы, что фон Карштайн каким-то образом сбежал из Сильвании.

Губы Горманна изогнула кривая усмешка:

— Боюсь, увы, нет. Стена веры Гельта по-прежнему держится.

Лейтдорф вздохнул:

— Признайся, Тирус, за этим ты и приехал в Хельденхаме? Изучить трижды проклятые чары Гельта. — Он покачал головой. — Знаю я, что творится за дверями ваших колледжей. Это змеиные ямы похуже двора императора.

— Что ж, признаю, не ради твоей компании, какой бы великолепной она ни была, Ганс, — ответил Горманн, распечатывая второй графин. Он дал напитку подышать и наполнил свой кубок. — Гельт — забавный человек. Всегда таковым был. Могущественный, но изворотливый. Даже Карл Франц, благослови и сохрани его Зигмар, не особенно жалует костлявого алхимика.

— Так что же позволило ему захватить твою должность Верховного патриарха? Могущество или изворотливость? — Лейтдорф поднял руку, когда Горманн попытался возразить. — Знаю, знаю, это не был захват. Это была смена власти. Маги ведь так это называют?

— Он победил меня честно и справедливо, Ганс. По правде говоря, я все равно устал от этой работы. В ней мало веселого. Пусть ею занимается мелкий чванливый алхимик. — Горманн выпил.

Его дуэль с Гельтом стала легендой, пусть и не по тем причинам, по которым он бы хотел. Гельт оказался хитрее, чем Горманн ожидал, хотя он и слышал множество историй о маленьких уловках юноши — превращении свинца в золото и тому подобном. Когда пыль рассеялась, он остался без работы, а Золотой орден опередил Огненный по значимости.

Горманн не держал зла на Гельта — во всяком случае, слишком сильного, — но узнал, что новый Верховный патриарх не чурался нарушать правила. А когда не обманывал кредиторов, был человеком хитрым, но неряшливым, с необъяснимым влечением наспех залатать дыры. Такому требовался кто-нибудь рядом — следить, чтобы не создавалось слишком много беспорядка. Горманн усмехнулся про себя. То, что собратья — главы колледжей избрали его на эту должность, было бы забавно, если бы не было так грустно. Впрочем, если бы у Гельта возникли подозрения, они просто заявили бы, что Горманном руководит мстительность.

Он же прибыл в Талабекланд изучить стену веры. Магия, которую использовал Гельт для ее создания, была старой и находилась далеко за пределами области исследований алхимика. Подозревали, что кто-то ему помог. Гельт на этот счет помалкивал, но остальные главы, особенно Грегор Мартак, магистр Янтарного колледжа, были обеспокоены, и Горманн не винил их. Не в первый раз кто-то из них использовал запретную магию. Предатели вроде ван Хорстманна случались крайне редко, но их деяния не истирались из памяти Магических колледжей. Хотя Горманну и не хотелось развивать мысль в этом направлении. Несмотря на то, что Гельт ему очень не нравился, он не думал, что алхимик с готовностью перейдет на сторону тьмы. Горманн откашлялся и спросил:

— Какие новости в остальных частях Империи?

— Те же, что и весь год. Кислева не стало вместе со всеми людьми, кроме тех, кто бежал на юг, чтобы предупредить нас о вторжении, — ответил Лейтдорф. — Только Эренград по-прежнему стоит, и лишь благодаря фон Раукову и остландцам. Мужчины Аверланда, Штирланда, Мидденланда и Талабхейма двинулись на север, чтобы поддержать нашу оборону на границе.

Горманн подумал, что собеседник выглядит устало. Впрочем, как и всегда. Быть братом человека вроде позорно обезумевшего и почившего прежнего курфюрста Аверланда — верный путь раньше времени состариться. Лейтдорф держался в стороне от череды провалов, утверждая, что его долг — служить рыцарям Крови Зигмара. По правде говоря, Горманн входил в число немногих, кто знал, что на самом деле Лейтдорф убежден: империя его отца и деда была обескровлена беспомощностью дворян и политиканством аристократов. В число последних он включал и Карла Франца, хотя обладал достаточной мудростью, чтобы никогда не произносить этого там, где его мог услышать кто-нибудь значительный.

Горманн частенько боялся за друга. Лейтдорф был человеком из крови и стали, терпение и учтивость являлись для него пороками. Горманн и сам не слишком преуспел в подхалимаже, которого требовала его прежняя должность, но даже его скромные способности далеко превосходили умения Лейтдорфа. Не будь рыцари Крови Зигмара настолько влиятельны, вполне вероятно, кто-нибудь добавил бы в вино Лейтдорфа что-то неприятное и несомненно смертельное.

Великий магистр между тем продолжал:

— Зверолюды все еще бесчинствуют в десяти округах, включая этот. Чума опустошает западные провинции, а наших временных союзников за горами одолевают их собственные враги. — Он осушил кубок и уставился на него. — Гномы закрыли ворота. Тилия и Эсталия захвачены. — Он грустно улыбнулся. — Боюсь, мы доживаем последние дни, старина.

— Ты и раньше говорил то же самое, и готов поспорить, во времена Зигмара считали так же. — Горманн осушил свой кубок. — Мы не ближе к Концу Времен, чем они тогда.

Прежде чем Лейтдорф ответил, над городом зазвучали сигналы тревоги. Звон колоколов эхом разнесся по комнате, и Лейтдорф с проклятиями вскочил на ноги.

— Я так и знал! — прорычал он, отшвыривая кубок. — Я так и знал! Стена Гельта рухнула.

— Ты не можешь этого знать, — заявил Горманн, но не вполне решительно.

Он чувствовал то, что Лейтдорфу было недоступно, — нараставший всплеск темной магии, который вызывал в животе едкое ощущение. Даже не видя своими глазами, он знал, отчего зазвонили колокола. Горманн отбросил кубок, схватил графин и последовал из кабинета за Лейтдорфом.

Снаружи люди бежали через крепостной двор, направляясь к своим постам. Лейтдорф ворвался на парапет, расталкивая солдат и выкрикивая приказы. Горманн следовал за ним куда медленнее. Небо затянули тучи, и холодный ветер завивался вокруг башен Хельденхаме. Стаи падальщиков, хрипло каркая, сидели на каждой крыше и валу.

— Говоришь, я не могу знать, что стена Гельта рухнула, Тирус? Вот тебе доказательство. Смотри! — взревел Лейтдорф, выбрасывая руку в сторону подхода к западной стене.

Там было черно от неуклонно надвигавшихся скелетов, покрытых червями и сжимавших сломанные мечи и расколотые копья. Дальше, на краю леса, Горманн разглядел очертания катапульт. Их силуэты были слишком грубыми, чтобы оказаться деревом или металлом, и Горманн интуитивно догадался, что это кости.

Он сделал большой глоток из графина. И тут торсионные рычаги далеких боевых машин с громким скрипом рванулись вперед. Воздух раскололся, его внезапно наполнил безумный и мучительный визг, от которого треснул графин, а у Горманна заныли зубы. Большинство снарядов ударилось о стену. Один из них врезался в крепостной вал и смел полк стрелков, карабкавшихся на свои позиции. Дюжину человек сожгло колдовским огнем или просто разорвало силой удара.

— Они нацелились разрушить подпорки, — прорычал Лейтдорф. — Бастион Ростмейер по-прежнему восстанавливают. Там нет облицовочного камня, чтобы защитить стену. Это всего лишь развалины. — Он резко обернулся и взглянул на Горманна. — Если они разрушат подпорки, вся стена рухнет.

— Поэтому-то ты и разместил там орудия, так ведь? — спросил Горманн, делая еще один глоток из треснувшего и протекавшего графина. — Видишь? Вон они — радостно палят.

Так оно и было. Резкий треск выкованных в Нульне боевых машин наполнил воздух, словно отвечая на вражеский огонь. Круглый снаряд вонзился в ряды скелетов, сокрушая их.

Но даже Горманн понимал, что это не действеннее, чем пинать песок. Каждая брешь, пробитая в боевой линии мертвецов, быстро и безболезненно затягивалась, когда очередные покойники заполняли пустоты, переступая через разбитые вдребезги останки сотоварищей.

— Кросс — тупица, — произнес Лейтдорф, имея в виду командира бастиона Ростмейер. — Им нужно сосредоточиться на катапультах. Пехота, мертвая она или нет, разобьется о стены. Но если катапульты их пробьют… — Он повернулся и начал выкрикивать своим людям команды.

Горманн выглянул на поле боя. Дым от орудий клубами поднимался над стенами и дальше, скрывая все, кроме смутного намека на движение.

— Я думаю, они все поняли, — сказал Горманн.

На мгновение дым рассеялся, и маг увидел, как одна из катапульт, разрушенная пушечным ядром, превратилась во вращавшиеся обломки и оборванные веревки. Люди на крепостной стене ликовали. Лейтдорф повернулся с жесткой усмешкой на лице.

— Ха-ха! Так-то! — прокричал он. — Я знал, что именно Кроссу нужно доверить командование бастионом. Бес дери его пропойное сердце, я знал, что он меня не подведет!

Горманн ничего не сказал. Он прикончил бутыль. Кожа зудела, а глаза словно наполнились песком, когда он почувствовал, что по полю битвы принялись расползаться завитки темной магии. Горманн слышал, как затихают радостные крики, и ему не нужно было смотреть на опушку леса, чтобы понять: разбитая машина восстанавливалась.

— Шпоры Зигмара, — прошипел Лейтдорф.

— Все эти годы ты сидел у них на пороге, а такого не ожидал, Ганс? — глухо поинтересовался Горманн. Он внимательно осмотрел графин, а затем бросил его через плечо и услышал, как тот разбился о булыжники где-то далеко внизу. — Битва не станет такой уж скорой.

Когда ветер ослабел, а туман войны снова опустился на Хельденхаме, ликование на вершине зубчатой стены стихло.

Вендел Фолкер, шатаясь, шел сквозь дым. Его глаза жгло, а легкие горели. Вокруг трещало пламя. На таверну обрушился визжащий огненный шар, и та была готова рухнуть в любой момент. Фолкер сопротивлялся желанию бежать в безопасное место и продолжал карабкаться через обломки, спотыкаясь о тела и ища хоть какие-то признаки выживших. До сих пор он нашел много первых и ни одного второго.

Крыша застонала, словно умирающий, и он услышал треск дерева, уступавшего нестерпимому жару. На капитана накатил страх, который вцепился в его сердце и заставил конечности застыть, но лишь на мгновение. Затем сработала мышечная память, и он прошептал благодарственную молитву человеку, который учил его обращаться с мечом. Фолкер знал, что страх — это хорошо, он отрезвлял. А у капитана возникло такое ощущение, что ему нужно быть трезвым. Он слышал колокола крепости и грохот пушек на западной стене, прерываемый резким ритмом стрельбы из ружей по неизвестному врагу.

Фолкер понимал, что Кросс должен был быть там, наверху, если только не спал после ночной пьянки. В мозгу капитана ненадолго появилась счастливая картинка: Кросс дрыхнет на своей койке, а на крышу его казармы приземляется огненный шар. Но радость капитана была недолгой. Груда горевшей соломы свалилась вниз, едва его не ударив. Пепел и искры затанцевали на лице и одежде, и Фолкер принялся бешено их сбивать. Раздался чей-то крик и шквал проклятий. В таверне капитан находился не один — он привел в горящее здание столько добровольцев, сколько смог.

То, что они оказались под рукой, было скорее везением, чем случайностью, — в конце концов и Фолкер, и люди, которых он привел в этот ад, сами только что покинули таверну. Капитан промотал целую ночь, напиваясь дешевым пивом, вместо того чтобы разбираться с бессмысленной бумажной работой, которую сенешаль Хельденхаме, Рудольф Вескар, вешал на подчиненных. Во всяком случае, на тех, кто умел читать и писать. Поскольку Кросс не мог ни того, ни другого, его отчеты и журналы передали Фолкеру, который подозревал, что Вескар по-прежнему пытается подливать масла в огонь. Несколько месяцев после стычки капитана с комендантом сенешаль выказывал обоим явное презрение, и Фолкер делал все возможное, чтобы избегать и Вескара, и Кросса, и холуев Кросса вроде Дейнрота.

Капитан увидел, как из-под упавшей балки внезапно высунулась и слабо помахала окровавленная рука. Он крикнул:

— Сюда!

Кашлянул в обрывок мокрой тряпки и снова закричал.

Сквозь дым к нему устремились люди в мундирах и помогли Фолкеру сдвинуть балку. Он узнал разносчицу, которая обслуживала его во время вчерашнего кутежа, и подхватил ее на руки. С потолка на него хлынули пепел и искры, раздался стон проседавших балок.

— Все вон! — закричал Фолкер.

Разносчица прижалась к его груди, и капитан помчался наружу. Люди на бегу врезались в него, и на мгновение он испугался, что его похоронят и принесут в жертву, когда крыша таверны наконец поддастся, и здание рухнет.

Охваченный дымом Фолкер вывалился на улицу. Его кожа горела, глаза ничего не видели. Кто-то забрал у него девушку, и капитан согнулся от кашля. На него опрокинули ведро воды, и он охнул.

— Плащ горит, скинь его, — рявкнул суровый голос. — Кто-нибудь, принесите еще одно ведро. Вендел, ты меня слышишь?

— М-Мария, — прохрипел Фолкер. — Она?..

На него снова плеснули водой. Он провел пальцами по глазам и взглянул на мрачное лицо Одкриера.

— Жива, парень. Благодаря тебе. — Одкриер потянул его вверх. — Встать можешь? Отлично, — грубо сказал он, не дожидаясь ответа.

— Нас атакуют? — спросил Фолкер.

Улицы были наполнены людьми. Кое-кто, конечно, пытался потушить разгоравшиеся пожары, но остальные бежали в сторону восточных ворот. Фолкер их не винил.

— Сильвания опорожнила свое червивое нутро, неупокоенные мертвецы явились по ее зову, — произнес Одкриер, сжимая в руке боевой молот.

Капитан вздрогнул и посмотрел на запад. Пушки продолжали грохотать, и мужчины в форме Талабекланда спешили к бастиону Ростмейер. Фолкер сглотнул и пожалел, что до того, как таверна загорелась, он не успел спасти бутылку чего-нибудь покрепче.

— Кросса это не обрадует.

— Никого не обрадует, если наши гости войдут, капитан, — отозвался резкий голос.

Рудольф Вескар огляделся так свирепо, будто мог усмирить разверзшийся ад одной лишь своей волей. Впрочем, Фолкера не слишком удивило бы, если б это на самом деле сработало.

— Особенно вас, капитан. Почему вы не на посту?

Сенешаль поднял трость, будто меч, и постучал Фолкера по плечу. У того ум переполнился оправданиями, но все они умерли, так и не достигнув губ. Вескар нахмурился.

— Неважно. Отправляйтесь к восточным стенам и приведите столько людей, сколько сможете. Они нам понадобятся, если западная стена рухнет. — Тяжелый взгляд Вескара отыскал Одкриера. — Люди в бастионе Ростмейер нуждаются в руководстве, преподобный.

— Держу пари, мой молот им тоже не помешает, — прорычал Одкриер и хлопнул Фолкера по плечу. — Береги себя, парень. И не зевай по сторонам.

С этими словами воин-жрец повернулся и поспешил прочь.

Фолкер смотрел ему вслед и гадал, увидит ли этого человека когда-нибудь снова. Он перевел взгляд на Вескара и спросил:

— Насколько все серьезно, сэр?

Глаза Вескара напоминали агаты.

— Раздобудь мне людей, Фолкер. Или скоро сам узнаешь.

Ганс Лейтдорф выругался в четвертый раз за последние несколько минут, когда копыта его боевого коня с грохотом разнесли тележку лавочника. Тот, укрываясь в обманчивой безопасности дверного проема, выкрикивал проклятия вслед колонне тяжеловооруженных рыцарей. Лейтдорфу хотелось врезать мужчине за дерзость, но времени не было. И он только осыпал руганью разбегавшиеся фигуры, которые преграждали путь коннице.

— Труби! — рявкнул он через плечо ехавшему позади рыцарю.

Тот сделал как ему велели. Помог рев трубы или помешал их продвижению, Лейтдорф сказать не мог. Однако почувствовал он себя лучше. Никто не упрекнет рыцарей в том, что они не предостерегали. Те, кого затопчут, будут виноваты сами.

Тем не менее путь к южным воротам отнял слишком много времени. Когда гонцы из бастиона Ростмейер добрались до Лейтдорфа, тот уже вскочил в седло. Внезапное наступление через южные ворота было самым разумным планом — это позволило бы всадникам без помех врезаться во фланги нежити. Если рыцари, конечно, вообще туда доберутся. Следующей под копытами лошадей погибла тележка золотаря, Лейтдорф выругался, когда его полированный нагрудник залили брызги дерьма.

Он вел за собой почти весь орден. Кроме тех, кто остался охранять крепость Хельденхаме или был в отъезде по делам братства. Он не чувствовал никакой нужды брать с собой всех, кого мог. Защита города и крепости осталась в умелых руках Вескара. Даже если враг прорвется в город, крепость сможет устоять. Стены толстые, а орудийные башни укомплектованы. Ни одной орде варваров или легиону мертвецов ни разу не удалось сломить эту защиту, и теперь все будет точно так же.

Огненные шары визжали над головой и врезались в здания. Горевшее дерево, солома и кирпич сыпались на всадников, пока те скакали по забитым людьми улицам. Мужчины и женщины, точно крысы, рвались к спасению, и продвигаться становилось все сложнее и сложнее. Грохот ружей эхом разнесся в воздухе. Мертвецы оказались в пределах досягаемости выстрелов, и значит, они подошли достаточно близко, чтобы взобраться на стену.

У врага не было осадных башен и лестниц для штурма, но Лейтдорф довольно часто сражался с нежитью и знал, что они в этом не нуждаются. Если существует способ проникнуть внутрь, они его найдут.

— Будь проклят Гельт и его хвастовство, — громко выругался Лейтдорф.

— Ты не первый, кто так говорит, — отозвался Горманн.

Лейтдорф посмотрел на главу Огненного Колледжа. Маг держался рядом. Его одежды покрывали стилизованные языки пламени, капюшон был отброшен назад, подернутые сединой рыжие волосы и борода солнечным ореолом обрамляли испещренное шрамами лицо. Горманн сжимал в руке посох, а на бедре у него висел меч с широким лезвием.

— Думаю, пока наша работа не окончится, и последним буду не я, — сказал Лейтдорф. — Я знал, что его проклятая клетка рухнет. Я это знал. — Он отвел взгляд в сторону. — Я долго и упорно доказывал, что его колдовство — в лучшем случае лишь временная мера, что оно давало нам шанс, а не решение. Мы должны были воспользоваться моментом, очистить Сильванию огнем и мечом. А теперь уже слишком поздно. Стая Дракенхофа у наших ворот, и Империя не в состоянии отбросить их, если мы потерпим неудачу. — Он ударил кулаком по седлу.

— Гибель, мрак и зловещая тьма, — произнес Горманн.

Люди бросились в стороны, уступая дорогу рыцарям, и опрокинулся лоток торговца овощами. Кочаны капусты и картошка взрывались под копытами лошадей. Маг поднял взгляд, когда очередной огненный шар попал в цель.

— Если это вторжение, то весьма неуверенное. Несколькими трухлявыми покойниками и орудиями не куется победа. Где остальные? Где зловонные мертвецы, стаи упырей, призраки и мерзкие родичи фон Карштайна?

— Иногда я забываю, что все эти годы ты провел, толстея в Альтдорфе, — ответил Лейтдорф. Он проигнорировал возмущенное фырчанье Горманна. — Ты толстый, Тирус. Удивительно, что влезаешь в свою одежду. Мертвецы должны к ночи подготовить наши стены для остальных. И это поставит нас на колени, если только мы не разобьем их здесь и сейчас и не отправим фон Карштайна обратно пинком под зад.

— Да ты поэт, Ганс. А мне об этом никогда не говорил. — произнес Горманн.

Лейтдорф зарычал и втянул голову в плечи:

— Ты хоть раз за свою сибаритскую жизнь относился к чему-нибудь серьезно?

— Я ко всему отношусь серьезно, Ганс, — ответил Горманн. — Меня больше беспокоит, фон Карштайн обошел клетку Гельта. Это заклинание не похоже ни на что, с чем я когда-либо сталкивался, и если фон Карштайну удалось сломать его, то дикие заявления старого Фолькмара о том, что кровопийца наложил когти на трижды проклятую Корону Колдовства, возможно, больше, чем какой-то мрачный вымысел.

— Или заклинание Гельта не было таким уж необратимым, как он утверждал. Я обязан свернуть алхимику его тощую шею, — рявкнул Лейтдорф и покосился на Горманна. — Разумеется, ты обдумал очевидным...

Тот поморщился:

— Обдумал.

Лейтдорф нахмурился:

— Что мы на самом деле знаем о Гельте, Тирус? Я слышал только, что он тебя обманул, но ты никогда не говорил, что же произошло.

Он дернул поводья, заставив коня встать на дыбы: у него на пути оказался уличный разносчик.

— С дороги, болван! — взревел он и снова взглянул на Горманна. — О Гельте ходят слухи. Темные слухи… Что, если все это часть какого-то плана? Он заковал Сильванию сразу после того, как Фолькмар — один из самых влиятельных людей, критиковавших его, — исчез в тех краях, и начал утверждать, что ничто не сможет оттуда выбраться. Но стоило нам повернуть взоры и мечи на север, как эта прочнейшая клетка вдруг стала не крепче утреннего тумана.

Горманн не смотрел на него. Лейтдорф знал Огненного мага достаточно долго и мог судить, что все сказанное не стало для него новостью. Даже не особо разбираясь во внутренней политике магических колледжей, Лейтдорф догадывался, что там к странностям Гельта не относились с той же терпимостью, как к оригинальности Горманна в свое время. Иначе зачем бы они отправили Горманна изучать стену веры, если бы не подозревали, что что-то не так?

Прежде чем Лейтдорф успел надавить на друга посильнее, он увидел массивные очертания самой южной башни ворот и барбакана, возвышающегося над крышами зданий по обе стороны от него. Трубач прогудел еще раз, и люди, стоявшие у ворот, поспешно начали поднимать решетку. Лейтдорф пришпорил коня и отогнал тревоги прочь.

После того как мертвецы будут изгнаны, найдется время беспокоиться и о Гельте.

— Ну? — прошипел Маннфред из своего укрытия под деревьями. Его глаза алели среди теней, а пальцы нетерпеливо постукивали по стволу.

— — поинтересовался Архан.

Он взмахнул рукой, и разбитая катапульта начала восстанавливаться. Достаточно простая задача, поскольку машина, о которой шла речь, состояла из костей, высохшей плоти и волос. Детская забава для такого существа, как Архан, едва ли стоившая усилий, которые для нее требовались. На самом деле все, чем он сейчас занимался, не стоило его внимания. Любой полуграмотный захудалый некромант сумеет держать толпу скелетов, атакующих стену, катапульты и их расчеты.

— Не дразни меня, лич.

Не знал, что делаю это. Я пытаюсь сосредоточиться, вампир. Ты мешаешь. Если не можешь сказать ничего, относящегося к делу, я буду благодарен, если помолчишь.

Архан снова взмахнул рукой, воскрешая груду разбитых скелетов через мгновение после того, как пушечное ядро разорвало их на куски.

Накануне лич большую часть ночи провел, обходя крутые склоны у западной стены и вытаскивая на поверхность эти самые скелеты. Черви хорошо попировали в прошлом году, и тысячи тел — и людей, и орков — лежали в братских могилах на поле перед стеной. Их неупокоенные души, едва осознавая это, жаждали подняться и снова вступить в бой. Архан только рад был дать им такой шанс.

Катапульты стали гениальным ходом с его стороны. Он нашел место, где мертвые были закопаны особенно глубоко, и, управляя останками, создал боевые машины, как делал это давным-давно в Великой Земле. Каркасы из перекрученных костей, веревки из волос и натянутых связок работали так же хорошо, как сделанные из железа и дерева. Его магия снабжала его и снарядами — огромными, визжащими шарами ведьминого огня.

— Не препирайся со мной, ты, — огрызнулся Маннфред. — Мы их уже выманили?

Ты слышишь трубы так же, как и я,

Мысленным взором он видел то же, что видели мертвецы. Свинцовые ядра врезались в их ряды, пока они карабкались по грязному склону к западной стене под все более и более отчаянной стрельбой с парапета. Стрелки заряжали и палили с едва ли не механической четкостью, и на мгновение Архан почти восхитился ими. Люди проявляли мужество и преданность, которые могли соперничать с легионами Кхмери.

Но это ничего им не даст.

Рыцари скачут через южные ворота, как ты и предсказывал. Они легко сокрушат мой легион и артиллерию, когда соберутся атаковать.

— Надеюсь, не слишком легко, — сказал Маннфред, глядя на солнце. Чуть укрытое облаками, оно низко плыло по небу. — Мы должны занять их еще на несколько часов.

Ничего проще. Тебе известно, где держат Черные Доспехи?

Жестокое лицо Маннфреда исказила улыбка.

— Уже несколько месяцев известно, лич. Они заперты в подземельях замка, как называют эту отвратительную мелкую свалку. Ты тут займешь людей, а я захвачу свой... прошу прощения, трофей. Мои войска ждут, пока ослабнет дневной свет.

— — ответил Архан.

— Тем не менее тебе следует присматривать и за западным направлением, — добавил Маннфред, наблюдая за тем, как скелеты маршируют прямо в пасть пушечному огню.

Подкрепление?

Улыбка Маннфреда сделалась шире.

— В некотором роде, — рассмеялся он. — Пока мы разговариваем, к нам скачет стадо зверолюдов. Чтобы отвлечь их на время, я натравил на них волков, летучих мышей и мертвецов, но они все равно идут сюда. — Он осмотрел свои ногти. — Долгий путь для таких примитивных созданий. Они как будто ищут что-то... или кого-то.

Архан почувствовал холодный порыв досады.

— — с неохотой спросил он.

Ликование на лице Маннфреда подсказывало, что вампир ожидал этого вопроса.

— О да, среди них и твой воронокрылый любимчик. Почему ты не сказал, что завел в Бретоннии нового друга? У меня сердце разрывается, — проговорил Маннфред, прижав ладонь к груди. — Просто кровоточит из-за недоверия, которое ты постоянно выказываешь.

И кто тут над кем насмехается?

Досада придавала силу его магии. Он поднял руки, рукава его одеяния соскользнули, открывая кости. Черный дым вырывался из пор, усеивавших его предплечья, и плыл в сторону поля боя. Там, где он пролетал, мертвецы начинали двигаться с удвоенной энергией.

Я не сказал тебе, потому что это не важно.

Маннфред метнулся к нему. Он выхватил меч, и Архан почувствовал, как острие уперлось в обнаженные кости его шеи.

— О, я верю, что так и есть, лич. Мы столь близки к нашей цели, и то, что она под угрозой… очень меня раздражает.

Выходит, Могильный Лорд Сильвании боится нескольких мутировавших зверей?

Архан проигнорировал клинок и сосредоточился на западной стене. Его вытянутые пальцы шевельнулись, и ближайшие к крепости скелеты хлынули вперед с новой силой. Крепко удерживаемые волей Архана, они, точно стая муравьев, перелезали друг друга, строя костяные лестницы, которые становились все выше и выше. Вскоре лишенные плоти руки схватились за парапет. Ружья и пушки лаяли и плевали огнем, тут и там разрушая росшие конструкции, но магия Архана восстанавливала их так же быстро, как они ломались. Скорость продвижения едва ли замедлилась.

— Меня заботят не звери, а то, что за ними стоит, — сказал Маннфред. — В дороге на тебя напали зверолюды и проклятые обитатели Атель Лорена, лич. — Он не опускал меч. — Похоже, мы окружены врагами.

Я же говорил, что время не на нашей стороне. Темные Боги боятся Нагаша. Они боятся его силы и гнева. События, которые даже сейчас охватывают мир, на это намекают.Думаешь, совпадение, что Сильванию посадили в клетку в тот самый момент, когда Кислев пал под натиском северян? Думаешь, демонические бури, что опустошали твои земли, объяснялись лишь странной переменой погоды? Это был отвлекающий маневр, такой же, как и сейчас. Конечно, мы окружены, глупец... Мы стремимся разрушить мир и свергнуть старый порядок. И они сделают все, что в их силах, чтобы задержать нас и помешать нам. Пошлют против нас зверей и даже людей с эльфами. Помогут нашим врагам и пошатнут позиции союзников, чтобы купить себе еще несколько часов существования.

Архан отвернулся. Мысленным взором он следил затем, что происходило на далекой стене. Отважный человек — пропитанный верой старик, чья аура пылала светом кометы, — бросился в бой, сметая мертвецов сильными взмахами молота. Люди ликовали, воодушевленные его присутствием. Архан понял, что видит жреца Зигмара, и по безмолвному приказу лича мертвецы обратили свое внимание на эту новую угрозу. Воина-жреца сбросили с бастиона и разорвали в клочья. Защитники крепости начали разбегаться, сначала по одному — по двое, а затем организованные бойцы превратились в напуганный скот и бросились в сомнительную безопасность второго бастиона западной стены. Довольный Архан снова обратил внимание на Маннфреда.

Мы воюем с самой жизнью, вампир. Всей жизнью, какой бы испорченной и безумной она ни была. Без жизни Темные Боги не могут существовать. Без жизни и они, и боги людей и эльфов сгорят, как свечи на ветру. Или они остановят нас, или вымрут.

Маннфред уставился на него. Затем, почти рассеянно, опустил меч. Голова вампира наклонилась, как будто тот прислушивался к ругавшему его внутреннему голосу. Маннфред встряхнулся и тихо сказал:

— Я не желаю смерти всего.

— — ответил Архан после минутного колебания.

Маннфред посмотрел на него, и на мгновение маска фон Карштайна соскользнула, и показалось более старое, но каким-то образом и более молодое лицо. Лицо человека, ставшего вампиром. Лицо того, кто познал горе, борьбу и вечное разочарование. Того, чьи надежды рушились снова и снова. В Архане вспыхнула искра жалости. Они с Маннфредом были куда более похожи, чем он думал.

Нагаш должен подняться,

Словно опустившаяся герса, маска вернулась на прежнее место, и в глазах Маннфреда вспыхнула ярость.

— Сейчас Нагаш — всего лишь пыль, лич. И желания мои имеют значение. Он поднимется, но по воле, по прихоти, — прорычал он, ударяя себя в грудь кулаком, а затем вскинул руку. — Снеси проклятую стену. Я должен покончить с этим фарсом.

— — ответил Архан.

Фолкер и люди, которых он собрал на восточных бастионах, достигли западной стены как раз в тот момент, когда она обрушилась. Парапет накренился, точно хмельной великан, и капитан мог лишь с нараставшим ужасом наблюдать, как центральная часть стены с грохотом сложилась внутрь самой себя, а во все стороны полетели пыль и обломки подпорок. По земле рассыпались куски камней и раздавленные тела.

— Назад! — закричал он своим людям, размахивая руками. — Все назад!

Когда строительные опоры подломились, разрушение понеслось по более прочным участкам стены, а бастионы начали крениться и обваливаться. Людей и скелеты сбрасывало вниз, и они исчезали в облаках пыли и дыма.

Смятение сменилось страхом, когда Фолкер увидел скелеты, которые лезли в брешь. Он выхватил меч и рванул вперед. Его люди следовали за ним, разворачивая на ходу боевой порядок, но ими двигала скорее въевшаяся в нутро муштровка, чем желание. Взбираясь по обломкам стены, Фолкер поднял меч. Выкованный из лучшей кригстовской стали, это был подарок его матери. Капитан торопливо поцеловал двухвостую комету, выбитую на рукояти, и без лишних слов направил клинок на приближавшиеся скелеты.

Кто-то выкрикнул грязное ругательство, и строй вокруг разразился бранью и проклятиями. Не совсем тот боевой клич, о котором пели барды, но в трудную минуту сгодится и такое. Фолкер и сам дал волю ругательствам, срывавшимся с его губ, точно залпы хеллбастера, пока капитан бежал вверх по горе обломков к захватчикам.

Скелет попытался зарубить его сломанным клинком, но Фолкер ударом меча отбросил врага в сторону. Добравшись до вершины, капитан подумал, не следует ли ему крикнуть что-нибудь вдохновляющее. Он открыл рот и набрал полные легкие воздуха, смешанного с пылью, отчего вместо слов закашлялся. Его люди, отбиваясь от скелетов, поспешили к нему и образовали в проломе неровную линию копий и мечей. Сержанты выкрикивали приказы, и защитный строй начал обретать форму. Фолкер, знавший, что сержантам лучше не мешать, довольствовался тем, что старался выглядеть героически. По крайней мере, настолько героически, насколько позволяли покрывавшие его пыль и кровь в сочетании с перегаром от вчерашней попойки.

Едва солдаты образовали строй, как через пролом на них хлынула следующая волна скелетов. Фолкер рубил нежить, пока у него не онемели и рука, и плечо. Но на месте каждых трех искромсанных скелетов появлялось еще шесть. Они атаковали в полной тишине, создавая жуткий контраст с капитаном и его людьми, которые изрыгали проклятия, кричали и стонали, когда их настигали сломанные копья и ржавые клинки.

Фолкер споткнулся. Пот обжигал его глаза, легкие наполнились пылью. Битые камни под ногами стали скользкими от крови и покрылись обломками костей. Вражеские катапульты продолжали швырять огненные шары в то, что осталось от стен и города за ними. Большая часть залпов была направлена на руины бастиона Ростмейep, где уцелевшие стрелки палили по развернувшемуся внизу бою. Фолкер чувствовал, как пули свистели у него над головой, и думал, кто доберется до него раньше — скелеты или собственные товарищи. Он отогнал эту мысль и сосредоточился на деле.

Огненный шар ударил о край пролома, и потрескивающее пламя окатило строй. Солдаты кричали и гибли. Фолкер тоже закричал: огонь облизал его лицо и тело. Сбивая с себя пламя, он налетел на воина. Тот споткнулся, когда Фолкер упал, и едва не лишился головы от клинка скелета. К тому времени, как капитану удалось потушить огонь, половина людей, которых он привел, была мертва. Фолкер поднялся на ноги, опираясь на меч, как на костыль. Из дыма выпрыгнул скелет, пытаясь воткнуть зазубренное копье в человека, на которого налетел Фолкер чуть раньше. Капитан перехватил удар, поймав копье рукоятью меча. С криком он дернул мертвеца к себе и разбил его череп. Он услышал одобрительные возгласы и осмотрелся мутным взглядом, думая, что наконец-то с подмогой пришли Лейтдорф или Вескар.

Ему потребовалось целое мгновение, чтобы понять: крики одобрения предназначались ему. Он ошеломленно покачал головой, поднял на ноги солдата, которого спас, и толкнул его обратно в строй.

— Стройся! — крикнул он. — Держать строй! Держать строй!

Все больше мертвецов проникало сквозь разлом в стене, а многие из поверженных скелетов начали дергаться и греметь. Восторги стихли. Фолкер сплюнул и поднял меч.

— Зигмар, дай мне сил, — произнес он, гадая, где же Лейтдорф со своими рыцарями Крови Зигмара.

— Труби, — прорычал Лейтдорф. — Пусть проклятые мертвецы знают: десница бога здесь, чтобы отправить их обратно в могилу.

Он выхватил меч и нацелил его на тысячи скелетов, рвавшихся в пролом западной стены. Когда рыцари крупнейших братств обогнули город с юго-запада и увидели орду, ожидавшую их копий, ни один не выказал колебаний, отчего мрачность, окутавшая Лейтдорфа, чуть отступила.

Потеря внешней стены города была провалом с его стороны. Он слишком отвлекся и не следил за ремонтом лично, как следовало бы поступить, а переложил дело на эту жирную свинью — Кросса и Вескара, хотя знал, что у первого аллергия на тяжелую работу, а у второго нет интереса к таким лакейским занятиям. Он сам виноват, что до этого дошло. И его вина, что люди — его люди — погибли. Но он мог проследить, чтобы подобного не произошло впредь. Мог проследить за тем, чтобы мертвых наказали и снова отбросили через границу, в их черную страну.

Он заполучит голову Маннфреда фон Карштайна. Отнесет ее в мешке в Альтдорф и швырнет к ногам Бальтазара Гельта ровно перед тем, как отхватить алхимику его лживый язык.

— Труби еще, — проревел он. — Орден Крови Зигмара мчит на битву!

Рыцари начали набирать скорость, и мир превратился в водоворот шума и ощущений. Около двенадцати сотен воинов растянулись в стороны, словно расправленные крылья орла, и пустили коней в галоп. Бросаясь в атаку, они становились не чем иным, как стеной уничтожения, которая могла снести на пути все.

Земля дрожала под копытами. Лейтдорф заметил Горманна, склонившегося к шее своего скакуна, над его посохом, поднятым, словно штандарт, парил огненный шар. Маг поймал взгляд Лейтдорфа и широко улыбнулся. Тот не смог не ответить ему тем же. Слишком давно они последний раз сражались бок о бок — припомнилась Битва у рва Хель Дитч и уничтожение Сада Червей, — и он с нетерпением ждал, когда снова увидит старого друга в бою.

Ближайшие скелеты едва начали поворачиваться, как атака с грохотом поглотила их. Лейтдорфу казалось, что он и его люди стали лезвием огромной косы жнеца. Только здесь было бескрайнее море выбеленных или обожженных костей, маршировавших под рваными, изъеденными червями знаменами, и вот уже волна сияющей стали крушит мертвецов под рев ломавшихся костей и топот копыт.

Выкрикивая имя Зигмара, Лейтдорф прорубал коридор в легионе покойников, создавая проход для рыцарей, скакавших следом. Отрубив голову ухмылявшемуся скелету, он ударил своего коня в бока и поднял меч. Знаменосец в ответ взмахнул штандартом, а трубач громко заиграл атаку. Люди Лейтдорфа заходили с флангов, сметая с пути скелеты, которые стремились их окружить. Воины перестраивались, нападали вновь, каждое братство выбирало себе собственные цели, чтобы разделить толпу и уничтожить ее по частям.

Из личного тяжелого опыта Лейтдорф знал, что мертвых не волнуют ни численность, ни моральный дух. Если его рыцари увязнут, то трупы быстро их одолеют. Единственный способ победить — уничтожать нежить с механической четкостью. Бить снова и снова, пока она не перестанет подниматься. Лейтдорф огляделся в поисках Горманна и увидел, что конь мага пал при первом же ударе. Однако сам Горманн был на ногах, а вокруг него кружился огонь, точно шелк на стриганской танцовщице. Его лицо покраснело, а глаза походили на раскаленные угли, маг вращал посох, вызывая пляшущее пламя. Воздух вокруг сгущался, становясь эпицентром назревавшей бури.

Лейтдорф был не в силах оторвать взгляд. Годы прошли с тех пор, как он видел силу Горманна, вырвавшуюся на волю. Обычно маг ограничивал себя салонными трюками — разжигал трубку или огонь в камине. Но здесь проявилось истинное величие Огненного колледжа — жгучая ярость высвобожденного ада.

Ругаясь и свирепо размахивая руками, Лейтдорф заставил своих людей отойти. Рыцари перестроились и отступили на безопасное расстояние. Мертвецы сомкнули кольцо вокруг Горманна, которого, казалось, это не беспокоило, и по вполне понятным причинам. Даже издалека Лейтдорф чувствовал жар того, что произошло дальше.

Не было звука, только ярость. Не было пламени, только невероятный, непреодолимый жар. Когда oн омывал ряды мертвецов, кости и ржавые доспехи оплывали, превращаясь в шлак. Отбеленные кости чернели, а затем рассыпались пеплом, едва Горманн, окруженный разрушительной сферой, начал продвигаться вперед. Сфера мерцала и росла, словно каждый скелет, поглощенный ею, был поленом, подброшенным в огонь. При любом, самом незначительном жесте из ладоней Горманна вырывались язычки пламени, они охватывали мертвецов водоворотом огня и дыма.

Одна из вражеских катапульт стала стрелять по магу, и Лейтдорф посмотрел вверх. Горманн не глядя вскинул руку, его пальцы сжались, точно когти. Визжащий огненный шар замедлил падение и наконец замер прямо над своей целью. Горманн громко и резко засмеялся и махнул рукой, словно мальчишка, швыряющий камень. Огненный шар помчался обратно и в мгновение ока уничтожил катапульту со всем ее расчетом.

Начало палить еще больше катапульт, и Горманн ударил о землю посохом. Огненные шары над ним перемешались, как листья, подхваченные порывом ветра. Маг вскинул посох, и пламенеющие снаряды подчинились его движению. Резким жестом он отправил их обратно. Когда над опушкой леса начал подниматься дым, Горманн обернулся и крикнул:

— Ну? Чего ты ждешь, Ганс? Принимайся за дело.

Лейтдорф рассмеялся и дал сигнал трубачу. Раздался протяжный звук, и два братства, что не были задействованы в бою, поскакали к лесу и оставшимся орудиям, сокрушая скелеты, которые пытались преградить им путь.

Через несколько мгновений катапульты умолкли, и Лейтдорф позволил себе ощутить радость победы. Битва обошлась дорого, но он справился. Лейтдорф отзывал Горманна, когда ветер внезапно сменился. Ветерок, все утро резвившийся в городе, превратился в ревущий шторм. Темные тучи заполонили небо, и солнце померкло. Инстинкт заставил Лейтдорфа обернуться в седле.

Густые черные облака кружились над крепостью Хельденхаме.

— Нет, — выдохнул он, не веря глазам.

Вpaг каким-то образом обошел их и оказался в городе. Лейтдорф подумал о Вескаре и людях, которых он оставил на стенах, и понял, что их не хватит, какими бы храбрыми они ни были.

— Сигналь отступление, — рявкнул он трубачу, вгоняя шпоры в бока коня. — Возвращаемся в город, !

Но, сказав это, он понял, было уже слишком поздно.

Варгейсты шли первыми, поскольку в том заключались их право и долг. Они бросались из пасти шторма на зубчатые стены крепости Хельденхаме, неся охранявшим ее людям ярость пропитанной кровью смерти. Тут и там стреляли ружья, и похожие на летучих мышей фигуры со звериными воплями падали вниз. Но это случалось нечасто. Остальные варгейсты сражались на парапетах, в проходах и казармах башен, втягивая защитников крепости в кошмарную игру в кошки-мышки, как и задумывал Маннфред.

Тот, сидя верхом на своем костяном «скакуне» с кожаными крыльями, с жестокой улыбкой наблюдал за разворачивавшейся внизу битвой. Его стратегия работала идеально. Лейтдорф с его проклятыми рыцарями не смогли не клюнуть на приманку, которой Архан размахивал перед ним, будто мясом перед носом льва. Замок лишился защиты, и вампир намеревался заставить их кровью заплатить за эту ошибку.

— Ты думал, я сижу в клетке, Лейтдорф? Нет такой клетки, которая могла бы меня удержать! — ревел он, пролетая над стенами.

«Ну это же попросту неправда, разве нет?»

Маннфред поморщился. Даже здесь, среди яростной бури, Влад преследовал его. Или, возможно, не Влад. Возможно, кто-то еще, кто-то похуже. Он тряхнул головой.

— То, что я говорю, правда. Я создаю свою собственную истину, призрак. Иди, преследуй Архана, если хочешь играть в эти игры. Я устал и от них, и от тебя.

Облака взметнулись вокруг него, и он почти смог различить в них очертания лица — того самого лица, которое видел в саду много месяцев назад и не раз с тех пор замечал краем глаза. Лицо насмешливо ему улыбнулось, и он раздраженно зарычал. Голос Влада так громко звучал в голове, точно давно умерший граф Сильвании был прямо за спиной. «Это не игра, мальчик. Это предупреждение учителя ученику. Помнишь ту ночь? Ночь, когда все началось. Ночь, когда я открыл книгу Нагаша и направил нас по этому пути. Помнишь, что я сказал тогда?»

Маннфред дернулся и попытался не обращать на голос внимания. По безмолвному приказу вампира призрачные фигуры спускались из бури или втекали сквозь камни замка. То были духи безумцев, колдунов, ведьм и существ гораздо ужаснее, вызванные его мастерством и подчиненные его воле. Он чувствовал их неистовое желание облегчить свои страдания, причиняя боль и смерть, и поощрял его. Призраки бросались на тех, кто все еще удерживал стены и орудийные башни, и убивали их без числа. Такие существа не могли пострадать от оружия смертных, и это превращало их в прекрасные ударные войска.

«Я задал тебе вопрос, юный принц... может, ты меня не слышал? Или ты боишься ответить?..»

— Я сам и есть страх, старик. Я вызываю страх, а не испытываю его, — прошипел Маннфред, наблюдая, как дюжинами гибнут защитники Хельденхаме. Ему очень хотелось вступить в битву, заглушить голос Влада кровью и грохотом, но следовало набраться терпения. Он не мог рисковать собой. Только не теперь. Слишком близка была победа.

Он чувствовал зов Черных Доспехов, как и зов других артефактов раньше. Доспехи жаждали присоединиться к остальным, и Маннфред различал в голове их шепот, умолявший прийти и отыскать их. К счастью, ему не придется. С этим справятся призраки и варгейсты. Они найдут доспехи, и тогда он нанесет удар.

«Ты все понимаешь, не так ли? Или ты настолько ослеплен честолюбием, что не можешь умерить его здравым смыслом? — прошипел Влад, — Что я сказал тебе тогда? Ответь мне!»

Маннфред закрыл глаза и сжал зубы:

— Ты сказал, что Нагаш — не человек, а болезнь, поражающая любого, кто осмелится использовать его труды. Чума ума и души, охватывающая тех, кто стремится использовать его силу. — Глаза вампира открылись. — И возможно, таков он и есть. Но так же, как он воспользовался чумой, чтобы стереть Великую Землю со страниц истории, я воспользуюсь им, чтобы очистить мир и переделать его по своему образу и подобию. Его Великий Труд должен быть заменен моим, и я сделаю то, чего так и не смог ты, чего не смогли Ушоран и Неферата. Я взойду на престол мира и буду править вечно. Мой народ станет поклоняться мне, словно богу, а я — служить им, как подобает королю. Я так долго ждал этого момента. И дольше ждать не намерен.

«Тогда ты, как и Кеммлер, разобьешься об его алтарь. То, чем является Архан, уготовано и тебе, сын мой», — тихо произнес Влад.

— Я не твой сын, — закричал Маннфред, наклоняясь вперед и вглядываясь в окружавшие его облака.

«Но мог бы им стать. Теперь же ты... тот, кто ты есть. А я мертв. И все же ты вызываешь меня, чтобы спросить совета, как сделал бы сын. Я — это ты, мальчик. Я — твоя мудрость и твоя осторожность. В этот миг ты знаешь, что все еще можешь избежать ловушки, которая разверзлась перед тобой. Все еще можешь освободиться от тени Нагашиззара и его наследия», — напряженно произнес Влад. Только теперь Маннфред слышал не его голос, а свой собственный. Его собственные мысли, его собственные тревоги и подозрения обрели форму и голос.

— Я свободен, — произнес он.

Слова показались пустыми.

В его голове кто-то засмеялся. Не он, не Влад, а кто-то другой. Кто-то, преследовавший Маннфреда с тех пор, как тот возродился в грязи и болоте Хель Фенна. Он закрыл глаза, радуясь, что оставил тамплиеров Дракенхофа защищать Архана.

«Свобода — это иллюзия, — прошептал голос. — Даже у власти есть свои цепи. Но ты можешь ускользнуть сейчас... Беги. Отступай... Отправляйся куда-нибудь. Улетай в самый дальний угол мира, пока тот расплачивается по счетам. Доживай там дни, что остались, как хозяин самому себе. Пусть Нагаш так и гниет в том аду, что его удерживает. Просто... Уходи».

— Я не умру, — ответил Маннфред. — Не собираюсь умирать. Не собираюсь погибать нищим. Я появился на свет для величия...

«Твоя мать была наложницей. Ты бы никогда не стал правителем своего города с его башнями, украшенными драгоценными камнями, и аккуратными улицами. И ты это знаешь, — сказал голос. — Ты родился, умер и вновь вернулся. Ты всегда вмешивался и пытался контролировать то, что контролировать нельзя, и что это принесло тебе, кроме распрей и безумия?»

— Я не безумен. Конрад был безумен, а не я! — закричал Маннфред.

«Тогда почему ты разговариваешь сам с собой? Зачем притворялся, что тебя преследовал призрак Влада, когда это был твой собственный страх? Беги, глупец. Лети отсюда. Оставь все. Не умирай снова из-за глупой мечты!»

Внизу сверкнула вспышка. Древние клинки, благословенные в давние времена, засияли, точно факелы, когда смотрители замка собрались вместе. Священное оружие погнало прочь обескураженных призраков, рассекая их эфирную плоть. Если Маннфред все еще жаждал победы, то настало время ему вмешаться.

Но жаждал ли он ее, вот в чем был вопрос. Какая-то часть его — возможно, более мудрая, чем та, которой он дал голос, — кричала, что уже слишком поздно, что его утягивает за собой черная комета и ей нельзя помешать добраться до места назначения. Эти мысли приветствовал затаенный смех, и Маннфред поднял взгляд, пытаясь прочесть будущее в путанице облаков колдовского шторма, который сам же и вызвал.

Он наблюдал мгновения своей жизни, раскинувшиеся по гобелену истерзанного ветром неба. Каждую затею, надежду и ошибку. Жизнь, прожитую в погоне за одной-единственной целью.

Если сейчас он все бросит, то кем же окажется? Кем он вообще был?

Голоса смолкли. Смех затих. Решимость поколебалась.

— Это не глупая мечта. Это и не мечта вовсе, а судьба. Я был рожден править и так или иначе буду править, — произнес он, вскидывая руку.

По его взмаху две громадные фигуры пробили клубившиеся грозовые облака и спикировали во внутренний двор замка с таким пронзительным криком, что все окна, кубки и зеркала в здании разлетелись вдребезги. Терроргейсты не страшились благословенного оружия, каким владели некоторые защитники крепости. Два зверя, ведомые неутолимым голодом, пробирались через двор, хватая мечников и стрелков и закидывая кричавших людей в свои разлагающиеся глотки.

Спустя мгновение на омытые кровью камни приземлился и зверь Маннфреда. Вампир чувствовал, как его разум пронзает пение Черных Доспехов, смывая подозрения и страхи. Он больше не умрет. Он одержит победу и зашагает по миру, точно колосс. Все еще оставаясь в седле, вампир обернулся, когда один из терроргейстов заверещал.

Прихрамывавший рыцарь поднырнул под трепетавшее крыло и, обхватив обеими ладонями рукоять меча, свирепым ударом разнес уродливый череп зверя. Когда существо рухнуло дрожащей грудой, рыцарь указал своим клинком на Маннфреда.

— Ты не будешь осквернять это место ни секундой дольше, вампир. В этом клянется Рудольф Вескар.

— Я бы забеспокоился, если бы хоть малейшее представление имел, кто ты такой, — рассмеялся Маннфред, откинувшись в седле. — Что ж... давай. У некоторых из нас есть распорядок.

Вескар бросился вперед. За ним следовали рыцари н мечники — отчаявшаяся толпа, шедшая в последний бой. Маннфред был только рад. Он пришпорил своего зверя и помчал навстречу, вытаскивая меч. Подъезжая, он насмешливо отсалютовал клинком. Затем с едва заметным усилием снес Вескару голову. Следующий удар пронзил двух рыцарей, меч легко прошел сквозь доспехи и плоть. В то мгновение волна его ярости достигла пика, и он выместил свои разочарования и тревоги на людях, которые пытались одолеть его.

Когда упал последний противник, Маннфред выскользнул из седла. По замку эхом разносились звуки ужаса и кровавой бойни — те защитники крепости, что все еще оставались в живых, сражались с его слугами. Вампир не обращал ни на кого внимания, его взгляд был прикован к огромным железным дверям. За ними скрывался вход в подземелья замка, где награда ждала, когда он придет и заберет ее.

Нагаш поднимется, и мир наконец преклонится перед своим законным правителем.

— , — произнес Архан, присоединившись к Маннфреду в саду.

Вампир не обернулся. Он продолжил разглядывать бледное, точно тело личинки, дерево, чьи бутоны проросли, расцвели, и теперь их лепестки снежинками разлетались по всему саду. Картина немного напоминала вишневые сады далекого Ниппона и цветы, что кружились там на ветру. Красота, которую признавал даже он.

— Совершенно мертвое дерево почему-то расцвело. — Маннфред снял с наплечника упавший цветок и поднес к лицу. — Пахнет гнилью и могильной плесенью. Как ты думаешь, это знак?

Возможно, земля говорит тебе, что готова к пришествию царя.Или, быть может, это просто символ грядущих событий.

Маннфред закинул цветок в рот и улыбнулся.

— Пародия на жизнь. Славное знамение, должен сказать. — Он повернулся к Архану. — Я ощущаю это так же хорошо, как и ты, лич. Ветры смерти дуют все сильнее. Скоро наступит Гехеймниснахт. — Он склонил голову набок. — Так где же все случится? Полагаю, надеяться, что здесь, — это слишком, а?

Я нашел место. Каменный круг.

— Мы в Сильвании. — Маннфред небрежно взмахнул рукой. — У нас много каменных кругов.

К востоку от Долины Печалей,

Маннфред улыбнулся:

— А, Девять Демонов. Знаешь, легенда гласит, что это вовсе не камни, а окаменевшие тела демонов, плененные навеки по воле Темных Богов. — Он сорвал с дерева еще один цветок и понюхал его. — К старости у тебя развилось чувство юмора?

Легенды меня не касаются. Эти камни лежат на слиянии геомантической паутины. Вокруг них сильнее дуют ветры магии.

— Легенды могут тебя не касаться, но наши враги должны, — сказал Маннфред. — Мои шпионы...

Твои шпионы — твоя забота, как и наши врагиМоя забота — наш хозяин

— Твой хозяин, — фыркнул Маннфред, но заставил себя успокоиться. — Хотя ты прав. Они — моя забота. В конце концов, это мое королевство, и я разберусь с ними так, как сочту нужным. А ты, мой друг, займешься подготовкой нашего окончательного триумфа. — Он масляно улыбнулся. — Не стесняйся спрашивать, если понадобится помощь. Мои слуги, как всегда, в твоем распоряжении.

— , — ответил Архан.

Колдовские огни в глазницах лича едва заметно замерцали, и он склонил голову. Затем, не говоря ни слова, развернулся и пошел прочь. Маннфред смотрел ему вслед. Улыбка вампира растаяла, превратившись в жестокий оскал. Маннфред повернулся к дереву.

— Ну? — спросил он.

Из-за дерева, положив руку на навершие хаудегена в висевших на бедре ножнах, вышла Элиза. Она стояла там на протяжении всего разговора Маннфреда с личем.

— Он что-то замышляет, — сказала она.

Маннфред засмеялся:

— Конечно, замышляет, милая кузина. В конце концов, мы подошли к финалу нашего совместного путешествия. Наши дороги расходятся, приближается Гехеймниснахт, и наконец завершится то, что началось на Вальсборгском мосту. — Он взглянул на нее. — Что-то еще?

— Он уже перевозит артефакты. Меньше часа назад от главных ворот отъехали три повозки из костей и изодранной кожи в сопровождении тех мертвецов из пустыни, которых он вызвал из погребальных сосудов.

— А жертвы?

— Они все еще в темнице, — ответила она, оставляя невысказанным очевидный вопрос.

Маннфред пожал плечами.

— Пусть забирает их, если желает. Защита, которую я сотворил вокруг нашей прекрасной земли, стала настолько прозрачной и слабой, что столько пленников больше не нужно. Пора избавиться от них. — Он небрежно махнул рукой. — А что с нашими гостями, милая кузина?

Ему подчинялись почти все глаза и уши в Сильвании. Маннфред знал численность и состав каждой армии, которые за последние несколько недель начали вторгаться в его королевство, но полагал, что для Элизы будет лучше считать себя полезной, и поэтому не лишал ее возможности сообщать о деталях.

Кроме Никтуса, она оставалась одной из последних потомков Влада в Сильвании. Единственная нить, соединявшая со старыми порядками. Маннфред подумывал отослать ее вскоре после возвращения из Пограничных княжеств, поскольку подозревал, что она сыграла свою роль в обострении у Маркоса склонности к смене власти. Но передумал, узнав, как она защищала Штерниесте в его отсутствие. За такую преданность следовало наградить, а такую приверженность его делу — беречь от будущих предательств. Элиза стала прекрасной смотрительницей замка и прекрасным Великим магистром ордена Дракенхоф.

Элиза откашлялась.

— С востока приближаются силы людей и эльфов, — сказала она. — Они перешли костяную стену и движутся к Темплхофу.

— Наш старый друг Лейтдорф и ултуанские псы идут наказать меня за многочисленные преступления против их империй.

Маннфред сложил руки за спиной и поглядел на дерево, чьи цветы трепетали на холодном ветру, проносившемся по саду. Вампир знал, что война на севере займет людей лишь на время. А от высших эльфов после Нагашиззара он ожидал очередной попытки спасения Вечного Дитяти. Но, учитывая, что их островной край сейчас осаждали их темные родичи, а также демоны, Маннфреда удивило, что эльфы прислали войско.

— В Голодном лесу объявились зверолюды, — продолжала Элиза. — Необученное, но огромное стадо. Оно затмевает всех остальных захватчиков вместе взятых. Как будто что-то — или кто-то — запугал все грязные своры на несколько лиг вокруг и заставил их объединиться.

— Да, и я уверен, Архан знает кто. — Маннфред в задумчивости потер ладонями череп.

Если оглянуться в прошлое, личность крылатого врага Архана становилась очевидна. Маннфред давно слышал истории о загадочном существе, известном как Темное Знамение, звере, который играл роль своеобразного громоотвода для примитивных родичей, собирая их вместе, дабы исполнять волю богов Хаоса. А в данном случае их желание читалось совершенно ясно. Архан был прав — Темные Боги намеревались помешать Нагашу воскреснуть. Вампир опустил руки.

— Хотя неважно, кто за этим стоит. Они здесь, и мы должны их выпроводить. Кто еще без приглашения идет к моему жилищу?

— Другие эльфы, с юго-запада, — ответила Элиза.

Маннфред прищурился.

— Атель Лорен, — пробормотал он. — Они почти схватили Архана, когда тот переходил Серые горы. Крелл отправился увести их в сторону, что теперь, в час нужды лишило нас его силы.

— Нам не требуется какое-то умертвие, чтобы защищать земли предков, кузен, — прошипела Элиза.

— Крелл — не больше «какое-то умертвие», чем я — «какой-то вампир», — сказал Маннфред, почесывая подбородок. — Он, как и Архан, оружие Нагаша. Одно из старейших и лучших. Насколько велико воинство эльфов?

— Ничтожно, — пренебрежительно произнесла Элиза. — Всего лишь поисковый отряд.

— Тем не менее мы должны соблюдать осторожность. Эльфы всегда опасны, как бы мало их ни было, — заметил Маннфред и начал загибать пальцы, перечисляя. — Люди, эльфы, зверолюды, еще эльфы и... кого я забыл?

— Гномов, — ответила Элиза. — Кажется, у них это называется «воинство». Идет от Карак Кадрина.

Маннфред закрыл глаза и с тревогой зашипел. Гномы были единственными, кто действительно его беспокоил. Воины Атель Лорена малочисленны, зверолюды не обучены, а вот к гномам не относилось ни то, ни другое. Целое столетие он на цыпочках ходил вокруг Унгрима Железного Кулака, стараясь не злить ни его, ни его народ. Теперь оказалось, что все было напрасно.

— Король-Убийца у наших ворот, — пробормотал он. — Ф-ф-ф, и куда же он ковыляет?

— В Темплхоф, — коротко ответила Элиза. — Думаю, попытается объединиться с Лейтдорфом и ултуанцами.

— Это... было бы печально, — сказал Маннфред.

Он смотрел на дерево и размышлял. Ничего удивительного в происходящем не наблюдалось, хотя выбор времени и вызывал сомнения. Тем не менее он готовился к подобному с самого начала. Все к этому вело. И когда похищал Вечное Дитя, и когда отделял Сильванию от охваченной хаосом Империи, он знал, что так или иначе столкнется с вторжением. И вот теперь, накануне триумфа, враги в последний раз пытались остановить его.

Маннфред воспринимал это как своего рода комплимент. Обо всех великих людях можно судить по качеству их врагов. И, в конце концов, разве печальный долг каждой новой империи не состоит в том, чтобы, прежде чем взойти на сцену, уничтожить старые, затхлые державы, которые занимали место, по праву принадлежавшее ей?

Он сорвал с дерева еще один цветок.

— Когда я был упрямым юнцом, ведомым жаждой крови, а не здравым смыслом, в мой город пришел воин. Он распространял такой ужас, какой теперь не распространяет, к счастью, никто. Мы звали его Дракон. Он многое мне рассказал о войне и о том, как ее ведут, и, несмотря на нашу... размолвку, спустя годы я благодарен ему. — Он слегка улыбнулся. — Его народ часто воевал на несколько фронтов, настолько беспокойной была их страна. Разделяй и властвуй, говаривал он. Когда твои враги собираются вместе, громи их одного… за... другим. — При каждом слове Маннфред отрывал у цветка лепестки. — Люди как вода. Их можно перенаправить, сдержать и осушить, правильно применяя тактику и стратегию.

Он протянул Элизе остатки цветка. Та посмотрела на изорванный бутон, потом на него.

— У вас есть стратегия, кузен?

— О, даже больше, чем нужно, чтобы начать противостояние, уверяю тебя. — Он уронил цветок на землю. — Наша цель упрощает нам задачу — мы выигрываем время для неизбежного. — Он наставил на Элизу палец. — Мы должны разделить их. И вот как мы поступим...

Граф Альфонс Эпидим Октавий Скараманга Никтолос Варгравийский, командующий Гюльпорта и его гавани, сгорбился в седле и пришпоривал своего терроргейста. Вокруг него мчались такие же огромные, похожие на летучих мышей мертвые твари, хлопанье их крыльев отзывалось громом. Гигантские летучие мыши и гниющие полчища их сородичей обычного размера не отставали. Время от времени Никтолос замечал среди стаи визжавшего варгейста и даже мычавшего варгульфа, когда последний выписывал неуклюжие виражи в воздухе. Вампиру потребовался почти день, чтобы пробудить обитателей глубоких пещер, но он думал, что сумел вытащить всех хлопающих крыльями ночных тварей, которые устроили там дом.

Это была странная армия, но в своей необычной карьере он командовал войсками и похуже. Когда-то он вел отряд просоленных зомби — морских черепах на стражу форта Тор Эласор. Или тот случай с мимами. Никтолос вздрогнул и посмотрел вниз. Бескрайний Голодный лес простирался под ним, словно зеленый саван, и вампир слышал звуки примитивных барабанов и рогов армии, двигавшейся среди деревьев.

Лорд Маннфред поручил ему уничтожить две вражеские силы, что атаковали самое сердце страны. Такую работу Никтолос был более чем способен выполнить, но тем не менее он ощущал определенное беспокойство.

Он рано понял, что лучший метод выжить в непрерывном цикле непрестанных чисток и неизбежных предательств, которые отмечали его вступление во внутренний круг фон Карштайнов, — это отойти на задний план. Не выказывай амбиций и ограничься забавными , как выражались бретоннцы. Если не помогает, стой в сторонке, выгляди глупым, занятым или занятым глупостями. По правде говоря, такое существование не сильно отличалось от того, что вели смертные аристократы. Фон Карштайны были порочными, а фон Драксы — просто чудовищами.

Деревья внизу на мгновение расступились, и он разглядел мчавшиеся фигуры мохнатых зверолюдов. Те по-прежнему преследовали его, как и несколько дней назад, после его первого нападения. Чтобы разозлить этих тварей, больших усилий не потребовалось. Войска Никтолоса снова и снова наносили удары по краям огромного стада, прежде чем отступить на восток и увести чудищ от Долины Печалей и от Девяти Демонов.

Никтолос откашлялся и смачно сплюнул. Он спинным мозгом чувствовал, как мир замирает. Небо бурлило, словно котел, оставленный без присмотра, а земля тряслась, будто в лихорадке. Он не был особенно образованным, но понимал, что все это значит. Тем не менее Никтолос придерживался уроков своей безумной молодости — будь на заднем плане и оставайся живым или настолько близко к этому, насколько позволено вампиру. Маркос, Томас и Анарк совершили ошибку. Они считали себя главными героями, хотя на самом деле были лишь второстепенными персонажами чужой истории. Что ж, он такой ошибки не допустит.

Нет, он безупречно отыграет свою роль. И в данный момент от него требовалось отвлечь внимание. Зверолюды были самой большой армией захватчиков, а потому и самой опасной. Конечно, в открытом бою их победить удалось бы легко, но это потребовало бы времени и усилий, которые лучше потратить в другом месте. Однако если натравить шумную толпу на иных врагов — скажем, на опытное воинство Карак Кадрина, — тогда их можно будет оставить в покое и заняться более важными делами.

Накануне он столкнулся с жужжащими механическими штуковинами, которые гномы называли гирокоптерами, и без особого труда сбил их. В процессе он лишился терроргейста и довольно большого количества огромных летучих мышей, но гномы были слишком малочисленны и слишком медлительны. В памяти Никтолоса все еще отзывалось, как одно из этих мелких созданий с топором наперевес совершило потрясающий прыжок из кабины своей машины, когда терроргейст ее раздавил. Гном прилетел прямо в глотку зверя, рубя ее самым забавным образом. Ну, это забавляло, лишь пока терроргейст не взорвался.

Никтолос тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Спасибо, но с гномами, их взрывчаткой и пушками ему не хотелось иметь дел. Лучше позволить им выплеснуть свои мелкие обиды на более достойные цели.

Внизу завыли рога, и зверолюды замедлили бег. Этого не должно было случиться. До гномов, шагавших в Темплхоф, оставалось еще несколько миль. Никтолос щелкнул языком и пришпорил своего крылатого зверя.

— Давай, дорогуша. Полагаю, пришло время поесть, — сказал он, когда терроргейст взвизгнул и спикировал к деревьям.

Остальная стая с хрипом и криками последовала ними. Терроргейст пробил полог леса и опустился на вопивших кентавров, а Никтолос выхватил меч. Несколько фыркавших четвероногих зверолюдов бросились к вампиру, который с ревом выпрыгнул из седла. Приземляясь, он рубанул по волосатой талии кентавра, отделив верхнюю часть зверя от нижней.

Не задумываясь, Никтолос развернулся и перехватил дубину, которая едва не разметала его мозги по всему лесу. Кентавр поднялся на дыбы, и вампир, уворачиваясь, вспорол ему живот. Тварь с визгом рухнула. Из-за деревьев сломя голову выскочили зверолюды, окруженные летучими мышами. Терроргейст бросился вперед и сожрал двоих ближайших врагов.

Никтолос убил очередного, легким движением клинка разрубив ему горло. Из леса хлынуло еще больше тварей. Вампир накинулся на них, точно тигр на коз, убивая размашистыми движениями клинка, а через мгновение, довольный тем, что снова привлек к себе внимание, запрыгнул на терроргейста и ударил зверя между ушей плоской стороной меча:

— Вверх, жадное животное! Вверх!

Разорвав полог леса, гигантское существо с пронзительным криком взмыло в воздух. Никтолос заставил его кружиться низко над верхушками деревьев.

— За мной, зверюшки. Ваши друзья заждались вас!

Малагор взревел от ярости, когда его стадо вышло из-под контроля. Они устремились не в ту сторону, и даже он ничего не мог с этим поделать.

Ордой двигали ее примитивные желания. Козлоногое воинство оставляло за собой следы разорения, грабежами и пожарами прокладывая путь в самое сердце Сильвании, и Малагор не чувствовал нужды пресекать их низменные порывы, пока стадо двигалось в верном направлении.

То, что ждало в конце пути, даже для него оставалось загадкой. Он лишь понимал, что, хоть и был самым преданным из слуг Темных Богов, уже трижды не смог исполнить их волю. Трижды Архан Черный ускользнул от него. Малагор преследовал костяного человека по всему миру, через горы, леса, долины и обратно, но мертвец все время, все время сбегал. С каждой неудачей шепот богов становился громче, пока не начало казаться, что его мозг в гудевшем черепе вот-вот превратится в кашу. Но боги не наказали Малагора, хотя он боялся, что могли бы.

Темные Боги понимали: пусть он и являлся их верным чадом, его родичи таковыми не были. Те остались слишком буйными, чтобы отбросить низменные порывы, и слишком дикими, чтобы долго подчиняться. Неудачи преследовали Малагора не по его вине, а из-за несовершенства инструментов, которыми его одарили. Боги знали об этом и нашептывали ласковые слова, маня его в Сильванию. Когда он пригнал то, что осталось от орды после разгрома в Хельденхаме, к землям своего врага, все больше и больше зверолюдов начало выходить из лесов и подчиняться его воле. К тому времени, как он добрался до разрушенной костяной стены на северной границе Сильвании, гомон его стаи разносился на много лиг вокруг.

С его магией и грубой силой его последователей пройти дальше оказалось простым делом. Понукаемые Темными Богами, они хлынули в Сильванию подобно потопу. Теперь же, однако, животные желания его сторонников одерживали победу. Скольких бы Малагор ни убивал, он не мог восстановить порядок, и зверолюды по-прежнему гнались за летающим отродьем, которое несколько дней нападало на них.

Враг атаковал и отступал, уводя его стаю все дальше от истинной цели, играя на их кровожадности и глупости. Малагор не раз был близок к тому, чтобы убить вампира, но тот, почти такой же скользкий, как Архан, избегал открытого боя. Казалось, ему достаточно обагрить кровью фланги и, улизнув, просто скрыться с глаз.

Легко петляя между сплетавшимися деревьями, Малагор летел над своими воинами, и внутри него бурлило разочарование. Если бы он смог опередить их, то сумел бы увести. Однако надежда умерла, когда он вырвался из-за деревьев на открытое пространство и увидел то, что ждало его там.

Неровный круг камней цвета недавно пролитой крови был той силой, которую Малагор немедленно узнал, хотя никогда раньше их не видел. Над стеной щитов возвышались покрытые золотом штандарты, а воздух пропитало запахом пороха. Хлопая черными крыльями, Малагор поднялся выше и попытался понять, что же он видит.

Впереди шли тысячи гномов. Ничтожная армия по сравнению с его ордой, но и ее здесь не должно было оказаться, и уж точно гномы не должны были выстроиться для сражения. Смысл в происходящем отсутствовал. Почему появились коротышки? Это часть плана Темных Богов? Или что-то иное?

Малагор пытался разобраться, но тут услышал, как на опушку леса прорывается первый из его последователей. Огромный гор, вождь по имени Разбитый Нос, недоверчиво фыркнул, когда взгляд его водянистых желтых глаз уткнулся в стену щитов. Затем гор взревел и взметнул над головой топор. Малагор зарычал. Он должен остановить их. Если он снова потерпит неудачу, следующего шанса не будет.

— Нет, — взревел он, камнем падая с неба.

Рухнув на гора, он разбил тому череп набалдашником своего посоха. Точно дубиной, он размахнулся посохом и сбил с копыт другого зверолюда, который среди прочих выскочил из леса.

— Нет! Назад! Темные Боги велят вернуться!

Его крику ответил рев, и земля задрожала под ногами. Мгновение спустя огромный зверобык, выбегая из леса, топором разнес дерево в щепки. С красными от жажды крови глазами и слюной, капавшей из пасти, он ринулся вперед. Малагор взвыв от гнева, взлетел в небо, едва увернувшись от зверобыка, за которым помчались минотавры, кентавры и остальные зверолюды. Казалось, треснула какая-то огромная плотина, и поток шерсти и мускулов вырвался на свободу, стремясь перевернуть все на своем пути. Малагор мог только наблюдать, как его ничтожные родичи бросались на стену гномьих щитов, не обращая внимания ни на что, кроме собственного желания убивать, разрушать и пожирать то, что было перед ними. Он чувствовал, как на него обрушилось недовольство Темных Богов, и с придушенным рычанием бросился за своими последователями, стремясь шумом бойни заглушить голоса в голове.

Эльдира посмотрела в темное небо. Моррслиб и Маннслиб стали полными и омывали мир неприятным сиянием. Эльфийка откинулась в седле и прикоснулась к навершию рунного меча, висевшего в ножнах на ее бедре. Она безмолвно вознесла благодарственную молитву Тириону за все, чему тот ее научил. Эльдира использовала каждую толику мастерства и каждый известный ей трюк мечника за дни, прошедшие с момента, когда они наткнулись на останки Лейтдорфа, висевшие на дереве южнее выпотрошенных и зловонных руин, которые прежде были деревней Клодебейн.

При мысли о своем человеческом союзнике эльфийка ощутила укол печали. Она знала Лейтдорфа не долго и не слишком хорошо, но тот казался ей настолько славным, насколько вообще могут быть люди. Но он проявлял то же нетерпение и безрассудство, что неизменно проявляли они.

Гномов они тоже потеряли — воинство Унгрима не пришло на место встречи. Беланнаэр соткал заклятие прозорливости и обнаружил, что те столкнулись с самой большой ордой зверолюдов, какую Эльдира видела вдали от Пустошей. Она не могла сказать, радует или огорчает сложившаяся ситуация Элтариона. Тот не был дружен с гномами, но даже Страж Тор Ивресса понимал, что их почти безнадежные поиски сделались самоубийственными.

Тем не менее назад они не повернули. Войско Гонителей Бури пробилось сквозь все препоны, что расставил на их пути Маннфред фон Карштайн: рычавшие стаи мертвых волков, полчища упырей, визгливых призраков и рыцарей-вампиров, от которых разило мясницкой колодой. Многим из последних Эльдира самолично отсекла головы, включая особенно глупого, что осмелился биться с ней один на один.

Беланнаэр, ведомый безмолвной песней Алиатры, доставил их наконец туда, где должна была решиться судьба Вечного Дитяти, а возможно, и всего мира.

— Подумать только, все свелось к такому заурядному месту, — пробормотал Беланнаэр.

Маг стоял на краю косогора, глядя в колоссальный кратер, в центре которого располагалась их цель — девять огромных булыжников, выстроенных на нарыве из камня и земли. А вокруг, насколько хватало глаз, растянулась громадная и неподвижная армия мертвецов. Эльдира сомневалась, что даже с помощью людей и гномов они смогли бы победить такое войско.

— Ты предпочел бы Финувальскую равнину? — спросила Эльдира.

— По правде говоря, да, — ответил Беланнаэр. — Воздух здесь пропитан смертью. Это их место, не наше, и они превосходят не только числом.

— Тогда мы должны сражаться усерднее, — сказал Элтарион.

Он произнес первые слова за несколько дней. Он сидел на своем грифоне, зарывшись пальцами в густое оперение на шее животного. Элтарион наклонился вперед и тихо успокаивал норовистого зверя, который от нетерпения царапал твердую землю. Лицо Стража выражало так мало, что с таким же успехом могло быть маской.

Эльдира подумала, что где-то в глубине за всем этим бесстрастием Мрачный винит себя в смерти Лейтдорфа. Человек не единожды пытался убедить Элтариона двигаться поскорее, но каждый раз получал резкий отказ. Элтарион считал, что не скорость гарантирует им путь, свободный от вероятных врагов.

Он отослал Эльдиру зачистить дюжины разрушенных дворцов, заброшенных деревень и древних гробниц. И с каждым днем Лейтдорф становился все более нетерпеливым, пока наконец не оставил попытки ускорить союзников и не двинулся вперед, навстречу собственной смерти. Так или иначе, Элтарион ничего не говорил. Он не выказал никаких чувств, когда обнаружили тело Лейтдорфа, и с тех пор не упоминал его имя.

Если у Элтариона и нашелся бы порок, то им стало бы высокомерие, достаточное, чтобы полагать, что мир балансирует на плечах Стража Top Ивресса. Эльдира постоянно гадала, не было ли это странное высокомерие общим для него, Тириона и Теклиса. Герои все время считали, что от их ошибки мир содрогнется. Впрочем, учитывая увиденное совсем недавно, возможно, считали небезосновательно.

— Тогда, наверное, пришла пора рассказать остальным, за что мы сражаемся, — мягко предложила она.

Глаза Беланнаэра расширились. А Элтарион на нее и не взглянул. Никто, кроме них троих не знал, кого именно они пытались спасти. Они скрывали правду и от своих родичей, и от людей, и от гномов, боясь того, что могло случиться, если все обнаружится. Несколько долгих мгновений Эльдире казалось, что Элтарион откажет.

Затем, он ссутулился, словно на него свалился какой-то тяжелый груз, и ответил:

— Да.

И рассказал. Приняв решение, Элтарион уже не сомневался. Эльдира, сидя на коне, смотрела, как воины Тиранока и Ивресса собрались на краю воронки, а Элтарион, поднявшись на стременах, обратился к ним. Он говорил долго и тихо, с намеренной прямотой. Высокопарным речам здесь не было места, только простой, неприкрашенной правде.

Эльдира безмолвно наблюдала, гадая, каким окажется итог. Она не боялась признавать, по крайней мере наедине с самой собой, что ултуанцы любят правду не больше, чем их темные родственники. Мир плыл по морю тихой лжи, а правда была неприятной отмелью, которой лучше сторониться.

Элтарион закончил.

Какое-то время собравшиеся походили на статуи. Затем один из воинов, по покрою одежд под доспехами — дворянин из Селедина, коснулся плоской стороной изогнутого клинка кирасы в древнем ивресском приветствии.

— , — произнес он. — Смертью своею мы служим.

Эльдира наблюдала, как все воины по очереди повторяли слова приветствия. Элтарион смотрел, будто не зная, как поступить. Она подъехала ближе и, присоединившись к нему, вынула из ножен клинок. Эльдира прижала меч к груди и взглянула на Элтариона.

— Ты слышал их, Мрачный, — сказала она.

Легкий намек на что-то схожее с улыбкой мелькнул на его лице.

— Да. Слышал.

Он вынул собственный меч и прижал его к кирасе, натягивая поводья Бурекрылого. Грифон, который не упускал случая расправить крылья, с раскатистым криком царапнул когтями по воздуху.

— , — прокричал Элтарион. — За Ивресс! За Тиранок! И за Алиатру! Принесем свет в это темное место!

Он развернул Бурекрылого, и огромный зверь взлетел с пронзительным ревом.

С таким же оглушительным грохотом армия Гонителей Бури выдвинулась на войну.

— Зубы Усириана, взгляните-ка на этих, — прошипел Маннфред и рассмеялся, разводя руками. — Смотрите, мои тамплиеры! Взгляните на гордость Ултуана и знайте, что мы подошли к концу нашей великой игры. Враги разогнаны и разбиты, и остался только этот последний, глубокий вздох.

Несмотря на браваду, Маннфред узнал воина, возглавлявшего эльфов. Элтарион Мрачный, с которым он столкнулся в битве под Нагашиззаром два года назад. Из всех воинов Ултуана лишь Тирион тревожил его сильнее.

Маннфред и тамплиеры Дракенхофа — пешие и верховые — укрылись рядом с Девятью Демонами. Древние камни стояли на вершине голого холма, возвышаясь над Долиной Печалей. На холме ничего не росло, и даже сырая, темная почва выглядела так, будто из нее высосали всю жизнь. У подножия каждого камня была размешена одна из девяти Книг Нагаша, и Архан Черный ходил между ними, пробуждая силу зловещих фолиантов легкими прикосновениями Алаканаша, посоха Бессмертного Царя.

Пленников, сломленных и ничего не понимавших, собрали среди камней. Все, кроме Фолькмара, находились без сознания, Архан настоял, чтобы старика пробудили перед тем, что надвигалось. Маннфред был только рад согласиться с этим требованием. Он отвернулся от приближавшихся врагов и подошел к тому месту, где пара умертвий удерживала Фолькмара. Тот едва слышно выругался и вяло дернулся к вампиру. Маннфред поймал его за подбородок и наклонился ближе:

— Слишком поздно спасать тебя, старик. Жар черного солнца обрушивается на тебя, и конец всего закипает в твоей крови. Чувствуешь?

— Я чувствую только презрение, вампир, — прохрипел Фолькмар.

— Уверяю, это взаимно.

Маннфред посмотрел мимо Фолькмара. Алый свет начал пульсировать в глубине камней, и вампира на мгновение охватила неуверенность. Теперь, когда момент настал, хватит ли у него смелости им воспользоваться? Маннфред встряхнулся и посмотрел на Архана. Лич стоял перед огромным котлом в центре каменного круга. Рядом с ним умертвия держали остальные артефакты: Корону Колдовства, Коготь Нагаша, Гибельный Клинок и Черные Доспехи.

— Ну что, лич? Ты готов начать? — спросил Маннфред.

Да.

Архан отложил посох и поднял первую жертву за покрытое щетиной горло. Ульриканин шевельнулся, но был слишком слаб, чтобы сделать что-то еще. Архан вынул нож и потащил жреца к котлу.

Не беспокой меня, вампир. Мне нужно полностью сосредоточиться.

Маннфред собирался ответить, но рев рогов заставил его обернуться. Эльфы ударили, точно молния с темного неба, напевая странную, грустную песню. Они глубоко ворвались в ряды разлагающихся мертвецов. Превосходно обработанная сталь сверкала в гибельном свете, исходившем от Девяти Демонов. Эльфийские маги во главе с одним из них в пронзительно синих одеждах, который проплыл сквозь поле боя верхом на потоке камней, вызвали в иссохших травах губительные превращения, заставившие долину злобно задрожать. Корни, шипы и ветви принялись хватать и рвать мертвецов.

Воля Маннфреда подстегнула его армию, направив ее на захватчиков. Смрадные ряды сомкнулись вокруг эльфов, заперев их в бурлившей мертвыми клетке. Гниющие когти вырвались из болотистой почвы, хватая сапоги и поножи, удерживая эльфов на месте, пока ржавые мечи и сломанные копья собирали кровавый урожай. Маннфред взмахнул рукой:

— Вороний Демон! Созывай свой народ на войну!

Эрикан запрокинул голову и испустил жуткий вопль, который отразился от камней и задрожал в воздухе. Когда его крик поглотил грохот сражения, чудовищные вурдалаки, крупнее сородичей и шире огров, бросились в бой, топча мертвых в стремлении схватиться с живыми. Звенели тетивы, копья мчались вперед, пронзая многих чудищ, но не всех. Ядовитые когти тварей разрывали серебряные кольчуги и плоть, и эльфы с криками гибли.

Маннфред обернулся: левый фланг его армии пробили закованные в доспехи кони и быстрые колесницы. Эльфийские всадники с боевыми кличами проносились над мертвецами, круша старые кости. Грозовой разряд стер скелеты в пыль, а древние умертвия разорвал на части и освободил от вечной службы. Маннфред выругался.

— Ничего не поделаешь, — произнес граф Никтолос, он вынул клинок и взглянул на Маннфреда. — Теперь вступаем мы?

— Не все, — ответил Маннфред и посмотрел на Элизу. — Стереги лича, — сказал он тихо, чтобы только она могла услышать. — Архан предаст, когда наступит одиннадцатый час. Если попытается что-нибудь сделать, срази его.

— Не волнуйтесь, кузен. — Элиза отбросила с лица непослушный алый локон. — Так или иначе, этот день будет нашим.

— Хорошо.

Маннфред запрыгнул в седло своего лишенного плоти скакуна и оглядел весь цвет тамплиеров Дракенхофа. Какая-то волна наполнила его. Слабый назвал бы это гордостью. Величайшая армия Сильвании, костяк всего того, что он построил. Им впору стать клинком, который принесет ему окончательную победу.

— Знайте, воины мои, что сегодня первый день оставшейся вечности. Сегодня день, когда мы вытащим новый мир, кричащий и окровавленный, из чрева старого. Вашу преданность не забудут. О вашем героизме будут помнить до конца. Скачите, — крикнул он. — Скачите ради гибели живых и славы мертвых! — Он выхватил клинок и взмахнул им. — Вперед!

И рыцари поскакали. Кошмары, в глазах которых отражалась преисподняя, фыркали и визжали, копыта цвета ночи рвали дерн, стена закованной в черные латы смерти опускалась на долину. На скаку Маннфред пытался собрать потоки окружавшей его магии для заклинания, но те, словно упрямясь, уворачивались от его рук. Он сразу понял, что не одна только непостоянная природа ветров магии мешала ему соткать заклинания. Его взгляд обратился к далекой фигуре эльфийского чародея на верхушке каменного потока, и Маннфред зарычал. Слишком большое расстояние разделяло их, чтобы он сам мог справиться с этим существом, но разве не фон Карштайн повелевает каждым мертвецом?

Маннфред отклонился назад и издал гортанный вой, воздух над ним внезапно наполнился рваным очертаниями духов и призраков. Бесплотная армия помчалась к каменному потоку. Она грязной волной захлестнула стражу из Мастеров Меча, холодные пальцы потянулись к магу. Тот взмахнул руками, и во все стороны с ревом хлынуло очищающее пламя. Оно не трогало живых, но полностью уничтожало мертвых. Духи взрывались клубами пепла, а зомби пылали, точно факелы. Вскоре эльфов окружало кольцо упавших почерневших тел.

Маннфред рассмеялся, несмотря на то, что его приспешники не смогли убить эльфа. Своей цели они послужили — перехитрили мага. Вынужденный заботиться о собственной защите, он слабее отражал чары Маннфреда. Тот воспользовался моментом и, понукая скакуна, взмахом меча вырезал в воздухе устрашающий символ. По всему полю боя начали оживать недавно умершие. Какие бы потери ни понесла армия вампира, в считаные минуты она будет восполнена.

И все же Маннфред чувствовал, как маг пытается обратить его колдовство. Вампир скрежетал зубами и понукал скакуна. Он воздел клинок, и позади прозвучал пронзительный рев рога. Тамплиеры Дракенхофа со сверхъестественной выучкой выстроились вокруг командира. Пришло время разобраться с самим колдуном. Маннфред рубанул клинком воздух.

Тамплиеры, все, как один, бросились в атаку.

Архан не удосужился попрощаться с Маннфредом. Лича битва не касалась. Он вылил кровь еще одной жертвы в котел и задумался о грядущем. Архан не знал, что ждет его после возвращения Нагаша, но, чем бы это ни было, он не боялся. Отбросив мертвое тело в сторону, лич выбирал следующую жертву.

За спиной с тихим звуком вампирша вынула ножен хаудеген. Архан услышал, но не обернулся.

Думаешь, он поблагодарит тебя, женщина?

В этом был мрачный юмор — постоянно готовый к предательству Маннфред оставил стеречь Архана наименее достойного доверия члена своей свиты.

— В данный момент меня мало волнует, что сделает или не сделает Маннфред, лич, — ответила Элиза.

Шпоры на ее сапогах негромко звенели, пока она шагала к нему, держа клинок на отлете. Она переступила через разбросанные трупы предыдущих жертв: шалльянки, ульриканина, ранальдита. Архан поднял последнего из приготовленных для ритуала над кипевшим котлом, приставив нож к горлу юноши с мертвыми глазами.

— , — сказал Архан, проводя ножом по плоти пленника.

Молодой жрец Морра издал булькающий стон, когда его кровь присоединилась к крови остальных, бурлившей в чреве котла. Убедившись, что тело опустело, Архан, стараясь не забрызгаться, позволил ему упасть. Коснись его хотя бы крошечная капля крови, последствия были бы гибельными.

Элиза остановилась.

— Эрикан поблагодарит меня, когда придет в себя. Тоска — лишь мимолетное безумие, изъян его происхождения. Я излечу его, когда безумие останется позади, и заставлю Вороньего Демона осознать свое место.

Как это по-женски — думать, что только она знает, что лучше для мужчины,

— Как это по-мужски — думать, что женщина не знает, что для него лучше, — сказала Элиза. — Ты попытаешься остановить меня, старый мешок с костями, или с тебя хватит наблюдать, как я раньше времени завершу твой план?

Она приставила клинок к шее Моргианы. Глаза Феи-чаровницы вспыхнули, она откинула голову назад.

— Сделай это, — прохрипела она. — Убей меня, пока не стало слишком поздно.

— Заткнись, — зарычала Элиза. Не дрогнув, она встретилась взглядом с Арханом. — Ну, лич... Испытай свои силы, если хочешь. Второго шанса у тебя не будет.

Сделай это, и обречешь мир на безумие и разорениеЕсли Нагаш не поднимется, мир сгорит. И вы сгорите вместе с ним, какие бы интриги ни замышляли, какие бы планы ни строили.

— А если он поднимется, что тогда? Рабство и возможное забвение? Нет, я этого не приму, — отозвалась Элиза. — Лучше сгореть в огне, чем терпеть судьбу марионетки.

Судьба — насмешницаТак мне когда-то говорила одна женщина. Как и ты, она отказалась подчиниться Нагашу. Сказала мне, что нет никакой данности, кроме той, которую сам себе создаешь. До сих пор не знаю, была она права или нет.Нагаш восстанет. Мир содрогнется. Но завтра все равно взойдет солнце. Сильвания все еще будет на месте, и Бретонния тоже. Но если он не поднимется, солнце погаснет, а Сильванию поглотит огонь, кровь и Хаос. Это моя данность.А это твоя.

Элиза с подозрением посмотрела на него, а затем оглянулась в том направлении, которое он показывал. Битва превратилась в вихрь кровавой бойни: два строя рыцарей врезались друг в друга, и свои вечные жизни теряли и эльфы, и вампиры.

— Не вижу, что... — начала она.

ТамВороний Демон в одиночку дерется с героиней Ултуана. С женщиной, которая сражалась с демонами и существами похуже любого кровопийцы, желающего покончить с собой.

Элиза обернулась к личу, ее глаза превратились в две алые прорези.

— Ты лжешь, — прошипела она. — Ни один эльф не сможет его убить. Я сама его тренировала. Он владеет клинком лучше всех в ордене.

Думаешь, он победит? Или она отсечет ему голову, как уже отсекла тем, кто бился рядом с ним. Будет ли твой принц-людоед сражаться один... или ты придешь к нему на помощь в самый последний раз?

— Умрет, значит, умрет, — прорычала вампирша.

Почему же ты колеблешься?

Прежде чем Элиза что-нибудь сделала, лич уже знал, как она поступит. Он видел похожие взгляды раньше, в других местах и в другое время. Некоторые люди обладали духом, чья прагматичная безжалостность превосходила даже злобу Нагаша. Вампиры часто обретали это качество, если проживали достаточно долго. Стремление добиться целей любой ценой. Они лгали сами себе, превращая подобную одержимость в свое право.

Но не все могли зайти так далеко.

Некоторые добирались до края моря ночного мрака, а потом поворачивали назад.

Элиза опустила меч, развернулась и побежала прочь, в сторону битвы.

Поторопись, маленькая вампирша,Вот наконец и пришло время, Моргиана.

— Знаешь, а она была права... Лучше огонь, чем пыль, — прошептала та, закрыв глаза. — Лучше смерть, чем то, что грядет.

Так и произойдет, клянусь тебе. Твой дух не восстанет ни по его приказу, ни по моему,Ты умрешь и больше не будешь страдать.

— Обещаешь?

Архан задумался. Затем кивнул:

Обещаю.

— Почему?

Кажется, во мне еще осталось совсем немного сострадания

Моргиана улыбалась, когда Архан перерезал ей горло.

Темное небо над головой сделалось зловещим, отовсюду начали стягиваться странные облака. Визжавшие духи метались рядом с каменным кругом. Ветер выл умирающим зверем. Отвернувшись от тела Моргианы, Архан взмахнул рукой, и его сила подняла Фолькмара на ноги.

— Делай, что хочешь, мертвец, но Зигмар тебя в конце концов заполучит, — выплюнул старик. — Твои кости расколются под его молотом, а пыль, в которую он тебя превратит, рассеется по ветру.

Уверен, что так и будетЗнаешь, ты рожден для этого мгновения. Все дела твои, вся твоя жизнь стали фундаментом для него. Кровь, что течет в твоих венах, такая же, как кровь твоего бога. Кровь того, кто уничтожил Нагаша и направил мир по его нынешнему пути.

Глаза Фолькмара расширились. Архан взмахнул рукой, и умертвия начали надевать на старика Черные Доспехи. Фолькмар сопротивлялся, крича и ругаясь, но был слишком слаб, чтобы вырваться из хватки пленителей. Он призывал проклятия своего бога на голову Архана. Лич в ожидании поднял взгляд. Самое время чарам Маннфреда наконец разрушиться. Будь это история для детей, так бы и произошло. Но ничего не случилось, и Архан вновь посмотрел на Фолькмара.

Ничего. Я бы сказал, достаточно подтверждений того, что судьба всех нас держит в когтях. Как всегда и было задумано. Этот момент — отголосок обещания, мысли, брошенной вперед на тысячу тысяч лет. И мы все должны отыграть свои роли.

Затянулась последняя застежка, и доспехи были скреплены. Фолькмар поник под их тяжестью, стоило только умертвиям отступить. Архан взмахнул рукой, и груда железных цепей, отброшенных после убийства узников, по его команде взметнулась, звеня и дребезжа. Цепи ринулись вперед, поймали Фолькмара, связали его и вновь подняли на ноги. Архан указал на котел, и цепи понеслись по воздуху, увлекая за собой Фолькмара. Когда они опустили его ногами в котел, Архан с благоговением поднял Корону Колдовства и возложил ее на окровавленное чело старика.

Фолькмар застонал, глаза его закатились. Архан услышал шепот короны, когда в голове старика зазвучал голос Нагаша. Архан достал Алаканаш и начал напевать монотонные слова ритуала вызова и пробуждения.

Элиза мчалась через поле боя быстрее любого черного коня из конюшен Дракенхофа. Взмахами клинка она разрубала всех живых и мертвых, что пытались преградить ей путь. Эрикан был с тамплиерами. Прежде чем попытаться остановить ритуал, она видела, как они ринулись в атаку и то, что эльфы встретили их на полном скаку. Теперь центр долины превратился в бурлившую свалку кричавших лошадей, расколотых щитов и падавших тел.

Элиза бросилась в схватку, ее клинок забрал жизнь эльфийского рыцаря, что вырос перед ней. Она видела знамя Дракенхофа, развевавшееся на колдовском ветру, и понимала, что Маннфред был именно там, а раз Маннфред был именно там, то рядом находился и Эрикан с остальными членами внутреннего круга.

Через мгновение она разглядела Никтолоса, сражавшегося с эльфийским рыцарем. Огромные челюсти вампира разинулись от хохота. Никтус проносился по воздуху на кожаных крыльях, выдергивая из седел врагов и бросая их, искалеченных и изломанных, на землю. А под знаменем, спина к спине, сражались Маннфред и Эрикан. Но в тот миг, когда она их заметила, вспыхнул мучительный свет, и тамплиер Дракенхофа, державший знамя, упал. Свет исходил от меча в руках у эльфийки. Пока падало знамя, она подпрыгнула высоко в воздух, обеими ладонями сжимая рукоять клинка.

Маннфред стал оборачиваться, но слишком медленно. Сверкающий меч устремился вниз, опаляя воздух белизной. И тут появился Эрикан и парировал удар. Они с эльфийкой сцепились в поединке, их клинки звенели, соприкасаясь друг с другом. В голове Элизы же звенели слова Архана, пока она пробивалась к ним сквозь давку битвы.

В тот момент ничто иное не имело значения. Все ее надежды, мечты и помыслы превратились в огарки и пепел, съеденные пламенем, которое гнало ее к тому, кого она любила. Да, это была любовь, хотя и выстроенная на ненависти, крови и обмане. Возможно, только такой вид любви и могли испытывать существа, подобные им. Из любви она замыслила вернуть его единственным известным ей способом — показав, что он все еще нуждается в ней, что он ей принадлежит. И потерпела неудачу. Все ее хитрости и обманы лишь сильнее отдалили его от нее, толкнули вперед по опасному пути.

Она ударила эльфа по коленям и зарубила. Освобождая клинок, Элиза увидела, что Эрикан потерял меч и схватил знамя Дракенхофа, чтобы отбиться от соперницы. Эльфийка рассекла древко, когда Эрикан попытался блокировать ее удар. Меч зацепил кирасу вампира, и тот упал.

— Нет! — взвыла Элиза.

Она бросилась к эльфийке, ее стройная фигура двигалась, точно ртуть. Эльфийка прижала Эрикана к земле и занесла клинок. Элиза перехватила удар и отбросила женщину назад.

— Он мой, — прорычала вампирша, выставив вперед меч.

Она взглянула на Эрикана. Его глаза были закрыты, а кираса разорвана ударом, сбившим его с ног. Из-под доспехов хлестала темная кровь, Эрикан лежал, обмякший и недвижимый. Элиза снова обратила внимание на противницу, когда эльфийка рявкнула ей что-то на своем родном языке.

Элиза изучала ее, оценивая. Потрепанные доспехи, порванная и заляпанная одежда. Но лицо оставалось спокойным, без следа усталости или страха. Рука крепко держала меч. Эльфийка сделала плавный выпад, и Элизе оказалось нелегко парировать удар. Они закружились, прощупывая друг друга.

Мгновение спустя они столкнулись, словно львицы, бьющиеся за добычу. Обнаружилось, что эльфийка на удивление сильна и более жестока, чем ожидала Элиза. Даже Цикатрица не была столь свирепой. Вампирше пришлось шаг за шагом отходить.

Что-то зацепило ее ступню, и она поскользнулась. Еe ноги запутались в обрывках знамени Дракенхофа, и она едва не рассмеялась над такой нелепостью. Элиза упала, и хаудеген выскочил из ее руки. Эльфийка, взметнув клинок, бросилась вперед.

И тут что-то темное поднялось позади и с ревом врезалось в ее тело, повалив на землю. Элиза вскочила на ноги и схватила оружие. В шею эльфийки клыками впился Эрикан, вырвал меч из ее руки и отбросил в сторону. Та закричала и сдернула с пояса кинжал. Лезвие вонзилось в грудь вампира, и он пошатнулся, хватаясь за рукоять. Эльфийка опустилась на одно колено и прижала пальцы к горлу. С потускневшими от боли глазами она пыталась нащупать свой меч. Элиза наступила на него и приставила острие собственного оружия к шее эльфийки. Она напряглась, готовая вонзить клинок.

Где-то позади них Элиза услышала чудовищный шум, земля задрожала. Вампирша почувствовала, как ее захлестнуло огромной волной магии. Затем что-то упало рядом с ней. Она посмотрела вниз и увидела почерневший труп в обгоревших лохмотьях, оставшихся от синих одежд.

— Благодарю, милая кузина. Ты дала мне передышку, чтобы я разделался с этим надоедливым магом, — раздался за спиной голос Маннфреда.

— Мгновение, и я добавлю к твоему счету еще одну, — прорычала та.

Она собралась ударить, но почувствовала на плече руку Маннфреда.

— Нет, по-моему, не стоит. У нее есть характер. Большинство эльфов — не более чем дрожащие сгустки тщеславия и хрупкого эго, но в этой чувствуется что-то... дикое, полагаю, — промурлыкал Маннфред. — Она убила нескольких тамплиеров и едва не избавилась от вас обоих.

Он шагнул вперед и раздавил обугленный череп мертвого мага. Когда эльфийка попыталась встать на ноги, Маннфред швырнул ее на землю. Она не поднялась. Вампир посмотрел на Элизу:

— Я оставляю ее на твое попечение, милая кузина. Вы с Вороньим Демоном можете закончить то, что начали. И будь нежна, умоляю тебя.

Мгновение спустя его улыбка растаяла. Лицо исказилось в панике, и он схватился за голову. Элиза ощутила в собственной голове что-то вроде жужжания осы, но, едва прозвучав, оно исчезло.

— Что это было? — охнула она.

— Нагаш, — прорычал Маннфред.

Он рванул мимо них и побежал к Девяти Демонам. Его костяной жеребец появился словно из ниоткуда и поскакал рядом с хозяином. Не замедляя шаг, Маннфред протянул руку и вскочил в седло. Элиза проследила за ним глазами, а потом повернулась к Эрикану. К ним присоединились граф Никтолос и Никтус. Оба вампира выглядели так, будто прошли через море крови, и первый вырвал кинжал из груди Эрикана.

— Едва не задело сердце. Если не имя, то удача фон Карштайнов при нем, — усмехнулся он.

— Он будет жить, дитя мое, — утешительно проворковал Никтус. — Крепкий орешек твой принц-упырь.

Элиза опустилась рядом с Эриканом и погладила его по щеке. Тот посмотрел на нее.

— П-почему ты пришла за мной? — прохрипел он.

— Глупый, — ласково произнесла она. — Никому меня не покинуть. Особенно тебе.

Она наклонилась и поцеловала его, ощутив вкус его крови и крови эльфийки. Элиза села на корточки и, заправив за ухо прядь волос, оглянулась на Девять Демонов. Ветры вокруг камней достигли воющего крещендо, а сами камни ослепительно сияли. Что бы там ни происходило, Элизе слишком поздно было что-либо предпринимать. Теперь дело за Маннфредом. Она снова посмотрела на Эрикана и грустно улыбнулась.

— Свободу переоценивают, любовь моя, — сказала она и еще раз его поцеловала.

Оскалив клыки, Маннфред бешено мчал к Девяти Демонам. Элиза подвела его. Позже он накажет ее — ее и ее питомца. Но сейчас нужно было добраться до каменного круга, прежде чем Архан завершит ритуал. Нагашу нельзя позволить беспрепятственно вернуться.

Маннфред так сосредоточился на своей цели, что не заметил накрывшую его тень. Мгновение спустя его пронзила боль, огромные когти пробили доспехи. Маннфред бросился вперед, перемахнул через шею своего коня и сильно ударился о землю. Пока он катился по твердой почве, его скакун распадался на части, осыпая вампира костями и кусками плоти. Когда пыль рассеялась, Маннфред увидел, как проклятый грифон Элтариона устремляется к нему, словно огромная пятнистая хищная птица. Резкий крик зверя отозвался в черепе вампира, он уже выхватывал меч из ножен, когда эльфийское копье полетело в его сердце.

Маннфред зарычал и пригнулся. Острие копья скользнуло по наплечнику и разорвало плащ. Он ринулся вверх, чтобы встретить грифона на спуске. Клинок вонзился в мохнатую грудь, и огромный зверь завизжал от муки. Он отпрянул, сбив вампира молотившими лапами, и рухнул на землю прямо у подножия склона, на котором стояли Девять Демонов.

Маннфред с окровавленным лицом вскочил на ноги и устремился к упавшему животному. Едва он добрался до существа, поднялся Элтарион, потрепанный, но не сломленный. Он бросил единственный непостижимый взгляд на сраженного зверя, а затем вытянул клинок в сторону Маннфреда.

— Ты у меня на пути, — сказал он.

Маннфред усмехнулся:

— Так и есть, эльф.

Элтарион шагнул вперед:

— Сегодня у меня нет на тебя времени, чудовище. Тебе лучше уйти и дожить до следующего дня.

— Найди время, — сплюнул Маннфред.

Высокомерие этого создания соперничало с его собственным, и вампир обнаружил, что его уязвила бескрайняя наглость эльфа. Как они вообще посмели вторгнуться на его земли и относиться к нему как к чему-то незначительному! Когда эльф направился к Девяти Демонам, Маннфред загородил ему дорогу.

Два клинка — один выкованный величайшими мастерами давно погибшей империи, другой — самой могущественной цивилизацией, когда-либо существовавшей на белом краю мира, — соединились со звуком, похожим на рев тигров. Маннфред шагнул вперед и пронзительно закричал. С его губ невольно сорвался боевой клич, которого мир не слышал целую вечность. Элтарион не издал ни звука, и его лицо не выдало ни малейшего усилия, когда он встретил и заблокировал выпад вампира.

Маннфред двигался быстрее, чем за все прожитые столетия. Быстрее, чем мог уследить человеческий глаз, так быстро, что от скорости его тело смазывалось. Тем не менее Элтарион отражал все удары с грацией, которая колола Маннфреду глаза Все, кроме одного. Маннфред довольно зашипел, когда острие его клинка скользнуло по руке эльфа, с легкостью разрезав доспехи и ткань и ужалив плоть. Элтарион покачнулся, и второй удар пришелся ему в бок, распоров кирасу. Маннфред рассмеялся, когда его ноздри наполнил сладкий запах эльфийской крови.

— Смерть, воин… Смерть — все, что ты найдешь здесь. Смерть, а после вечное рабство. — Он кружил вокруг Элтариона и продолжал насмехаться: — Думаю, ты станешь моим телохранителем. Благодаря тебе у меня их не хватает. Ты этого хочешь, эльф? Я позволю твоей изувеченной оболочке возглавить мои легионы, когда сожгу прекрасные белые башни твоего народа и заберу его в рабство.

Он надеялся рассердить эльфа. Заставить его атаковать, не заботясь о собственном благополучии. Вместо этого эльф шел на него со спокойной аккуратностью. Он отразил следующий выпад Маннфреда, и лезвие его клинка едва не разрезало вампиру горло. Элтарион сражался с точностью механизма, каждый удар был рассчитан на максимальный эффект и минимальное усилие. Если бы Маннфред внезапно не оказался в обороне, его бы это впечатлило.

Пока они обменивались ударами, тот понял, что впервые за долгое время сражался с не менее искусным бойцом. Слишком много лет он полагался на старые навыки и грубую силу, но здесь наконец перед ним оказался противник, которого было непросто превзойти.

Удар Элтариона пробил Маннфреду кирасу и рассек плоть. Второй удар с точностью молотка разнес предплечье, раздробив кости и разрезав мускулы. Конечность повисла на единственной агонизирующей нити мышц. Маннфред взвыл и попятился, схватившись за раненую руку, его меч лежал, позабытый, в пыли. Мир завращался, и вампир увидел, как все его надежды и мечты превращаются в пепел.

— Нет, — прошипел он. — Нет! Я сражался слишком долго и слишком тяжко, чтобы сейчас меня победил ты!

Он взревел и вытянул здоровую руку. Смертоносная магия свилась в воздухе перед безжалостно наступавшим эльфом, превратившись в секстет из черных мечей. Элтарион уклонялся от клинков, отражая каждый их удар.

Маннфред, притаившись на склоне, смотрел, как эльф прорубал себе путь. Темные мечи играли роль лишь отвлекающего маневра. Через несколько мгновений они исчезнут, и Элтарион сможет снова атаковать. И в эти несколько мгновений вампиру нужно было действовать. Не обращая внимания на боль в искалеченной руке, Маннфред призвал силу, чтобы выпустить заряд сырой искажающей магии. На нетвердых ногах он поднялся, границы его мира сузились до изящной фигуры Элтариона. Если он может убить эльфа, он это сделает. Маннфред протянул руку, черный свет, потрескивая, потек вдоль предплечья к скрюченным пальцам. Но, прежде чем вампир успел выпустить заклинание, он услышал гортанный рык. Сильное тело ринулось через склон, оставляя за собой кровь и перья. Клюв грифона сомкнулся на вытянутой руке Маннфреда, когти врезались в грудь и бедро. Вес чудовища опрокинул его на землю, и вампир закричал. Заклинание поразило и убило тварь, но это не утешало.

— Нет! Проклятье, нет! — завопил Маннфред, умоляя судьбу и пытаясь вырваться из когтей и клюва мертвого животного. — Нет! Не сейчас! Элтарион, сражайся со мной, чтоб тебя! — вскрикнул он, когда эльф начал подниматься по склону, бросив всего один взгляд назад. — Элтарион, — взвыл Маннфред, извиваясь под трупом грифона.

Эльф шел к камням и, казалось, с каждым шагом набирался сил. Когда он достиг цели, между Девятью Демонами появилось потрескивающее сияние. Маннфред слабо захихикал. Ну, конечно, Архан наложил какое-то защитное заклинание!

Его смех оборвался, когда Элтарион, обхватив меч обеими руками, вонзил его в колдовской барьер. Магия трещала и плевалась, извиваясь вокруг лезвия, словно от боли. Руны на эльфийском клинке засияли алым, точно угли, а затем Элтарион прорвался в кольцо Девяти Демонов.

С неистовым рыком Маннфред выбрался из-под мертвого грифона, лишившись больше плоти и крови, чем ему хотелось думать. Истекая кровью, он поплелся за эльфом и, рванув из последних сил, бросился в проделанную брешь.

Но слишком медленно. Маннфред ударился о барьер и отлетел от него. Рыдавшие духи кружили вокруг него, пока вампир колотил о преграду заживавшими кулаками. Он видел, как Элтарион отбросил дымившийся и расплавленный клинок.

Архан стоял перед котлом спиной к эльфу, намотав на руку золотые локоны Вечного Дитяти и держа ее голову и торс над краем посудины. Нож в другой его руке был готов перерезать ей горло, как и остальным жертвам. Посреди котла в паутине цепей висел Фолькмар.

Элтарион рванулся вперед с ревом, достойным его убитого грифона. Архан выпустил пленницу и развернулся. Элтарион обрушился на него, его руки сомкнулись на костяной шее лича. Архан впился в эльфа взглядом.

Отпусти меня, воин.

Элтарион ударил лича спиной о стенку котла, словно желая разбить надвое.

Ладно. У меня больше нет времени на милосердие.

Архан обхватил запястья эльфа. Тотчас же облако ржавчины поднялось от наручей Элтариона. Пока Маннфред смотрел, проклятие старения поглотило эльфа. Оно уверенно струилось по металлу и плоти, скручивая и разрушая доспехи и иссушая тело. Волосы эльфа побелели, стали ломкими, а кожа сделалась пергаментной, но он не отпускал Архана. До последнего мига Элтарион не отводил от лича взгляд.

Затем с едва слышным вздохом Элтарион Мрачный, Страж Тор Ивресса, разлетелся облаком пыли.

Архан отшатнулся, огни в его глазницах вспыхнули чем-то похожим на сожаление. Маннфред снова принялся стучать по барьеру, а лич повернулся обратно и рывком поднял Алиатру на ноги. Архан извлек кинжал.

— Мой отец уничтожит тебя, лич, — произнесла эльфийка.

Маннфред поразился. В ее голосе не было страха, лишь смирение.

Твой отец уже мертв, дитя. Мои союзники позаботились об этом.

— Союзники? Какие союзники? — закричал Маннфред. — Архан, впусти меня!

Архан не обратил на него внимания. Лич смотрел на Алиатру, когда та сказала:

— При всей своей силе ты ничего не знаешь.

Посмотрим,Прекрати биться о мой барьер, вампир. Это начинает раздражать.

— Впусти меня, глупец, — зарычал Маннфред.

Его разум прощупывал чары, которые защищали камни, пытаясь найти слабое место. Он должен был туда попасть.

Зачем? Чтобы ты попытался разрушить этот момент ради собственных целей? Нет, думаю, не стоит. Ты сыграл свою роль, вампир, и сыграл превосходно. Не разрушай все мелким фиглярством.

Архан потащил Алиатру к котлу. Некоторое время она боролась, затем прижала ладони к груди лича. Архан вскинул руку, и тут внезапно вспыхнул мучительно яркий свет. Он отшатнулся, словно обжегшись, и толкнул эльфийку к котлу.

Что ты наделала, ведьма?

— Узнаешь, — ответила та.

Архан колебался, глядя на нее. Затем, сухо захрипев от гнева, перерезал ей горло.

Едва кровь эльфийки полилась в бурливший котел, Архан начал говорить. От черного отголоска его слов воздух извивался и содрогался, точно в страхе. Маннфред снова принялся колотить по защитному барьеру, осыпая проклятьями не обращавшего на него внимания лича, который продолжал петь.

Маннфред с нараставшим отчаянием наблюдал, как Архан приставил нож к запястью Фолькмара и одним ловким движением отрезал ему руку. Старик кричал и извивался в цепях. Архан, по-прежнему продолжая петь, поднял Коготь Нагаша и с силой прижал его к пульсировавшей культе Верховного Теогониста.

Крики Фолькмара становились все громче и громче, свивались в измученном воздухе и смешивались с неприятным отголоском песни Архана. Лич отступил назад и схватил Алаканаш. Он высоко поднял посох, и завитки темной магии вырвались из обрубка под Когтем. Завитки обвивали руку Фолькмара и проникали в измученную плоть. Старик кричал и бился в цепях, содрогаясь от муки, которую даже Маннфред не мог себе представить.

Вампир не получал удовольствия от страданий Фолькмара, хотя при других обстоятельствах и мог бы. Маннфред осел, ощутив внезапную усталость, а вокруг продолжали разрастаться завитки чар. Они хлестали, закручивались и охватывали все тело Фолькмара, проникая в него и оставляя после себя лишь перерожденную массу темной магии. Скоро единственным, что мог разглядеть Маннфред, были выпученные в агонии глаза старика.

Затем не осталось ничего, кроме этой массы, которая раздувалась отвратительной пиявкой, жадно поглощая кровь из котла. Цепи лопнули, выбив искры из окружающих камней. Масса продолжала набухать, и Архан вытянул в сторону котла Гибельный Клинок.

Архан выпускал слова, точно стрелы, пронзая воздух полными ненависти звуками. Словно невидимые пальцы вырвали из руки лича Гибельный Клинок. Он на мгновение завис в пространстве, а затем с громким треском разлетелся на тысячу дымившихся осколков, которые крошечными кометами закружились вокруг массы, прежде чем ударить по ней и зарыться в ее глубинах.

Поднялся ветер, вой духов стал нестерпимым, Маннфред прижался ближе к камням. Те дрожали и сияли демоническим огнем. По небу прокатился гром, и вампир закричал от боли, когда заклятие, что он наложил на землю — землю, — разорвало в клочья. Нечто огромное и страшное со вздохом, сметавшим все на своем пути, спустилось в каменный круг.

Голову Маннфреда наполнило жужжание раскаленных ос, а кости его, казалось, были готовы вырваться из тела и присоединиться к водовороту, вихрившемуся внутри круга. Сердце выпрыгивало из груди. Он пополз вперед, когда заклинание, которое преграждало ему путь, разбилось, точно стекло. Нечто заговорило, этот голос эхом отдавался в голове вампира:

— ТЫ СЛАВНО ПОТРУДИЛСЯ, СЛУГА МОЙ.

Нагаш.

Это был голос Нагаша, пронзавший, точно клинок, разрубавший высокомерие, тщеславие, честолюбивые планы и надежды. Маннфред содрогнулся всей кожей, когда подполз к котлу. Он почувствовал себя плохо, словно на него опустилась огромная тяжесть. И тогда вампир понял, что его мечты всегда оставались лишь мечтами. В конце концов, слова Архана подтвердились. Нельзя было управлять тем, что вернулось в мир. Тем, что сейчас разговаривало голосом, похожим на угрюмый гром.

— ВЕЛИКИЙ ТРУД МОЖЕТ НАЧАТЬСЯ.

Вампир увидел, как Архан упал ниц, и не смог удержаться от того, чтобы не поступить так же. Он низко склонился, надеясь, что то, что сейчас смотрело на него глазами столь же глубокими и пустыми, как трещины в самой плоти мира, не сможет почувствовать горечь в его сердце.

— ТЫ СЛУЖИШЬ МНЕ? — спросил Нагаш, глядя на него сверху вниз.

Маннфред фон Карштайн закрыл глаза.

— Да, — прохрипел он, — я служу вам... господин.

Маннфред фон Карштайн кричал.

Впервые за долгое время он действительно кричал. Это был не вопль разочарования и не плач раненого воина, а визг испуганного зверя, попавшего в ловушку. Слуги Нагаша сняли с него кирасу и плащ и обнажили грудь. Они крепко держали его за запястья, а руки скелетов, словно адские грибы, проросли из земли, чтобы схватить его за стопы и лодыжки.

— Нет, я отказываюсь — я не позволю вам этого сделать, я запрещаю! — кричал Маннфред, тщетно пытаясь высвободиться из иссохших тисков древних, давно умерших воинов.

— ТЫ... ЗАПРЕЩАЕШЬ? — Мерцающие зеленые колдовские огни в глазах Нагаша вспыхнули, лишенные плоти челюсти распахнулись в подобии смеха. Нагаш навис над вампиром. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗАПРЕЩАЕШЬ, БЛОХА. ЛИШЬ СЛУЖИШЬ.

— Тогда он вам не нужен! У вас есть я, — взвыл Маннфред, дергаясь в руках своих пленителей. — Я всегда был вам предан! Я вернул вас! Я, а не он!

Нагаш одним черным когтем взял Маннфреда за подбородок:

— ПРЕДАН. ТВОЕЙ ПОРОДЕ НЕВЕДОМА ПРЕДАННОСТЬ. НЕ ТАК ЛИ, АРХАН? — Колдовские огни метнулись в сторону наблюдавшего Архана.

— — ответил лич, по-прежнему прижимая ладонь к груди, куда пришелся удар Вечного Дитяти. Он словно чувствовал, что эльфийка что-то передала ему, но не мог сказать, что именно. —

— ДА. И ПРОДОЛЖИШЬ СЛУЖИТЬ, ПОКА ВЕЛИКИЙ ТРУД НЕ БУДЕТ ЗАВЕРШЕН. КАК И ОН. КАК И ВЕСЬ РОД ЕГО. — Нагаш наклонился к Маннфреду. — ТЫ СОЗДАН СЛУЖИТЬ МНЕ. ТЫ — ПРОДОЛЖЕНИЕ МОЕЙ ВОЛИ, НИЧЕГО БОЛЕЕ. И Я БУДУ НИЗВЕРГАТЬ ТЕБЯ ИЛИ ПРИЗЫВАТЬ, СКОЛЬКО МНЕ БУДЕТ УГОДНО.

С этими словами Нагаш вонзил пальцы в грудь Маннфреда и вырвал кусок плоти. Пока Маннфред кричал и бился, Нагаш повернулся и выжал окровавленный комок мяса на кучу из земли и праха, которую недавно соорудили его прислужники. Когда упала последняя капля крови, Нагаш безразлично отбросил ошметок в сторону.

— ВСТАВАЙ, — произнес Нагаш.

Это была не просьба. Воздух, мутный и зловонный, дернулся, словно непослушный кот.

— ВСТАВАЙ, — повторил он.

Воздух снова дернулся. Прах взметнулся, смешиваясь с могильной землей Сильвании и песком Нехекхары. Что-то неясное начало обретать форму. Вопли Маннфреда стали громче, когда лужа его крови запузырилась и вспенилась.

Архан с любопытством наблюдал. По сути своей кровь всех вампиров была кровью Нагаша, хотя и разбавленной ядом и колдовством. Черное варево пожирало и заменяло все человеческое, превращая их в нечто иное. И создавало ужасное чувство, что Нагаш знает, как на них воздействовать.

Сколько Архан помнил, вампиры считали себя особенными и превосходящими таких существ, как он. Считали себя наследниками завета Нагаша, а не просто другой разновидностью его слуг.

Сегодня Нагаш доказал, как сильно они ошибались.

Кровь принялась растекаться, приумножаться и подниматься вверх, точно гейзер, заключая в себя прах. Размытые очертания стали четче. Арханy это виделось так, как если бы кто-то выплывал к нему издалека. Внимание лича привлек звук.

Маннфред плакал. Огромные красные слезы катились по щекам, а рот открылся в беззвучном вопле ярости и страха. Прислужники Нагаша поставили его на колени, и он прекратил сопротивляться. Маннфред не отрывал глаз от пульсировавшего столба крови, словно в том заключался конец света.

Впрочем, возможно, так оно и было.

Архан повернулся обратно, и в это время Нагаш подошел к кровавой колонне и без колебаний погрузил в нее руку. Раздался звук, похожий на рев океана и грохот грома, а затем Нагаш выдернул что-то наружу и отбросил в сторону. Архан увидел, что это человеческая фигура, окрашенная в красный цвет.

Кровь плеснула вниз, утратив всякое единство. Фигура лежала на земле, свернувшись в клубок. Нагаш потянулся к ней, словно желая встряхнуть и пробудить. Окровавленная рука взметнулась и схватила его за запястье. Нагаш остановился.

Голос, хриплый от долгого молчания, произнес:

— Я... жив.

Нагаш рывком освободил запястье и отступил, а фигура распрямилась и неуклюже поднялась. Дикие и прекрасные черты лица под маской запекшейся крови исказились в замешательстве, когда темные глаза непонимающе взглянули на когтистые руки.

— Я жив? Я... Я... Изабелла?

Глаза Маннфреда сверкнули, он наконец вырвался из хватки своих пленителей и бросился к Архану. Неготовый к нападению лич лишь оступился, когда Маннфред выдернул его могильный клинок из ножен и оттолкнул Архана назад.

— Нет, — завопил Маннфред. — Нет, только не это, ни за что!

Он бросился к новоприбывшему, украденный меч взметнулся, чтобы отсечь последнему голову.

Тот отскочил в сторону, споткнулся и нырнул к одному из воинов Нагаша. Сорвал с пояса умертвия древний клинок, развернулся и поднял оружие, успев блокировать новый удар Маннфреда.

— Ты! — произнес он, глаза его сузились, уставившись на перекошенное лицо Маннфреда. Тонкие губы раскрылись, обнажив внушительный рот, полный клыков.

— Я убил тебя однажды, старик. , — закричал Маннфред.

Архан шагнул разнять дуэль, но был остановлен властным жестом Нагаша. Бессмертный Царь хотел посмотреть, что случится дальше. Два вампира бросились друг на друга, их клинки, визжа металлом, схлестнулись. Вампиры кружились, тесно прижавшись, их мечи сцепились. На мгновение Архану подумалось, что преимущество за Маннфредом. Второй вампир казался слабым, неуверенным… Но затем, медленно, неуклонно, он начал одерживать верх. Архан понял: тот притворялся хилым, чтобы притянуть Маннфреда ближе.

Маннфред был слишком ослеплен гневом, чтобы разгадать замысел противника. Он бросился в атаку, и второй вампир исполнил сложный прием — Архан в последний раз видел такой на тренировочном поле Разетры больше тысячи лет назад — и одним плавным движением блокировал удар и обезоружил Маннфреда. Тот споткнулся, не в силах остановить выпад. Оружие противника внезапно оказалось у него на пути и с влажным звуком вошло в живот. Цепляясь за клинок, Маннфред закашлялся, его глаза округлились от потрясения.

Второй вампир заставил Маннфреда с торчавшим из кишок мечом опуститься на колени. Свободной рукой он обхватил затылок Маннфреда, запрокинул его голову и прошипел:

— Где Изабелла, мальчик? Где мое кольцо?

— Мертва, и пропало, — слабо фыркнул Маннфред. — Совсем как ты.

— Тебе не стоило быть настолько глупым, мальчик, — прорычал второй вампир.

Он пнул Маннфреда, освободил свой клинок и занес его над головой, словно собираясь расколоть противнику череп. Но, прежде чем он ударил, руку поднял Нагаш.

— ПОДОЖДИ, ВАМПИР. ТВОЙ УЧЕНИК ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗЕН, КАК И ТЫ.

Вампир обернулся, его глаза расширились от потрясения.

— Зубы Усириана, — прошипел он, — Нагаш…

— ДА. И ИМЕННО НАГАШУ ТЫ ОБЯЗАН БЫТЬ ВЕРНЫМ, ВЛАД ФОН КАРШТАЙН. — Нагаш навис над двумя вампирами, его глаза горели, словно два ада, а воздух вокруг него становился гнилостным. — НА КОЛЕНИ, ВАМПИР. ПРЕКЛОНИ КОЛЕНИ И ПРИМИ МОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ. ПРЕКЛОНИ КОЛЕНИ И ПРИСОЕДИНЯЙСЯ КО МНЕ.

Нагаш воздел руки, когда Влад медленно опустился на одно колено и вонзил меч в землю. Раздался громкий рев, как будто тысячи тысяч голосов закричали в мучительном протесте, и мир сжался, как зверь от боли. Земля задрожала, а небо заплакало маслянистым дождем. И Нагашу это понравилось.

— ТЕПЕРЬ ВЕЛИКИЙ ТРУД МОЖЕТ НАЧАТЬСЯ.