Это был мир ведьм.

Сомневаться не приходилось. Даже издалека, из пустоты, видно было явное разложение — бурливые дьявольские моря, бушующее невозможное место; ни один смертный не смог бы жить там, не вступив в какой-нибудь запретный сговор. Даже самый воинственный бахвал в конце концов не выдержит под неусыпным взором смерти, который лишает всякой надежды на спасение и оборачивает ложью разговоры о чести.

Он смотрел в обзорные экраны и не отрываясь наблюдал за вращением планеты, вглядываясь в ее ненавистное белое сияние на фоне темноты. Да будь он в состоянии протянуть руку сквозь корпус космического корабля в пустоту, стиснуть этот шарик пальцами и раздавить, — так бы и сделал! Еще ребенком, когда благочестивые наставники обучали его вечным истинам, он воображал, будто вера дарует ему такую силу. Ему казалось, что если вера достаточно сильна, то может увеличить физическое тело — и оно будет расти, становясь все больше, все выше, уходя за пределы шпилей… и вот уже можно простереть руку к самим звездам, собрав их, словно горстку пыли. Ему вспомнилось, как он, глядя в зеленые глаза сестры Лукбы, торжественно заявил ей, что обретет великую силу.

Она его не расхолаживала. Дети, должно быть, частенько говорили что-то в этом роде — богобоязненные дети, принимающие все близко к сердцу. Лукба не обращала внимания на их слова. Или, быть может, тоже в них верила.

Он держался за эту веру, даже когда повзрослел и выкинул большинство детских фантазий из головы. Это было правдой — можно дотянуться до звезд и собрать их, пусть и при помощи пустотных кораблей и линейных крейсеров. Можно сокрушать целые миры, будь у вас достаточно оружия и бронетехники. Это то, что давала вера — железо и адамантий, лазерный огонь и взрывы бомб, и ими нельзя пренебрегать, потому что это Его инструменты.

Но не все миры созданы одинаковыми. Какие-то были священными, иные же — нечестивыми. Одни — слабыми, другие — сильными. А некоторые, как этот, были единственными в своем роде. Миры ведьм.

— Повелитель, — произнесла капитан корабля Бута Авелина, встревоженно глядя на него.

Он знал, что она собирается сказать. Не понимал только, почему она снова и снова говорит об этом вслух, будто он не имел доступа к тем же узлам и не видел те же диспозиции, передвижения и разрушения.

Он прищурился и вцепился в подлокотники железного командного трона. Казалось, что он слился с троном воедино; пропитанная пóтом мантия прилипла к металлу. От высокой обзорной арки невозможно было оторвать глаз: из-за многочисленных попаданий бронестекло пошло серебристой паутиной трещин. Он почувствовал, как палуба под сапогами снова содрогнулась. Увидел, как с крыши мостика летят обломки, с лязгом падая в отсеки сервиторов и сенсорные галереи.

— Повелитель, — повторила Авелина, уже настойчивее.

Ей нужно было лишь одно — уверенность. Он мог бы приказать Авелине держать курс прямиком в Око Ужаса, и она бы выполнила этот приказ без колебаний: главное, чтобы голос и взгляд повелителя оставались несгибаемыми. Бута была крайне молода для человека, на которого возложили столь серьезную ответственность. С другой стороны, Авелина, как и он, полагалась на силу веры. А вера проявлялась в убежденности. Если допустить сомнение, хотя бы на мгновение, то нельзя будет положиться вообще ни на что.

Однако именно тогда, впервые в жизни, он ощущал лишь пустоту. Он смотрел на далекий ледяной мир, упиваясь его злобой, и понимал, что никогда не ступит на его землю. Никогда не вдохнет порченый воздух этой планеты и не увидит гор, о которых столько писали, — гор, которые, по слухам, вырезал сам Император, превратив их в твердыни, не знающие себе равных, а ныне же оскверненных выродками, засевшими в неприступных залах.

Однако отступать сейчас, стольким пожертвовав… что ж, это никогда не было в его характере.

— Продолжать наступление, — мягко сказал он. — Удерживать занятые позиции, оказывать давление. Задействовать резервы.

Все это время Авелина не сводила с него глаз, раскачиваясь на собственном троне от града попаданий.

— Если мы развернем...

— Задействовать резервы, — настойчиво повторил он, беззлобно, но решительно.

Капитан исполнила поручение. Она передала приказ старшим офицерам связи, а те по защищенной сети разослали его капитанам прочих кораблей, командирам эскадр и трем канониссам. Даже несмотря на все поражения и помехи, команды сохраняли безоговорочную преданность. Выжившие оперативники продолжали выполнять свой долг, обрабатывая приказы и обновляя тактические сводки, пока троны под ними рушились, а экраны шипели и гасли.

Он наблюдал за результатами.

Крейсер «Его пристальный взор» отделился от левого борта, боковые секции озарились струями выброшенного кислорода, и в ослепительных вспышках света торпедные отсеки выпустили свой груз.

Тяжелый штурмовой носитель «Грех соглашательства» по-прежнему удерживал позицию над боевой сферой, все еще загруженный примерно наполовину; судно окружал ореол из оборонительного лазерного огня. Стаи пустотных истребителей кружились и пикировали, сражаясь между гигантами в клубах взрывов и пламени. Флагман ордена Раненого Сердца «Наследие непорочности» самозабвенно продвигался вперед; киль корабля почернел, башни разваливались, но орудия продолжали вести огонь. Орден Белой Розы занял левый фланг, и их сгруппированные корабли несли серьезные потери. У расположенной на правом фланге эскадрильи ордена Пламенной Слезы дела обстояли получше, но чем дольше все это тянулось, тем больше потерь приносило.

В дело вступили резервы. Три крейсера в фиолетово-золотых цветах его собственной епархии, несущие изображение чаши под шестиконечной короной. Их сопровождали девять «Фурий», небольшое количество «Громовых ястребов» Сороритас и двенадцать более медлительных канонерок с неопознаваемой серовато-коричневой отделкой.

А следом шло его собственное судно, главная достопримечательность флота, великолепный барк, словно вырезанный из черноты экстравагантными золотыми и малиновыми штрихами; нос корабля украшали ангелы с завязанными глазами, а на киле размещалась тяжелая артиллерийская батарея, которая стала бы гордостью любого линейного крейсера военного флота. Барк назывался «Цеп праведности», и под его бомбардировками сгорали целые миры.

Но только не этот мир. Несмотря на внушительность и ярость, на все усердие матросов и Сестер Битвы, эта планета — вместилище бесовщины, помешательства и полулюдей-полузверей, — это пятно на людской совести никак не хотело вымарываться. Защитники ледяного мира с воем и грохотом обрушивались из пустоты. Они носились на своих тяжелых космических кораблях как сумасшедшие, совершая безрассудные маневры, которые, если и не приводили к катастрофическому самоуничтожению, то сеяли хаос среди более ортодоксальных формирований Экклезиархии. Они посылали абордажные снаряды, врезаясь в днища крупных кораблей и пробиваясь сквозь перекрещивающиеся лазерные огни, а потом с хрустом вгрызались глубоко внутрь палуб. Оказавшись внутри, абордажные команды прорывались к двигателям, генераторам щитов, реакторам, и этих абордажников почти невозможно было остановить — их трудно было даже обнаружить. «Доблестный клинок» уже искалечили: свирепствующие внутри корабля одержимцы вырвали его сердце, и колоссальный корпус накренился, разваливаясь. Другие суда тоже уничтожались. Рано или поздно эти бестии доберутся и до «Цепа праведности».

У защитников было много кораблей — слишком много для послушного ордена, они вылетели из-под солнца, что в очередной раз доказало ненормальность этих существ. В этом избытке чудилось что-то безумное. Другие еретики сражались с рвением, но эти… он даже не знал, как их назвать. Эти дикари придумали себе сотни имен, каждое из которых было более чванливым, чем предыдущее, и он знал их все, но у него самого больше не находилось для них слов. Может, именно их извращения сводили их с ума — энергия развращенных душ, отчаянно стремящихся избежать разоблачения. Или, может, они были просто берсерками, ведь все легенды говорили о более глубоком коварстве, скрывающемся под шкурами и подвесками из клыков. Просто чудовища, проклятые чудовища.

Это не могло продолжаться вечно. Он не отрываясь наблюдал за ледяным миром, бело-голубым кругом на фоне черноты, даже когда его флот рассыпался в прах. Трех орденов недостаточно. Возможно, не хватит и десяти. Быть может, в лобовом противостоянии, в открытом бою, с оружием в руках, этого противника не одолеет никакая сила.

— Повелитель, — сказала Авелина, видя подсчеты подтвержденных смертей; голос капитана был ровным, как обычно, и она повернулась, чтобы посмотреть на командира.

Он переключил личный канал связи на зонд-катер, который отправил в тени «Наследия непорочности». Вот уже много часов это суденышко было самым важным во всем флоте, — слишком маленькое, чтобы привлечь к себе внимание, скользящее в темноте и напичканное авгурами черное пятнышко на фоне бушующих огней пустоты.

— Вы закончили? — спросил он.

Ответ пришел вместе с волнами искажений. Может, на катере и не было меток, но его все равно задело штормом, в который его отправили.

— Сканирование завершено, повелитель. Можем начать анализ по вашей команде.

— Вы получили все? Уверены?

— Все. Похоже, они не… таятся.

Это имело смысл. Дикари хотели, чтобы их имена были известны всем. Для них это вопрос престижа — этот противник убит мной; я сделал это.

— Очень хорошо. Немедленно отступайте. Не позволяйте себя обнаружить. Я буду прикрывать вас в течение следующего стандартного часа.

Связь прервалась. Не теряя времени, он повернулся на троне и переключился на Авелину. То, что должно было произойти дальше, причиняло ему боль, — само собой, причиняло, но могло быть и гораздо хуже. Битва может длиться мгновения, а может и десятилетия; вот в чем заключался урок.

— Аннометка, — сказал он.

Капитан моргнула:

— Аннометка?

— Вы меня слышали. Задокументируйте все поподробнее, пожалуйста.

Сбитая с толку Бута все же дисциплинированно выполнила приказ и быстро сверилась с системами.

— 8-76-02 по местной системе. М41.886 по имперскому стандарту летоисчисления.

— Благодарю. — Он встал. Подобрал мантию и снова надел митру. Переключил вокс-излучатель на широкий спектр связь, обращаясь не только к тысячам членов экипажа «Цепа праведности», но и к сотням тысяч человек по всему флоту.

— Братья и сестры, запомните эту дату!

Вы последовали моему призыву явиться сюда, невзирая на опасности. Вы сражались с верой и яростью, как того требует Император. Мы подвергли их суровому испытанию, вынудили отступить, и теперь награда у нас перед глазами. Многие говорили, что мы никогда не зайдем так далеко. Они ошибались. И ваша вера это доказала.

Палуба продолжала дрожать и прогибаться. Высокие балюстрады покрылись новыми трещинами.

— И я знаю, что если бы я отдал приказ, то вы бы сражались до самого конца, — сказал он. — Но растрачивать священные ресурсы на безрезультатные поиски — это не подлинная преданность. Мы уже потратили три недели тяжелого труда, проливая и свою, и их кровь, но все еще не приблизились к высадке на планету. Они не видят доводов — они не понимают компромисса. Форсирование событий сейчас привело бы к разгрому, лишив Империум слуг, у которых есть обязанности в других местах.

Он сглотнул. Было непросто произнести эти слова. Примирение с этой мыслью давалось с трудом.

— Итак, приказываю начать отступление. Повторяю еще раз, начать отступление. Всем кораблям основной линии занять позиции для отхода с боем, вспомогательным судам немедленно направляться в доки или непосредственно на сбор за пределы системы.

Это был правильный поступок. Единственное, что можно было сделать. Но от этого решение не стало менее горьким. Он ощущал вес промокшего облачения, подчеркивавшего его авторитет, и сейчас тяжесть одеяний была подобна обвинению, как знак его высокомерия.

— Но запомните, — сказал он, не отводя взгляда от ярко-белой сферы. — Имена записаны. Его месть неверным не знает предела и исчерпания. Я клянусь в этом здесь и сейчас — это освященное проклятие, которое невозможно снять, оно не ослабнет и не будет отменено. По крайней мере это они должны понимать.

Это все равно был провал. Никаким речам его не скрыть. Лишь будущее могло спасти это предприятие, его репутацию и святость его великой миссии. Конечно, ему придется проявить доверие, но также придется и жертвовать. Предстоящая дорога, как и полагалось, была усеяна шипами.

— Мы вернемся, — сказал он, не сводя глаз с мира, который пришел покарать. — Какова бы ни была Его воля, Несмертный Трон свидетель сих слов: суд свершится.

«Наксианский клинок» мчал сквозь пустоту. Это был хороший корабль, один из лучших, на которых Гере Сотеке доводилось служить, и по нынешнем временам за такое стоило держаться. Все остальное, казалось, шло прахом, теряясь в свистопляске противоречивых астропатических криков. Сотека практически воочию наблюдала за разрывом цепочек командования. Это было чертовски странным ощущением, которое не давало уснуть жаркими ночами. Она обсуждала происходящее со священником. «Это пройдет», — сказал ей духовник. Звучало не особенно убедительно. Да и сам служитель церкви, казалось, не очень-то верил в собственные слова.

Однако в конце концов на корабль поступило несколько серьезных приказов. Наконец-то кто-то взял себя в руки и принял решение мобилизовать ресурсы. «Наксианский клинок» был в числе этих военных ресурсов и теперь мчался к горизонту Мандевилля в системе Клаат, чтобы отправиться на сборы адмирала Фрира, проходящие у Коронис Агатона.

Легкий крейсер класса «Защитник» стал бы пусть и небольшим, но полезным дополнением к тому, что обещало стать серьезным крейсерским соединением, состоящим из линейных крейсеров и даже нескольких линкоров, которые, по слухам, выдернули из каждого формирования субсектора.

Что-то случилось. Никто не знал, что именно. Похоже, не знал даже сам Авило — капитан «Клинка». Им сообщили, что все приказы будут отданы у Коронис Агатон, и только тогда, по крайней мере, некоторые смогут узнать чуть больше.

Сотека заторопилась по длинному коридору, стуча каблуками по только что вычищенному покрытию. Как старшему офицеру связи, ей следовало находиться на командном мостике, но за несколько часов до попытки варп-перехода возникло слишком много дел, и за решением бóльшей их части Сотеке нужно было надзирать лично. Она и так слишком долго проторчала в глубинах авгуровых катушек, пытаясь разобраться с лексмеханикой, чтобы убедиться: когда к ним хлынет поток данных, машинные духи будут настроены и готовы. А из-за каких-то аномалий на сканерах дальнего действия ее задержал техножрец по имени Мно-8 — он считал, что эти аномалии являлись свидетельством неисправности сенсора, но Сотека сочла это обычной марсианской суетливостью.

Тем не менее, она подготовила отчет и отправила его координаторам на мостике.

Затем Сотека поспешила обратно по центральному транзитному маршруту, села на маглев в кормовой части корабля и вышла в четвертом грузовом отсеке.

Ей предстояло еще долго идти по ярусу высоких сводчатых коридоров, практичных и сияющих чистотой: все смены чернорабочих и сервиторов тщательно драили каждую поверхность. На корабле царила строгая дисциплина, но данной секции уделялось особое внимание. Прежде чем добраться до конечного пункта назначения, Сотеке пришлось пройти три отдельных контрольно-пропускных пункта, и каждый охранялся отрядами корабельных пехотинцев с лазкарабинами и осадными щитами. По мере продвижения температура падала на несколько градусов. К тому времени, как Сотека дошла до последнего ряда противовзрывных дверей, испещренных древними отметинами, она, казалось, промерзла до костей.

На пороге Сотеку ждала охрана иного рода — четверо угрюмых личностей в балахонах цвета паслена и с электропосохами в руках. На лбу у них виднелся знак Адептус Астра Телепатика в виде глаза внутри буквы «I»; полупрозрачная кожа охранников имела сероватый оттенок, как у всех, кто жил в закрытых камерах без естественного освещения.

— Его милостью, лейтенант-коммандер, — сухим шепотом произнесла ближайшая из охранников; похоже, у них у всех был такой голос. Она была худой, как жердь, с тонкими губами и темными кругами вокруг глаз. — Хотите посоветоваться перед переходом?

— Была бы признательна, — ответила Сотека.

Женщина-охранница склонила голову, отступила в сторону и набрала код на панели замка. Тяжелые двери с треском распахнулись, выпустив наружу воздух со странным душком — чего-то то ли обуглившегося, то ли протухшего.

Дальнее помещение когда-то было складом, способным принимать стандартные торговые модули или прицепные транспортные средства на погрузочных платформах. Ширина главной палубы составляла ярдов шестьсот, а высота — девяносто футов. В обычное время здесь разносился бы звон гусеничных подъемников, запах машинного масла и яркий свет дуговых ламп. Теперь же помещение напоминало другой мир — окутанное туманом и разгороженное занавесями эхо прекрасных апартаментов терранского принца. Здесь установили замысловатые железные перегородки, расписанные глифами и трудноразличимыми узорами.

Сама палуба гудела, но не от приглушенного грохота плазменных двигателей, а от более тонких гармоний и ритмов, которые мало кому из смертных удавалось переносить. Холод становился гнетущим.

Сотека пробиралась сквозь переплетение кабелей, порой толщиной с нее саму, все они были покрыты инеем. Лабиринт дверных проемов расходился во многих направлениях, и каждый окутывала тонкая дымка. Взад-вперед сновали слуги в одинаковых черных накидках, перенося свитки, капсулы с данными, медные сифоны. Воздух трясся от тихого звука — лепета, будто тысячи спящих бубнили что-то неразборчивое во сне.

Этот комплекс построили четыре года назад, когда «Наксианский клинок» проходил плановый ремонт на верфях Мхоло. С тех пор комплекс совершенствовали, затем расширяли, пока он не стал такой же неотъемлемой частью крейсера, как двигатели, силовые установки или орудийные палубы. По правде говоря, это сооружение стало главной причиной, по которой всех, включая адмирала Фрира, заботило благополучие «Наксианского клинка».

Сотека прошла дальше и оказалась в помещении с крутым потолком, облицованным базальтом, а на стенах красовались резные надписи на высоком готике. Палуба была выстлана каменными плитами, а в металлических подсвечниках мерцали свечи. Хору нравились эти маленькие штрихи, добавляющие домашнего уюта.

Талек ждал ее, привязанный к трону; из-под тяжелого темного капюшона на женщину смотрело высохшее лицо. На Талеке была такая же черная мантия, как и на обслуге, хотя из-под рукавов и выходили полупрозрачные трубки, которые, змеясь, тянулись к широкой дуге приборов, растянувшейся у него за спиной. Экраны работали, освещая темноту бледно-зеленым светом. По толстым пачкам пергамента, подаваемым медлительным лязгающим механизмом царапали автоперья. А посередине сидел Талек, привязанный к этому механизму, питающий его.

— Лейтенант-коммандер, — сказал Лервио Талек, начальник корабельного узла астропатической связи. — Добро пожаловать.

— Прошу прощения за беспокойство, — ответила Сотека. — Я знаю, что вы заняты…

— В извинениях нет необходимости. Вы хотите проверить наши успехи, прежде чем мы пересечем завесу.

— Было непросто.

Талек кисло усмехнулся.

— По-другому и не скажешь. — Он поерзал на троне, и паутина трубок зазвенела. — Четыре часа назад мы потеряли еще одного члена хора. Многообещающая астропатка. Перегорела, выгорела дотла. Какая утрата! Я лично заканчивал ее обучение.

Сотека могла бы рассказать о похожих историях из опыта собственной команды — рядовые теряли сознание от усталости, а офицеры открывали люки и спокойно выходили в воздушные шлюзы. Хотя, наверное, те, кто работал в этом странном месте, действительно страдали сильнее остальных. Она с трудом могла представить, что они видели своими пустыми глазницами, выстроившись плотными рядами, закованные в железные оковы, вынужденные изо дня в день видеть безумные сны.

— Бури случались и раньше, — сказала Сотека. — Но мне нужно знать…

— Станет ли хуже? Если это ненастье иного порядка. Да, я уверен, что так оно и есть.

Талек шмыгнул носом, и Сотека мельком увидела бледно-серую щеку в тени капюшона.

— Мы видим лишь фрагменты, не более, и все они говорят об одном и том же. Понимаете, варп — он как гобелен. Если он идет волнами, то узор сминается. Если же волнение становится слишком сильным, то ничего, кроме волн, и не увидеть.

— А что сейчас?

— Я вижу вещи, которым инструкторы с Терры меня никогда не учили. Может, такого никогда прежде и не бывало. Так что вы правы: я считаю, что грядет какое-то великое событие. Возможно, изменения затронут лишь этот сектор. А может, и все разом. В этом-то и проблема — мы не можем заглядывать далеко наперед. Мы посылаем сообщения, а в ответ получаем лишь слабое эхо. Иногда я задаюсь вопросом, а вдруг мы единственный корабль, который остался. Единственные люди во всем мироздании. Одни во тьме.

У Сотеки не было времени беседовать о таких вещах.

— При всем уважении, это...

— Чепуха. Знаю. Но я старый человек, и у меня разыгралось воображение.

— Так куда же мы направляемся?

— Стена пламени. По другую сторону от нее я не вижу ничего. А по эту сторону я вижу, как собираются толпы, что-то вроде вороньих стай, предвещающих бурю. Меня удивляет, что мы можем выполнять приказы или вообще их слышим. Многим этого не удастся. Структура варпа станет более жесткой. Массированные перемещения станут чрезвычайно опасными.

— Значит, вы знаете, что находится за пределами сбора?

— Не знаю.

— Ну, а о чем у вас судачат на сей счет?

Талек рассмеялся — точно земноводное заквакало:

— Судачат? Мы вам не студенты схолы, коммандер. Мы — связанные душами провидцы эфира. Когда мы совещаемся, это значит, что у нас есть тема для…

Он внезапно умолк. Затем склонил голову набок, точно прислушиваясь.

И вдруг за воротником Сотеки запульсировал сигнал тревоги. Красный — значит, требуется ее присутствие на мостике.

— Мы еще побеседуем, — сказала лейтенант-коммандер. — Но сейчас мне бы хотелось подчеркнуть. Ретранслятор — ваш ретранслятор — установлен на этом корабле именно потому, что стационарные планетарные узлы становились ненадежными. Поэтому у нас не может быть уверенности в том, что сообщения из вашего архива получены кем-либо еще, и это меня беспокоит. Эти данные могут оказаться ценнее, чем мы думаем.

Талек посмотрел на нее. Или, по крайней мере, ей так показалось — никогда нельзя было сказать наверняка, что происходит под этим тяжелым тканевым капюшоном.

— Я прекрасно это понимаю, коммандер, — сказал он. — Но вы нужны в другом месте. Думаю, что нас догнала беда.

Мно-8 был в ярости. Вывести из себя его могли очень немногие вещи. Бóльшая часть эмоций в его жизни исчезла, когда у него в черепной коробке впервые покопались, заменив складки плоти на более надежные пластинчатые банки данных. После этого он научился приспосабливаться к тихому бытию старшего техножреца, приближенного к Омниссии, человека логики и холодного расчета.

Но кое-что осталось. Когда им пренебрегали, когда с ним разговаривали свысока, это еще вызывало злость. Мало кто осмеливался проявлять подобное неуважение. На каком-то уровне он осознавал, что Сотека тоже этого не желала. Она была в напряжении, в мыслях ее царил кавардак, и ей просто не хотелось тратить драгоценное время на то, чтобы сидеть с ним среди мерцающих банков авгуров. Тем не менее, Сотека проявила резкость. И по какой-то неизвестной причине, хотя Мно-8 мог не замечать массу прочих человеческих недостатков, его эмоциональные стимулы подстегивала именно грубость.

Жрец с грохотом пронесся по коридору, размахивая механодендритами и цепляясь своим красным плащом за металлические решетки. Корабль мчался, скрипя, скрежеща, он летел вперед, словно подхваченный порывом ветра из реального мира. Капитан Авило явно отчаянно стремился попасть в варп, и все же… все же никто не прислушивался к сигналам о реальной угрозе. В иной день спешки и суеты было бы гораздо меньше, но это безумие было заразительным, и неулучшенных людей оно затрагивало сильнее, чем его подчиненных. Корпехов пришлось вытаскивать из гарнизонных частей и тренировочных залов и отправлять на пересечения палуб. Это должно было произойти сейчас.

Мно-8 ворвался в каюту, протиснув непомерно большое тело через входной люк, словно паук, выбирающийся из норы.

Команда удивленно вскинула глаза. Их было человек двадцать, все в темно-синей форме военного флота, наполовину скрытые за аналоговыми экранами когитаторных узлов. Одна женщина поднялась с места; это была старший оператор Калья Юи, всего на пару рангов ниже Сотеки в загадочной иерархии верхних палуб.

— Господин техножрец, — начала она. — Могу я чем-то по…

Мно-8 предупреждающе поднял механодендрит, затем вставил три силовых когтя во входные гнезда, расположенные в стойке над линией авгурных станций. Один из кортексных пучков жреца вел переговоры со стайкой машинных духов, которые обитали в сети когитаторов, другой управлял проектором гололита.

— Слушай, — прохрипел жрец — через вокс-излучатель, прикрепленный прямо под ключицей, поскольку челюсти у него давно не было. — Наблюдай.

Призрачная схема ожила и закружилась, зловеще мерцая в полумраке комнаты связи. Юи послушно уставилась на гололит. Большой сгусток света прочертил тонкую дугу между двумя точками. Первой точкой был мир-улей Клаат, неприметная стоянка, на которой они только что провели три месяца, набирая новую команду, заполняя похожие на пещеры прометиевые бункеры, сталкиваясь с бесконечной вереницей высокопоставленных лиц и чиновников, пытающихся выяснить, что происходит с их эскортом и охраной на торговых маршрутах. Второй — мандевилльский ограничитель, уникальный горизонт, отмеченный очень древними рунами; люди давали этому явлению одни и те же названия с момента их открытия, задолго до начала Имперской эры. Дуга тянулась от одной руны к другой, удаляясь от Клаата и почти пересекаясь с первой руной.

— Это, что ли? — спросила Юи. — Все когитаторы в комнате показывают то же самое.

— Наблюдай, — повторил Мно-8, постукивая турбоударником по змеевидному дендриту. — Изменение плазменного следа на 25-6-4. Наблюдай.

Для предоставления данных, необходимых операторам, авгуры реального времени использовали целый ряд средств. Бóльшая часть реальных знаний, лежащих в основе конструкции этих устройств, хранились в настолько древних СШК, что мало кто по-настоящему понимал принцип их работы, но некоторые моменты эксплуатации были хорошо изучены — например, плазменные двигатели, работающие на полную мощность, создавали искажающие поля, которым требовалась компенсация, чтобы оболочка линзы принимаемого сигнала не перегружалась и не выдавала статические помехи. Развернувшийся между ними гололит отображал все характерные признаки подобной компенсации — линии блочной коррекции изображения, мерцающие, как неисправные люмены во время шторма.

К чести Юи, она действительно старалась. Она смотрела туда, куда нужно.

— Ничего не вижу…

— На отметке 25-6-4. Хроноотметка минус четыре. Мы ускоряемся. Наблюдайте.

Юи прищурилась. Сотека — тоже, но ненадолго. Ее заместительница задержалась чуть дольше.

— Это же просто-напросто сенсорный артефакт, — наконец сказала Юи.

— Отрицательно.

— Да мы все время видим этот сигнал. Объект точно отслеживает нашу скорость и курс.

Мно-8 подлетел к женщине, выпрямившись во весь рост, отчего его золотая макушка чуть было не задела потолок.

— До отметки «минус два», — прорычал техножрец. — Когда сигнал исчезает.

— Но… но этого и следовало ожидать. Мы же на стадии предперехода — начался каскад отключений.

— Стандартная флотская процедура. Хорошо всем известная. Противник, обладающий передовыми технологиями сканирования и невероятной скоростью, мог бы воспользоваться этими знаниями. Применить их, чтобы подобраться поближе.

— То, что следует по этой траектории, должно быть крошечным. И в любом случае, ни один пилот не смог бы пройти по такому курсу.

— Ни один человеческий пилот. — Плащ Мно-8 затрепетал, когда множество конечностей перестроились под одеждой. — Нам известно, что Архивраг повсюду. Подтверждения тому видны в каждом подсекторе. Почему никто не замечает опасности? Один из моих падших собратьев с помощью неизвестного нам археотеха, вероятно, мог бы…

Техножрец замолчал. Юи подняла глаза. Корпус корабля внезапно грохотнул, как будто ударился обо что-то твердое. Никаких сигналов тревоги не последовало. «Наксианский клинок» просто дрожал, безостановочно двигаясь.

— Что это было? — спросила Юи, забеспокоившись.

— Может, и ничего, — мрачно сказал Мно-8. — Или, быть может, твой «артефакт» сенсоров неожиданно воплотился в твердой форме.

За два часа до перехода

Сержант Кастер уже бежал; за ним по пятам следовало его отделение, некоторые корпехи успели надеть обмундирование только наполовину. Сирены взвыли как раз в тот момент, когда сержант хотел подготовить снаряжение для перехода через завесу. Отделение только что закончило дежурство, и Кастер уже не мог дождаться, как бы донести голову до подушки, свесить ее вниз с койки и так облегчить худшие проявления варп-болезни, чтобы не мучаться от тошноты на протяжении нескольких недель.

Но сработала проклятая тревога; вой сирен пронесся по жилым блокам, переполошив всех, кто уже убрал доспехи в шкафчики, оставил лазерные пистолеты в оружейной и был на полпути к блаженному забытью.

Кастер мгновенно вернулся к командирским привычкам, заорав после первого же сигнала сирен; тело сержанта отреагировало незамедлительно, он схватил ботинки, рубашку, куртку, шлем и ключи доступа к оружейному складу.

И сейчас он бежал, продолжая возиться с застежками на груди; висящий на плече лазган бряцал, ударяясь о нагрудник. В голове все плыло, и Кастер изо всех сил сосредоточился, пытаясь вывести на дисплей шлема данные от распределителя приказов. Все заволоклось дымом из вентиляционных отверстий, забившим проходы.

— Инженариум! — выкрикнул сержант, передавая то немногое, что ему удалось разобрать. — Сорок шестая палуба, шестой отсек! Что-то движется к инженариуму!

Чем дольше Кастер бежал, тем быстрее работал мозг. За все время службы «Наксианский клинок» трижды подвергался абордажным атакам. Последний раз был донельзя мерзостным — фрегат Архиврага запустил в них какой-то сброд из гвардейцев-ренегатов, которых оказалось не так-то просто уничтожить. Кастер так и не узнал, как те предатели себя называли, но до сих пор помнил, что они творили со своими лицами, как кричали, когда умирали, и как от них смердело. Ему бы хотелось забыть тот кусок своей жизни, но иногда воспоминания об этих лицах снова возвращалась, и чаще всего — во время перехода через варп.

Тридцать два корпеха позади изо всех сил старались не отставать. По всему участку на каждой палубе сотни других пехотинцев спешили на место, пытаясь разобраться, чего от них хотят начальники гарнизонов и во что нужно стрелять.

— Черти б их взяли, — проворчала капрал Ксаста; под ее полурасстегнутым мундиром виднелся бронежилет, массивные ботинки бухали по палубе. — Два часа. С минуты на минуту начнут закрывать ставни.

— Не начнут, если ситуация серьезная, — выдохнул Кастер. — А они мобилизовали все силы. Так что ситуация точно серьезная.

Служба пехотинца на легком крейсере частенько бывала трудной. Стоять на посту, нести вахты, порой сталкиваться с дебоширами из рядового состава, когда те добираются до запасов выпивки. Согласно эдикту, военнослужащим флота запрещалось участвовать в крупных планетарных высадках, но эта старая традиция не всегда соблюдалась должным образом, хотя они все равно очень редко покидали корабль вместе со своими коллегами из Астра Милитарум. Сражения корпехов всегда начинались внезапно и проходили недалеко от дома: восстания в трюмах, вражеский рейд на место вашей стоянки, абордаж. А затем все перетекало в бои среди тесных коридоров и отсеков, с лазерными вспышками и грохотом окружающего пространства космического корабля.

Из-за сирены у Кастера зазвенело в ушах.

— Вперед, к переборке участка! — крикнул сержант. — Отделение «Вердиан» — со мной, отделение «Болакс» — перекрыть коридоры.

Отделение Ксасты повернуло направо, заняв позиции вдоль двух отдельных транспортных путей, изрезанных рельсами и переплетением висящих над головой люмен-лент, едва пробивавшихся сквозь дым и мрак. Пехотинцы заняли все возможные укрытия — два огромных буфера, две подъемные платформы для поездов и траншеи для обслуживания, проходящее поперек рельсов. Отделение Кастера пошло дальше, пробежав мимо железнодорожной станции и оказавшись в более просторном помещении, укрепленном тяжелыми адамантиевыми балками; в дальнем конце располагалась высокая стена, покрытая взрывозащитными панелями и предупреждающими знаками. Над головой мерцали янтарно-красные маяки. Складывалось впечатление, что каждая открытая поверхность сейчас трясется.

По другую сторону стены, за еще бóльшим количеством слоев стали и камнебетонного балласта, находился один из многих подходов к инженариуму — обширной массе камер и залов, напоминающих пещеры, заполненные железными монстрами, которые истекали плазмой и гремели прометиевыми выхлопами. Комплекс работал на полную мощность, из-за чего все вокруг дрожало, испуская сгустки пара.

Переборка была цела — тяжелая раздвижная дверь, отлитая из цельного куска адамантия, запертая на шесть больших засовов и покрытая мерцающей сеткой преобразовательного поля. Кастер едва успел юркнуть в узкую нишу в левой стене, как в наушнике послышались новые испуганные крики. Сигналы тревоги, казалось, поступали со всего палубного отсека, из двадцати разных точек одновременно, но это, конечно же, было ошибкой — ничто не могло двигаться так быстро, особенно когда для отражения вторжения мобилизовали целый гарнизон.

— Оружие наизготовку! — приказал Кастер, направляя лазвинтовку туда, откуда они пришли, чтобы прикрыть подход к переборке. — Ждать моей команды!

Коридор тянулся вдаль, пустой и вибрирующий. Кастер слышал, как слева, там, где начиналась железнодорожная ветка, люди Ксасты начали готовить оружие. Легкие болели, сердце бешено колотилось. В коридоре становилось очень дымно. Люмены мигали, палуба гудела, а в наушнике раздавалось неразборчивое бормотание.

Он проверил вокс-канал связи с Ксастой, прижал приклад лазвинтовки к плечу и положил палец на спусковой крючок. В закрытом шлеме слышались собственное дыхание, горячее и учащенное.

И тут люмены взорвались.

Они полыхнули все разом, в мгновение ослепительного света, похожего на стоп-кадр, каскад битого стекла разлетелся в разные стороны, и коридор заполнился мраком. А секундой позже визор шлема Кастера адаптировался к новым условиям, и сержант открыл огонь. Все члены отделения сделали то же самое, стреляя навскидку, прочесывая раскинувшуюся перед ними черноту резкими неоновыми линиями и озаряя сумрак перекрывающимися вспышками.

Дыхание стало прерывистым — что-то вызывало желание бежать прочь, но пока что Кастер ничего не видел, его окружали только сплошная темнота, череда лазерных разрядов, рев двигателей, клубы смога и хриплый грохот плазмы, несущейся по питающим линиям.

Затем, из темноты раздался иной рев: звериный, издаваемый чем-то, что неслось им навстречу, чем-то огромным, ужасающе быстрым, окутанным клубами дыма и кровоточащей чернотой. Кастер стрелял без остановки, зажав спусковой крючок вспотевшим пальцем, но так ни в кого и не попал, он видел лишь подпрыгивающий, неровный контур, движущийся от потолка к полу, приближающийся все быстрее, и наконец оно обрушилось на них.

Кастера ударило в боковую часть шлема, да так, что искры из глаз посыпались, и отшвырнуло к стене. Он отскочил от стальной пластины, вращаемой черными шестернями, и рухнул на палубу. Внутреннюю часть забрала забрызгала кровь, Кастер смахнул ее — и увидел, как один из его людей взмыл в воздух, размахивая руками и ногами…

Он попытался встать, но руки не слушались. Казалось, комната вокруг ходит ходуном, пока посреди нее бушует этот черный сгусток, от размытых движений которого голова шла кругом. Кастер видел, как внутри переборки разверзлась огненная пасть, извергая пламя и ярость на дверь, окутывая все вокруг вспышками света и шума, затем преграда исчезла, лязгнув срезанными засовами, и растворилась в клубах дыма, окаймленного багровыми краями. Невнятная масса прыгнула в образовавшуюся брешь, устремившись внутрь, к двигателям.

Ксаста что-то вопила. Еще кто-то орал. Люмены так и не включились. Кастер еле-еле смутно различал очертания своих людей, распростертых среди смога.

— Инженариум прорван! — выпалил он по открытой связи. — Сорок шестая палуба, шестой отсек! Переборки вскрыты, в камере один вражеский объект!

Сержант снова попытался встать — и опять не вышло. Руки болели; вдруг он увидел, что локтевой сустав повернут в другую сторону, и его замутило.

Ксаста наклонилась рядом с командиром. Капрал тяжело дышала.

— Что за нахер...

— Инженариум прорван! — хрипло закричал раздосадованный Кастер. Он был в ужасе. Почему он так испугался? — В камере вражеский объект!

— Что это за штуковина?

— Понятия не имею. Ни малейшего.

Казалось, капрал была единственной, кто еще держался на ногах, хотя расстегнутая куртка и потемнела от крови. Женщина сглотнула, подняла лазерный пистолет и направилась за тенью.

— Не дури! — прошипел Кастер. — Нам нужна поддержка.

— Император защищает, — ответила Ксаста и скрылась в темноте.

Они все орали во все горло.

Капитан Авило дал команде выпустить пар. Он по-прежнему сидел на командирском троне, сложив руки перед собой, и хладнокровно наблюдал за тактическими гололитами. Еще полтора часа — и корабль достигнет точки перехода. Все это было очень не вовремя.

— Два сообщения о прорыве инженариума! — заголосил офицер связи секундус, неврастеник по имени Файгар Холт. — Нет, три! Три сообщения о прорыве инженариума!

«Неплохо бы тут была Сотека», — подумал Авило. Она хорошо показывала себя в критических ситуациях. Да, возможно, Гера немного нервозна и склонна себя накручивать, но когда приходится идти вслепую, а работают только авгуры, то ей нет равных.

— Еще сигнал! — крикнула Иви Герта, еще одна подчиненная Сотеки, забившаяся в сенсорные отсеки вместе с парой сервиторов с молочными глазами и несколькими перепуганными слугами. — Задний сектор киля, похоже, что он идет вниз, отсеки с пятьдесят шестого по пятьдесят седьмой, движется очень быстро.

Авило не ответил. Паникующие корпехи, отправленные практически в кромешную темноту, затопили когитаторы донесениями. Капитан, если уж на то пошло, тоже мог бы поддаться панике и выкрикивать приказы о уходе с курса и отмене варп-прыжка. По крайней мере, так бы сделал неопытный капитан. В былые времена и сам Авило вполне мог бы так сделать, но в свои годы он уже кое-что знал о пустотной войне и ее многочисленных ловушках.

Что-то проникло на борт. Что-то быстрое, что-то, способное проскользнуть через расположенные на корпусе корабля датчики, что-то, что, как оказалось, без особого труда прокладывало себе путь к двум различным целям — инженерному залу и генераторам поля Геллера. Это указывало на то, что враг, кем бы он ни был, хотел помешать совершить прыжок. Поэтому Авило, в свою очередь, крайне не склонен был останавливать обратный отсчет. Никогда не давайте врагу желаемого, если только того не диктует необходимость.

Стрелка хронометра продолжала бежать.

— У нас есть видеозапись? — спокойно спросил капитан.

— Нет, — сообщила одна из подчиненных Холта, молодая женщина с запястьем, подключенным к целому ряду авгур-каналов. — Они отключают источники питания, вырубают люмены, а затем поражают цели. Я слышу лишь крики корпехов в коммуникаторах, и больше ничего.

— Чем дальше они продвигаются, — сказал Авило, — тем меньше у них остается укрытий. У нас еще есть незадействованные силы?

— Никак нет, капитан, — ответила Каи Зорт, командир гарнизона; она стояла всего в нескольких футах от командного трона в полном вооружении и выглядела так, словно сама хотела принять участие в сражении. — Все наши силы сейчас стягиваются к предполагаемому месту дислокации противника. Мы знаем, откуда они пришли, мы знаем, куда они направляются. Они отрезаны.

Авило холодно улыбнулся.

— На данный момент не похоже, что вам удалось их остановить, верно? Задействуйте также и резервы, если они еще остались. — Капитан повернулся к Холту. — Как они это сделали?

— Не знаю.

— Поделись предположениями, будь добр.

Холт казался измученным; он почесал подбородок.

— На авгурах по-прежнему ничего. Но затем начались отключения. Пустотные щиты все еще стоят, так что никаких телепортов.

Он озадаченно покачал головой.

— Может… что-то небольшое по размерам? Может, теперь оно прикреплено к корпусу и находится в пределах досягаемости сенсоров?

— Почему этот объект не заметили?

— Должны были.

— Да, я знаю, что должны. И поэтому спросил, почему ничего не заметили.

— Подготовка к прыжку — это... хлопотно. Ну… наверное… наверное, мы что-то упустили.

Авило бросил на Холта испепеляющий взгляд. «Наксианский клинок» являлся кораблем имперского флота. Его экипаж проходил подготовку, а затем закалку в тяжелых условиях службы. Каждые несколько месяцев они совершали значительные варп-прыжки. Если действительно «что-то упустили», то наказание будет суровым.

Время будто остановилось. Все авгуры дальнего действия показывали, что корабль приближается к точке Мандевилля. В этих расчетах были допущения, серые области. Они могли осуществить ранний переход, покинув материум до запланированного момента. Это было сопряжено с риском, но если бы к корпусу фрегата было прикреплено что-то чужеродное, внезапный прыжок разнес бы этот аппарат вдребезги, оставив абордажников в ловушке.

Авило откинулся на спинку трона, сцепив пальцы. На мостике царила суматоха, но он, как всегда, сохранял спокойствие. Это обязанность капитана — сохранять спокойствие.

— Держите курс, — приказал он. — Увеличьте скорость до ста десяти процентов от безопасного максимума. Начинайте закрывать ставни и задействуйте протоколы активации поля Геллера. — Он посмотрел на передние обзорные экраны. — Так или иначе, мы входим в варп. И если наши гости решат последовать вместе с нами, разберемся с ними там.

Сотека бежала так быстро, как только могла, но ориентироваться в переполненных кабелями коридорах без света было совсем не просто. Что бы ни проникло через эту секцию, оно неслось по коридорам, будто «Таврокс», вырывая панели обшивки и обнажая металлический каркас фрегата. В коммуникаторах слышались приглушенные крики, доносящиеся спереди и с нижних палуб. Из поврежденных систем фильтрации воздуха снова повалил дым, заволакивая палубу и уходя в вентиляционные решетки.

Мно-8 оставил дюжину сообщений, каждое из которых было резче предыдущего. Слова техножреца не представляли никакой пользы и содержали лишь мстительные попреки, поэтому Сотека сосредоточила внимание на докладах вахтенных офицеров.

Она вытащила лазерный пистолет, но надобности в нем пока что не возникало. Гера пробегала мимо членов экипажа, которые либо съежились от ужаса, либо валялись на полу в окровавленной униформе; никто не мог сказать, что причинило такой ущерб или куда это существо делось, поэтому она просто пошла по следам разрушений.

Без сомнения, ей следовало дождаться подкрепления — позвать на помощь одно из отделений Зорт, прикинуть, где можно занять выгодную позицию, получить какие-то указания от Авило. Попытки в одиночку разобраться в происходящем казались одновременно и дурацкими, и необходимыми. Глупо это было потому, что независимо от причины бедствий одна женщина с лазпистолетом вряд ли нанесет противнику хоть сколько-нибудь ощутимый вред. А необходимо из-за того, что сейчас корабль — на пороге входа в варп, и отделаться от мысли о том, что возникшая ситуация в том числе и на ее совести, было не так-то просто. Следовало прислушаться к техножрецу. Да, он бесил Сотеку и был тем еще треплом, но прислушаться к нему все равно следовало.

Дышать становилось все труднее, даже несмотря на установленную в шлеме систему фильтрации. Коридор впереди завалило, и освещался он лишь несколькими полосами оборванных проводов. Через самые крупные завалы приходилось притискиваться на вдохе, крепко стиснув зубы. За долгие годы ее службы на «Наксианском клинке» корабль подвергался абордажу шесть раз. И последний был дряннее некуда — их штурмовал запрещенный культ под названием «Осколки Пустоты», истинная природа и происхождение которых скрывались от рядового состава. Выбивание этих предателей было кровавой работой, и Сотека тоже внесла свою лепту. Но сейчас — сейчас, Трон Терры, происходящее поражало, дыхание стало быстрым и неглубоким, кожа взмокла. Это был истинный ужас. Трудно было сказать, что его вызвало — какая-то грязная магия? Сотека знала, что враг использовал подобные искусства. Священники всегда предупреждали об этом. Или, может быть, страх был вызван реальностью, данной ей в ощущениях — масштабные разрушения, играючи разнесенные постройки, рассчитанные на то, чтобы выдержать полномасштабные столкновения в пустотной войне.

Она все бежала, свернув за крутой угол и направляясь к внешней обшивке отсека поля Геллера; даже в обычное время воздух тут всегда насыщен статическими разрядами. Авило не изменил курс, и стрелка хронометра опасно приблизилась к точке невозврата. Откуда-то с высоты Сотеке почудился перезвон, возвещающий о запуске варп-двигателей.

С ума сойти! Что у капитана в мыслях? Если они не сумели выбить абордажников сейчас, то как они собираются это сделать, когда окажутся вне реального пространства? Неужели Авило настолько хочет успеть на сборы? Но почему?

Гера проверила свое местоположение на мерцающем тактическом сканере шлема. Мигающая точка говорила о том, что впереди что-то было, то появляясь, то исчезая, как будто датчики пытались это удержать. Тяжело дыша, Гера бросилась туда, вскарабкалась по трапу на следующую палубу, а затем помчалась вниз по трубе, провонявшей разлитым маслом.

Она надеялась, что к этому времени ей подвернется несколько подразделений корпехов, которые можно будет собрать в отряд и взять с собой, но те немногие, кого она встречала, либо съежились в окровавленные кучки, либо валялись как мякина[2] в молотилке. «Но они живы», — подумала Сотека. Их избили, разбросали в стороны, кто-то даже потерял сознание, но, насколько могла судить Гера, пехотинцев не расстреливали и не рубили на части. Будто по коридорам каким-то образом пронесся огромный кулак, который не обращал внимания ни на что, кроме цели, и потому просто бездумно прокладывал себе путь. Несмотря на пот и страх, Гера размышляла о жуткой странности происходящего — ни стрельбы, ни взрывов, только дым, разрушения, грохот плазменных двигателей и следы насилия, тянущиеся за ней в темноте.

Сейчас она находилась в глубине геллерного отсека. Стены потрескивали от смещающей энергии, атмосфера напряглась от статики. При обычных обстоятельствах сюда спускались очень немногие члены экипажа. В отсеке работали свои технопровидцы — особая каста техножрецов, которым помогали слуги в бутылочно-зеленых одеждах и отделанных медью респираторах. Все знали, насколько важен этот отсек — пытаться совершить варп-прыжок с неработающими генераторами все равно, что совершить самоубийство.

Затем датчик снова показал сигнал, на этот раз статичный — точка прямо перед ней, на границе самого ядра, защищенного слоями адамантиевой обшивки и гасящими эфирные колебания спиралями. Туннель доступа вел прямо к нему — если Сотека продолжит двигаться по текущей траектории, то у нее появится шанс найти то, что она ищет.

Гера пробежала по очень узкому проходу, согнувшись в три погибели, отчего ребра и бедра стали гореть. Конец тоннеля был закрыт шаткой на вид решеткой, и она отодвинула ее в сторону плечом, затем присела на корточки, подняла пистолет и шмыгнула в следующее помещение.

Все вокруг звенело. Воздух гудел, поверхности отражали звуки, из разбитых механизмов вылетали искры. Перед Сотекой стоял по-прежнему зарешеченный и запертый портал, ведущий в само ядро, на проходе виднелись предупреждающие руны, а в стенах были установлены лазерные пушки, которые теперь выдрали из своих гнезд. Сама камера оказалась пустой, хотя три других люка не были заперты и их проходы зияли в темноте.

Мгновение Сотека недоумевала — сигнал вел сюда, прямо в одну из ключевых точек доступа к генератору Геллера, идеальному месту, из которого можно было проникнуть в святилище за его пределами. Она осторожно встала, медленно водя пистолетом и вздрагивая при каждом движении теней, густо висящих на стенах камеры.

Внутри пахло как-то странно. За всеми обычными для корабля запахами пряталось что-то еще, что-то, что подпитывало страх и заставляло бежать прочь.

Именно тогда Сотека подняла голову и увидела, что в камере отсутствует крыша. Там, где должна быть масса распорок и трубопроводов, зияла фонтанирующая искрами и жидкостями дыра, уходящая все выше и выше, пока шлему удавалось пробиваться сквозь тьму. Как будто через камеру прорезали вертикальный проход, уходящий вверх, словно стрела, лаз был пропитан этим странном запахом.

Что бы это ни было, оно не достигло цели. Оно проложило путь прямо к ядру Геллера, сметая любое сопротивление, а затем в последний момент свернуло в сторону и устремилось вверх, чтобы…

От внезапного осознания желудок Сотеки будто бы сжался.

— Болваны, — буркнула Гера под нос, проклиная саму себя за то, что не поняла все раньше. Захватчики устраивали немыслимый раскардаш, круша все, что попадалось на пути, крича о своем присутствии и пугая до полусмерти целый гарнизон. Но корпехи были обездвижены, а не убиты. Поле Геллера осталось нетронутым. Плазменные двигатели все еще горели.

Сотека развернулась на каблуках и заторопилась обратно к центру корабля, туда, где, как она надеялась, все еще работали скоростные транспортные пути. На бегу, огибая все новые и новые развороченные плиты палубы и разбросанные ящики с оборудованием, она передала срочную вокс-передачу на канал Авило.

— Прекратите переход! — крикнула она. — Повторяю — прекратите переход! Им нужен не корабль!

Раньше Ксасте редко случалось испытывать страх на службе. Она выросла в трущобах Феникса IX и потому умела за себя постоять. Ей доводилось бывать как в роли охотника, так и в роли жертвы, задолго до того, как ее заарканил флот, выдал оружие, форму и более четко направил ее природные наклонности. Ксаста всегда знала, что рождена для этой работы, и была уверена, что однажды обгонит Кастера в командной иерархии. Возможно, сержанта как-нибудь серьезно ранят. Возможно, она получит повышение раньше, чем рассчитывала.

И все же сейчас ей было страшно. В воздухе витал запах, трудноопознаваемый и даже трудноуловимый, но он проникал в ноздри, будто феромон, и руки начинали трястись, даже когда Ксаста держала в них лазвинтовку. Капрал поймала себя на том, что на протяжении пути сквозь темноту бормочет про себя молитвы, слова которых едва помнила. И от этого становилось легче. Ксаста никогда не была религиозной, и сейчас явно был не самый подходящий момент для начала пути к вере.

Вокруг гремели и гудели внешние помещения инженариума. Стен здесь практически не было — только громадные скопления труб, в которых ревели охладители или шипел пар. Пол сделали из металлической сетки, под которой виднелась огромная пропасть, уровень за уровнем уходящая вниз, между рядами оборудования. Воздух был горячим, как и все вокруг. Большинство поверхностей покрывала застарелая копоть, — кроме клапанов и регуляторов: те сияли так же ярко, как в первый день, когда они покинули производственные цеха на мире-кузнице, где создали «Наксианский клинок».

Здесь повреждений было меньше — то, что прогрызло наружные слои корабля, стало действовать аккуратнее. Или, может быть, конструкции оказались такими прочными, что более достойно выдержали бурю, — капрал не знала.

Существо было где-то впереди. Она еще не могла разглядеть его сквозь завесу горячего смога и не могла уловить тепловой след цели среди бурлящих энергетических потоков, но знала, что оно там, бежит в темноте, за пределами видимости.

Устав, Ксаста остановилась и попыталась перевести дух. Она посмотрела вверх, вниз, в ту сторону, откуда пришла, обводя каждый дюйм замысловатого оборудования дулом лазвинтовки. Здесь была тысяча мест, где можно спрятаться. Но зачем ему прятаться? Ничто во всем этом не имело смысла, кроме страха — неприкрытого страха, сочащегося из каждого угла и из каждой плиты палубы.

В этот момент она чуть было не повернула назад. Не потому, что паника стала слишком сильной — такого с ней не случалось, а потому, что подумала, что, наверное, свернула не туда и заблудилась в лабиринте трубок и перерабатывающих машин. И теперь она найдет свою цель, поднявшись один-двумя уровнями выше или спустившись в одну из ям.

И тут капрал оцепенела. Прямо перед ней двигалось что-то, наполовину скрытое среди клубов дыма. Она смотрела на стену из электрических схем, латунных клапанов и железных головок поршней — передняя часть какого-то мощного сквозного трубопровода, который гудел от перекачки топлива. Стена начала двигаться, рушиться, будто грозила вот-вот развалиться на части и погрести Ксасту под своей громадой.

Но это была не стена, а нечто — вздымающееся темно-серое нечто, укрывшееся внутри машины, существо, засевшее в глубине этой структуры, зарывшись там, будто пустотный зверь, который нашел подходящее укрытие среди перекрывающих друг друга труб и корпусов.

Ксаста быстро заморгала, пытаясь прояснить зрение, нацелила лазвинтовку и напрягла палец на спусковом крючке. Она почти выстрелила. Скорее всего, это не сыграло бы существенной роли, даже если бы корпех выстрелила, но в последний момент она отступила.

Ксаста замерла. Что делать, она не знала. В голове пронеслись сотни вопросов, на которые не было готового ответа.

Возникшее перед ней существо с виду напоминало человека, только огромного и в тяжелых доспехах. Профиль напоминал религиозные картины, которые ее заставляли рассматривать после вербовки, — с изображенными на них воителями в красных и синих доспехах с эмблемами древних орденов на изогнутых наплечниках. Эти пикты делались на блестящих цветных пластинках: главные герои всегда были в героических позах, победоносно стоящие на фоне грандиозных планетарных сражений. Она все еще помнила некоторые надписи на высоком готике, сопровождавшие эти фотографии: «Ad Gloriam Imperium Terra Adeptus Astartes», «Аngelus Mortis», «Humanitas Superbus, Bellatores Extremis».

Но этот не очень походил на героев с тех пиктов. Чумазый, броня вся в пятнах. Когда-то она, возможно, была светлой и яркой, но сейчас сильно потемнела от ожогов и копоти. Вместо имперских изображений на толстых бронепластинах были процарапаны грубые рисунки, напоминающие детские каракули. Выйдя на открытое пространство, он застыл в наклоне, будто готовясь наброситься на нее. Огромная латная перчатка сжимала обоюдоострый топор. На магнитном замке пояса висела кожаная кобура с болт-пистолетом. Из наклонной вокс-решетки донесся странный, едва слышный звук, похожий на дыхание сквозь густой мех… или на скрипучий металлический смешок. Казалось, он заполнил собой все пространство, разрастаясь, поглощая каждый дюйм.

Ксаста знала, что этот мог угробить ее без раздумий. Разнести все, что находится в этом зале и даже за его пределами. Нужно было не меньше сотни корпехов, чтобы его убить.

Выслеживать его было глупостью, как и предостерегал Кастер. Но вышло, как вышло; сердце билось сильнее, чем за всю ее жизнь.

Это был настоящий боец.

— Ну, иди сюда! — прорычала Ксаста, целясь ему в горло и стараясь не заорать от паники. — Хочешь убить меня? Валяй! Но, клянусь Вечным Троном, я сделаю все, чтобы тебя прикончить.

И теперь сомнений быть не могло — существо рассмеялось. Но без пренебрежения, скорее с весельем, скрытым за слоями брони и фокс-фильтров.

— Хорошо! — сказало он. — Очень хорошо. Назови свое имя.

Голос звучал как-то по-особому. Ниже, чем у обычного смертного, он был глубже, будто исходил из окружающих ее двигателей. Ксаста почти слышала, как под шлемом лязгают клыки, как красный язык прищелкивает при произнесении слов.

— Капрал корабельной пехоты Ксаста Дельбача, часть боевого экипажа Его пустотного корабля «Наксианский клинок».

— Это имя стоит запомнить. А теперь отойди-ка в сторону, мы на пороге в варп. Ты мне нравишься, но в варп будешь входить без меня.

— Я не позволю причинить вред кораблю…

— А мы и не собираемся.

Трудно было выносить это... существо. В глубине души ей хотелось только одного — с визгом броситься прочь. Дельбача изучала хитрости Архиврага, а также колдовство, которое, как говорили, использовали его слуги. Теперь она прочувствовала это по-настоящему, отчего у нее побежали мурашки по коже и заболела челюсть. Но это чувство совсем не напоминало то, что внушали ей подонки, которых они убирали во время последней высадки, — те, кто срезал себе веки и завывал от удовольствия, даже когда их срезали. Ощущения были совсем другие. Возможно, отвратительные. Ужасающие. Но не такие, как сейчас.

— Тогда что же вам здесь нужно?

Существо шагнуло ближе, возвышаясь над смертной; от брони исходили струйки дыма. В полумраке тускло светились линзы шлема. Вблизи можно было разглядеть повреждения на броне — следы от ударов, царапины от когтей.

— Нам-то? Просто ложный след.

— Так вы... предатели?

Снова смешок, на этот раз более резкий.

— Да не то чтобы. — Он отвернулся от нее и уставился на переплетение кабелей, где тряслись и стучали провода двигателей. — Просто баловни судьбы. Как и все мы, да?

Существо снова двинулось, намереваясь протиснуться мимо корпеха и умчаться туда, куда его ведет это странное задание. Она ничего не могла сделать, чтобы его остановить. Как ни странно, ее лазвинтовка все еще была направлена ему в грудь. Похоже, он не обращал на это внимания.

— У тебя есть имя, — сказала она в последней попытке хоть что-то предпринять. — Если ты не враг, у тебя есть имя. То, что я буду знать.

Когда огромный шлем с дикими раскосыми глазами посмотрел на смертную сверху вниз, у Ксасты возникло отчетливое впечатление, что под забралом что-то улыбается — что-то дикое и опасное, брошенное на произвол судьбы, свирепое, хитрое, но живое, не похожее ни на что другое, с чем она когда-либо сталкивалась.

— Хафлои из Волков Фенриса, — сказал он. — Скажи своим дочерям, что ты встретила меня здесь, и что ты устояла, а не обратилась в бегство, передай им частичку своего мужества. Я буду спать спокойнее, зная, что ваш род охраняет флот Всеотца.

Затем он исчез, пронесся мимо, растворился в дыму, исчезнув быстро и бесшумно. Ксаста в последний раз ощутила этот пугающий запашок, похожий на мускус в ночи, а затем — ничего.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Она просто стояла, дрожа в жаркой темноте. Капрал продолжала крепко сжимать лазвинтовку обеими рубками, направляя ее в то же самое место, где теперь никого не было.

Прошло несколько секунд, прежде чем она отправила команду на вокс.

— Командование отсека, — ошарашенно произнесла Ксаста. — Замечен противник.

— Подтверждаю, капрал. Продолжайте наблюдение — поддержка приближается к вашему местоположению.

— Нет смысла. Его... нет, он уже вернулся туда, откуда пришел.

Тишина.

— Э-э-э. Повторите?

Но она уже убрала оружие в кобуру. Уже зашагала дальше.

— Он вернулся тем же путем, что и пришел. Целью были не двигатели. Я думаю, нас разыграли.

И вдруг она заухмылялась. Можно прожить тысячу лет и не увидеть того, что ей довелось только что пережить. Она правильно сделала, что пошла сюда.

— Чудеса в решете, правда? — сказала она. — Рекомендую… просто дать им уйти. Нет смысла получать новые переломы.

Пятнадцать минут до перехода

Все протоколы были задействованы, ставни с лязгом опустились, плазменные двигатели погасли, а варп-двигатели раскалились, как поверхность солнца. Вот оно.

Но экипаж все голосил, безостановочно советуя свернуть с намеченного маршрута. Авило не представлял, возможно ли это на данном этапе, но даже если прыжок и можно было отменить, то это ничего не меняло. Капитан принял решение еще два часа назад.

Авило сжал кулаки и наклонился вперед. Скоро наступит перелом, рывок за пределы физического мира, от которого чувство такое, будто каждый орган в теле повернулся вокруг своей оси, а потом вернулся назад.

— Еще цели! — крикнула Герта. — Я с трудом успеваю за потоком сообщений. Они направляются к корпусу!

— Успокойтесь! — строго скомандовал Авило. — Пожалуйста, предоставьте тактический обзор или не сотрясайте воздух понапрасну.

Уязвленная Герта уставилась на капитана, но затем повернулась к экранам.

— Целостность двигателя девяносто пять процентов, поле Геллера работает на максимуме. Команды по локализации повреждений распределены по поврежденным палубам.

— Так, а где же наши гости?

Герте потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

— Похоже… они ушли.

— Ушли?

— Да, повелитель. Я же говорю, исчезли.

Капитан чуть было не рассмеялся вслух. Неужели это и впрямь было какой-то злой шуткой, разыгранной бригадами, работающими у сканеров? Но ведь Авило сам слышал доносящиеся из коммуникаторов панические крики, видел обрывочные видеозаписи окровавленных солдат, хромающих с места боя.

Хронометр продолжал замедляться. Скорость «Наксианского клинка» была намного выше положенной.

— Итак, кто-нибудь может объяснить произошедшее? — требовательно спросил капитан. — Или вы хотите прорвать завесу реальности в таком смятении?

Холту как штабному офицеру пришлось предоставить капитану хоть какой-то доклад.

— Анализ наблюдений указывает на два направления атаки, противники продвигались быстро, двигаясь к двигателям и генераторам поля Геллера, — сказал он живо и твердо. — Обе атаки оказались успешными, все средства защиты были нейтрализованы, включая резервы, задействованные после того, как мы выяснили траектории движения противника.

— Тем не менее, корабль все еще на ходу, — указал Авило. — Целостность поля Геллера — по-прежнему без каких бы то ни было нарушений.

Файгар посмотрела на капитана с отсутствующим выражением лица:

— Похоже, они просто отступили. Вернулись тем же путем, каким пришли. Больше сообщений о повреждениях не поступало.

Авило нечего было сказать. Это не имело смысла. Подняться на борт корабля, преодолевая его защиту, а затем просто уйти… зачем? Разве что…

— Капитан! — раздался по коммуникатору взволнованный голос Сотеки. — Цель — не корабль! Повторяю, цель — не корабль! Рекомендую остановить переход и возобновить сканирование до дальнейшего обнаружения противника.

Авило взглянул на показатели авгура. Это было бы непросто сделать. Варп-двигатели уже сильно разогрелись.

— Нет, лейтенант, — ответил Авило по воксу. — Курс задан, и мы продолжим его придерживаться.

— Со всем уважением, капитан, настаиваю на пересмотре решения! Какой бы корабль ни использовали нападавшие, он должен быть крошечным. Мы сможем устранить его в пуст…

Авило прервал связь. Как он часто замечал, постоянно испытываемый Сотекой стресс делал ее склонной к вспышкам гнева. И в этот раз доказательство ее вспыльчивости услышали и другие члены экипажа. Придется придумать для Геры подходящее наказание. Понизить ее в звании, что ли.

Капитан откинулся на спинку трона. В обзорных экранах больше не виднелись звезды — лишь массивные свинцовые прутья варп-ставней. Уже прозвенели куранты, возвещая экипаж о пересечении завесы. Священники молились. Рядовые нижних палуб пристегнулись ремнями безопасности и, без сомнения, бормотали свои собственные молитвы.

— Зорт, как только мы окажемся на другой стороне, проконтролируй завершение оставшихся работ, — как всегда, спокойно приказал Авило. — Если на корабле остался кто-то из незваных гостей, ты знаешь, что делать.

Сам же Авило будет присутствовать на сборе. От этого зависела его репутация. Капитан дал слово Фриру, снизошедшему до личного общения. Ему сказали, что каждая макропушка имеет значение. Это была крупная атака, которую предсказывали годами. Коронис Агатон был лишь началом. И Авило знал, где они окажутся в конце концов.

Хронометр отсчитывал время до приближения к точке перехода. Осталось всего несколько секунд.

— По воле Его мы пересекаем пустоту! — как всегда, крикнул Авило, соблюдая небольшое суеверие. Отвлекающий маневр от опасного эпизода, который, к счастью, закончился. С последствиями можно было разобраться позднее. Сейчас самым главным было сдержать обещание.

Палуба задрожала, бой курантов дошел до высшей точки. Вспыхнули новые предупреждающие огни, и руны, выгравированные на медных арках над головой, внезапно полыхнули красным.

И с этими словами «Наксианский клинок» прекратил свое существование в физическом мире и, вращаясь, умчался в вечный эфир.

Сотеке потребовалось много времени, чтобы снова добраться до ретрансляционного узла. Освещение по-прежнему оставалось приглушенным, и казалось, что каждый коридор по колено завален обломками. Тут и там оставались отряды корпехов, окровавленных и контуженных, хотя их было немного — Зорт перенаправил почти всех в инженариум и к генераторам поля Геллера. Теперь, когда плазменные двигатели были отключены, палубы тряслись не так сильно, но у варп-двигателей был свой собственный резонанс, который посылал более тонкие гармоники, циркулирующие по всей конструкции корабля.

Никому не нравилось находиться в варпе. Человечеству не место в этом измерении, независимо от того, существовало поле Геллера или нет, и это все сильно усложняло. У Сотеки уже начинала раскалываться голова, горячая кровь застилала глаза, и, как она знала, это ощущение никуда не денется, пока фрегат не долетит до Коронис Агатона.

И все же Гера чувствовала себя лучше, чем Талек. Когда лейтенант наконец-то пробралась через разрушенные порталы, перешагивая через изломанные тела стражников, и увидела полусидящего астропата, прислонившегося к своим когитаторам, Талек улыбнулся ей окровавленным беззубым ртом. Капюшон был откинут назад, открывая тощую бело-серую макушку, обрамленную редкой тонзурой. Одна рука лежала на приподнятом колене, другая, похоже, была сломана. Несколько кабелей все еще торчали из своих гнезд, хотя большинство вырвали.

— Я пытался их остановить, — удрученно сказал старый астропат. — Наверное, зря.

Сотека присела перед ним на корточки:

— Что они забрали?

— Все. — Талек снова закашлялся кровью. Он был уже в преклонном возрасте, и с ним не церемонились. — Я имею в виду записи. Но провидцев пощадили. Уже кое-что.

— Свитки уже были расшифрованы?

— Какие-то да. Какие-то оказались сложнее. Остальные ожидали нашего решения. Однако они забрали их все, полные или нет.

— Значит, они могут…

— Да, думаю, да. Передвижения флота, диспозиции, приказы. У них будет все.

— В зашифрованном виде, насколько я понимаю.

Талек сохранил достаточно самообладания, чтобы напустить на себя оскорбленный вид.

— Разумеется. Стандартный тройной шифр военного флота.

— Значит, для них эти свитки будут бесполезны, — сказала Сотека. — Если только они не умеют их расшифровывать.

Талек попытался приподняться, и Гера ему помогла, подхватив астропата под руки. Он весил совсем немного.

— Я знаю, кто это был, — сказал Талек, вытирая разбитую губу рукавом. — Они выключили свет, но все мы здесь и так слепы. Я достаточно услышал, как они перешептываются, из внутренних комм-бусин их доспехов. Это был не готик. Это был ювик. Диалект, который в ходу лишь в одном ордене Империума.

— Так это были не враги?

— Да брось ты. Будь они врагами, смерть стала бы для нас самым лучшим исходом. А они только шумели и устраивали суматоху, чтобы облегчить путь к цели.

Сотека повернулась и устало прислонилась к стене.

— Все это сбивает с толку, мастер. Все в этом деле сбивает с толку. Но ведь Адептус Астартес и так имели бы доступ к этим материалам?

— Именно так ты и подумала, верно? Очень странно. Но космодесантники были не расположены объясняться, а времени уже в обрез. Они хорошо подгадали момент, когда все взгляды прикованы к переходу.

Сотека поморщилась:

— Я пыталась остановить переход. Капитан будет недоволен.

— Да, Авило хладнокровен. Но ты была права, лейтенант, мы могли бы их достать, если бы задержались в реальном пространстве достаточно долго, чтобы разрядить орудия.

— Вряд ли капитана это волнует. Как по мне, он беспокоится лишь о том, как бы выслужиться перед адмиралом Фриром.

Талек кисло усмехнулся:

— Вот в какой галактике мы сейчас находимся. Стены рушатся. Я уже говорил об этом, но ты наверняка и сама догадывалась.

— И все же, когда я спросила о том, что происходит, вы ничего мне не ответили.

Талек перестал улыбаться и сложил то, что осталось от его рук, на коленях.

— Возможно, дело в том, что я и сам не хочу в это верить, — ответил астропат. — Я снова и снова вижу один-единственный мир, основу всех человеческих надежд. И если мы направляемся к нему в таком внушительном количестве, то мне больше ничего не остается, кроме как поверить в то, что это предвестие разрушений, причем такого масштаба, какого Империум еще не видел прежде.

Сотека ничего не ответила. Ей нужно было вернуться на мостик, доложить Авило, но что-то в тоне Талека заставило ее задержаться.

— Я же знаю, что это за мир, правда? — спросила она.

— Все знают.

— Вы уверены?

— Я чувствую это в эфире. Это не совсем то же, что и уверенность.

— Тем не менее, кто-то явно доверяет вашим наблюдениям.

Сотека поднялась и окинула взглядом обломки. Ошеломленные сервы один за другим начали возвращаться в помещение, нервно вздрагивая, будто незваные гости все еще поджидали их за раздвижной дверью. Потребуется много времени, чтобы привести корабль в порядок и снова подготовить фрегат к бою.

— Не обращай внимания на техножреца, ладно? — сказал напоследок Талек. — Сомневаюсь, что их что-то могло остановить, даже если бы мы заранее знали о приближении противника.

— О, я и не принимала его слова близко к сердцу, — ответила Сотека, мрачно направляясь к выходу. — Скоро ему придется беспокоиться не только о сенсорных протоколах. Если ваши видения верны, и мы направляемся туда, куда вы сказали, у нас у всех прибавится хлопот.

Торек Бъяргборн шел по коридору судна; кожаные ботинки мягко ступали по стальной палубе. Со всех сторон капитана окружали привычные корабельные шумы — мириады звуков, которые ежечасно проникали в каждую часть судна, никогда не прекращаясь и редко меняя интенсивность: скрежет пустотных двигателей, жужжание люмен-батарей, вибрация атмосферных фильтров. Некоторые опытные пустотники со временем учились их заглушать. Но он никогда так не делал. Во время ночных переходов, лежа на койке, он слушал каждый звук. В них было что-то успокаивающее. Старый капитан провел в пустоте так много времени, что начинал скучать по звукам корабля, если их не было вокруг. Они окутывали Торека, словно ребенка в утробе матери, определяя его жизнь, этапы дежурств и самочувствие.

В последний раз Бъяргборн покидал космический корабль больше года назад, во время миссии на Рас Шакех. В то время он был в почетном звании капитана корабля и командовал военным фрегатом в серо-стальной раскраске Волков Фенриса. Благодаря усиленным тренировкам, длившимся десятилетиями, Торек управлял многотысячным экипажем и был настоящим хозяином глубокой тьмы. Он знал, как в ближнем бою выжать из плазменных двигателей чуть больше обычного. Как разрешать споры между вооруженными людьми на конкурирующих палубах — споры, которые могли закончиться поножовщиной, если их не пресечь. Торек знал, как разговаривать с самым простым грузчиком и как держаться с повелителями — священными воителями с окутанной бурями Горы, величайшими из диких созданий Фенриса. Это было его жизнью, его даром, его долгом.

И на Рас Шакех Бъяргборн разом утратил все, что так любил. Его корабль уничтожили, и капитан добрался до спасательных капсул лишь в самый последний момент, всю дорогу спасаясь от стен пламени. Капсула вылетела из шахты, со свистом пронеслась сквозь атмосферу, которая становилась все горячее и горячее, и рухнула на раскаленные пески отвратительно пыльного и засушливого мира. Торек до сих пор помнил потрясение, которое испытал, когда вышел из спасательной капсулы: туника была в крови, яркое солнце било в слезящиеся глаза. Он сделал глубокий вдох — на обожженном горле чувствовалась пыль, и казалось, что до смерти остался единственный удар сердца.

Но Бъяргборн ошибался. Рас Шакех не стал для него концом, в отличие от многих членов его экипажа, либо погибших среди обломков фрегата, когда тот распался на части, либо выброшенных на просторы этого сурового мира вдали от помощи и убежища. Каким-то образом капитан продолжал влачить свое существование — изо дня в день, от часа к часу, отдыхая в дневную жару и двигаясь в ночной прохладе. Он пробирался в разрушенные города, еще не зная, почему они разрушены, потом отступал обратно в удушающую пустыню, собирая скудные припасы везде, где только мог, страдая от постоянных жажды и голода. В конце концов Торек нашел других выживших фенрисийцев — таких же бедолаг, как и он сам; кое у кого из кэрлов осталось оружие, у других — только рванина на плечах. Заново собравшись вместе, пустотники наконец-то снова смогли думать о выживании. Кэрлы из раза в раз повторяли себе, кто они такие, кто их обучал и чего от них требовала подготовка.

«Лед и железо, — говаривали фенрисийцы, маршируя под холодными звездами. — Народ Русса».

Даже тогда Бъяргборну казалось, что они всего лишь отстрочили неизбежное. Планету заполонили те же силы, что и уничтожили его корабль. Они превратили жителей Рас Шакех в издевательство над покойниками, поражая несчастных болезнями, которые заставляли их подниматься на ноги и после кончины, даже когда сухожилия истлевали до ниточки, а мышцы слезали с костей. Кэрлам пришлось отбиваться, сберегая скудные запасы боеприпасов и энергоячеек, следить за тем, чтобы их не укусили и не оплевали, держаться вместе — и каждую секунду, непрерывно быть на страже, чтобы на них снова не набросились порченые мертвецы.

Продовольствие можно было найти лишь в городах, но спасение — только в пустошах. Поэтому кэрлы упорно боролись, идя по лезвию бритвы, и делали все, что было в их силах, чтобы прожить еще один день, еще один час.

Но рано или поздно смерть все равно настигла бы фенрисийцев: к тому времени планета была практически полностью захвачена врагом и глубоко погрязла в заразе, уже практически став игрушкой Губительных сил. Но кэрлы продолжали сражаться: им больше ничего не оставалось — в отчаянии не было выхода, а вести переговоры с таким низменным врагом бесполезно. Никто из команды не жаловался, даже Аэрольд; так уж их наставляли с детства, что таков удел жестокой Галактики, что смерть в бою — это достойнейшая участь для народа Русса, что единственная истинная победа — это проявление храбрости, а единственное истинное поражение — трусость.

Но до смерти в бою не дошло; по крайней мере, Бъяргборна эта участь обошла стороной. Оказалось, что смертные из экипажа фрегата были не единственными выжившими. Было еще семеро из несмертного племени — сыновья примарха, облаченные в доспехи, выкованные в расплавленных недрах Горы, и вооруженные клинками, отмеченными вечными рунами. Когда воин по имени Гирфалькон нашел Бъяргборна, это положило конец наихудшему ужасу. После этого народ Русса снова смог драться по-настоящему; победа была не за горами, и у Торека появилась надежда на нечто большее, чем просто благородная кончина. Так они и сражались, следуя всем обетам, на стороне своих освободителей, связанные как старыми узами долга, так и новой, более рьяной преданностью.

Теперь Торек Бъяргборн снова находился на корабле, в окружении ритмичных звуков окованного железом чрева. Его восстановили в звании капитана и передали в подчинение сотни людей, вручив в руки власть над жизнью и смертью экипажа, Торек подчинил их своей воле и воле хозяев, которым служил.

Разница была лишь в том, что это был не серый военный корабль Фенриса, стройный и поджарый, управляемый исключительно отпрысками льда. Этот бронзово-алый галеон с богатым багажом собственных историй назывался «Аметистовый сюзерен». Обстоятельства складывались непостижимо. После дальнейшей борьбы с порчей все они сызнова стали беглецами — одновременно и преследователями, и преследуемыми, брошенными на произвол судьбы в другой пустыне, куда более обширной и холодной, чем чумной мир Рас Шакех. Бъяргборн никогда, даже в самой глубине души, не сомневался в решениях повелителей, которые привели команду к этой точке. У них были свои цели, и Торек им доверял. Даже не будь капитан обязан Волкам жизнью, он все равно подчинился бы их приказам, так что теперь все они стали отступниками, все до единого, не подчиняющиеся никаким приказам, кроме собственных, и ведомые лишь одной целью — отмщением.

Однако, в конечном итоге, все наладится. Всеотец по-прежнему присматривает за своими слугами. Десница Русса по-прежнему защищает его народ. Лишь детали этого провидения пока не прояснились.

Бъяргборн пришел туда, куда направлялся, — к тяжелой, отделанной бронзой стальной двери. Старая команда корабля, хоть и была сборищем негодяев и преступников, по-прежнему гордилась своими обычаями, тщательно полируя ее до блеска. Торек восхищался этим и не видел причин, чтобы им мешать. Он даже начал находить некую прелесть в безвкусных интерьерах галеона.

Капитан нажал на рычаг доступа, и замки со щелчком открылись. На дальней стороне, за защитным шлюзом, открывался вид на один из больших внутренних ангаров. В большинстве других ангаров находились ветхие субварповые корабли, многие из которых явно пребывали не в том состоянии, чтобы бороздить пустоту. Но в этом помещении были только две единицы техники. Пнрвый — почерневший от многократных попаданий «Громовой ястреб», который все еще казался исправным, хоть и с несколькими устрашающими отметинами на бортах. Под кабиной серебряными рунами было выбито название шаттла — «Вуоко». Вторым аппаратом был внутрисистемный катер, изящный охотник-убийца, более чем вшестеро превосходящий «Громовой ястреб» по размерам и с ограниченными возможностями по варп-перелетам. Катер носил название «Хлаупнир».

Он стоял тихо, двигатели были холодны, бронестекла — зачехлены, а воздухозаборники закрыты. «Вуоко», напротив, еще дымился после недавнего возвращения из боя. Панели брони были распахнуты, обнажая баки, к которым уже подключили тубы. Будто машину раскрыли для какого-то грандиозного медицинского осмотра, заправки и переоснащения перед повторным запуском. Под корпусом шаттла копошились сервиторы, работники ангара открывали замки на панелях корпуса и подключали удаленные авгуры. Это был отработанный процесс, который все проделывали сотни раз, но взыскательный эксперт все равно не сводил с экипажа глаз.

Бъяргборн встал рядом с этим наблюдателем, которого его боевые братья-космодесантники звали Старым Псом; сам Торек нипочем бы его так не назвал. При рождении воина звали Ёрундур Эрак, и это имя он носил вместе с титулом «Кэрлорожденный». Почти все кандидаты в Космические Волки происходили из племен с открытых льдов, которые сражались за выживание под враждебным небом, хотя время от времени, в силу сложных обстоятельств, некоторые могли появиться среди смертных жителей Горы.

Пожалуй, этим и объяснялся необычный характер космодесантника — более мрачный, чем у его братьев. Пожалуй, происхождение объясняло его облик с желтоватым оттенком кожи и глубокими черными кругами под глазами. Пожалуй, оно объясняло пристрастие к механическим инструментам его ремесла, особенно к священным машинам ордена; воин ухаживал за ними с заботой, которая граничила с одержимостью. Или, может, все это просто заложено Всеотцом, и происхождение не играло никакой роли.

Ёрундур внимательно наблюдал за происходящим, держа руки в латных перчатках на длинной рукояти топора; длинные седые волосы свисали на потертый от времени нагрудник. Крючковатый нос выдавался вперед, как и угловатый безбородый подбородок. Золотистые радужки глаз сверкали, не упуская ничего.

— Удачная охота, — предположил Бъяргборн, скрестив руки на груди и изучая поврежденный корпус «Громового ястреба».

Ёрундур хмыкнул:

— У меня сложилось чувство, что я держу эту чертову штуковину в воздухе с тех пор, как мы покинули Фенрис. Хотя на этот раз она особо не пострадала — мы успели побывать там прежде, чем они узнали об этом.

— Это, должно быть, доставляет удовольствие?

— Скорее беспокоит, капитан. — Космодесантник обратил пронзительный взгляд на Бъяргборна. — Я чертовски хороший пилот. У меня нет иллюзий на этот счет. Но есть и другие отменные пилоты, и если мы сумели провернуть подобное с военным кораблем, будь уверен, что и враг сможет. Это-то меня и тревожит. Империум стал таким же рыхлым, как мешок с костями старого готи.

Бъяргборну это замечание показалось несправедливым. Ёрундур был не просто отличным пилотом: Серый Охотник был лучшим пилотом из тех, с кем ему доводилось служить. Кроме того, в предыдущих рейдах стая получила подробную информацию о точных гармониках сканеров «Наксианского клинка», и эти сведения, добытые с изрядным трудом, предоставляли им ощутимое преимущество. В любом случае, маневр, который совершил Ёрундур, — проследил точную траекторию ожидаемых авгур-резонансов, а затем бросился на корпус как раз перед тем, как предпрыжковые каскады отключений обесточили датчики ближнего действия, — был более чем удачным полетом. Ёрундур совершил невозможное. Возможно, имперской команде следовало бы сработать получше, но Бъяргборн, зная, что они делают, был склонен дать им поблажку.

— Наверное, их мысли были заняты другим.

Ёрундур отвел взгляд, печально кивнул и больше ничего не сказал. С этим было трудно поспорить. За месяцы, прошедшие с тех пор, как стая покинула пределы ордена, все покатилось под откос. Теперь не было ни одного уголка в космосе, свободного от раздоров — и из-за все более масштабных вторжений банд Архиврага, и из-за извечных бедствий Империума — ксеносов-корсаров и людей, объявленных вне закона. Уже никто не сомневался, что это было не просто постепенное ухудшение ситуации — это была подготовка к чему-то решающему. То были буревестники, обгонявшие грозу большими стаями, каких никто никогда раньше не видел.

— Я пришел спросить, не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, повелитель, — сказал Бъяргборн, меняя тему.

Ёрундур кисло усмехнулся.

— Еще сервиторов? Я бы не отказался, будь они у тебя. — С этими словами космодесантник покачал головой, по-прежнему наблюдая за заправкой «Громового ястреба». — Нет, но спасибо тебе, капитан. Я ума не приложу, куда мы направляемся дальше, и что планирует наш уважаемый боевой командир, поэтому пока не могу придумать, что мне может понадобиться от тебя. Когда что-то изменится, я дам знать.

Бъяргборн поклонился.

— Тогда, длань Русса, — сказал он, — остаюсь к вашим услугам.

Он удалился, возвращаясь тем же путем, что и пришел. Снова углубившись в сеть коридоров, Торек позволил себе слегка улыбнуться. На этом странном корабле было полно архаичных устройств и помещений, которые он практически не исследовал, хоть и был капитаном галеона больше года. Стая тоже была странной — ватага разношерстных бойцов, собранных вместе вопреки обычаям ордена, свора дворняг, которые каким-то образом оказались способными охотиться со смертоносной эффективностью.

Но на кого охотиться? Это было главным вопросом, на который, несмотря на все рейды и пустотные атаки, у него так и не появилось стоящего ответа. Повелители не раскрывали Бъяргборну все свои секреты, и потому капитан часто понятия не имел, куда направляется «Аметистовый сюзерен», пока ему не приказывали включить варп-двигатели и немедленно лечь на заданный курс.

И это было прекрасно. Торек Бъяргборн во всех смыслах был мертвецом, застрявшим на планете палящей жары и нескончаемого мора, пока не вмешалась судьба. С его точки зрения, все, что было после, являлось подарком из протянутой руки самого примарха. В свое время клубок судьбы размотается. Так было всегда.

Выше, ближе к верхней части командного мостика, располагалась еще одна наглухо задраенная каюта. Единственный вход был зарешечен тяжелыми балками, на которые накладывались поля детекторов движения, подключенные к автоматическим лаз-установкам.

Внутри каюта выглядела так же двойственно, как и все на этом пестром корабле. Скорее всего, раньше здесь было что-то вроде камеры картолитов или, возможно, архива. Пространства внутри было много: ширина помещения достигала более тридцати ярдов в длину и двенадцати в ширину, с белыми мраморными полами и стенами, вдоль которых метр за метром тянулись полки. Подвесы на бронзовых винтах отбрасывали теплый свет на пыльные письменные столы. На канделябрах в виде черепов мерцали свечи, костяные крепления покрывали потеки воска.

Среди всего этого пышного убранства теперь виднелись и более суровые черты Фенриса. В дальнем конце длинного зала висели изодранные в клочья боевые штандарты, их кожаные полотнища окаймило пламенем и пробило выстрелами. На толстых цепях висело церемониальное оружие — топоры, короткие клинки, копья с кремниевыми наконечниками. Рядом с вентиляционными фильтрами установили железные жаровни, в которых теперь мягко тлели побелевшие угли.

Ингвар Орм Эверссон, которого все звали Гирфалькон, оперся всем весом о край одного из нескольких обширных столов с картами и прищурил серые глаза. Даже без доспехов от прикосновения Космического Волка столешницы заскрипели. Перед космодесантником лежали стопки пергаментов, перебранных и отсортированных; кое-где все еще были нанесены печати безопасности Адептус Астра Телепатика. Почерк, везде без исключения, был паутинистым и сжатым, строка за строкой повторялись рукописные наблюдения и интерпретации.

Ингвар обладал завидной способностью к концентрации и удержанию информации, но даже он устал от многочасового корпения над подобным материалом. Записи звездоведов не предназначались для чтения лицами, не входящими в их тайный орден. Астропатический контакт не похож на коммуникационную связь — чисто механическую передачу звуков и изображений. Он больше напоминает процесс гадания, квалифицированного толкования снов. Только псайкер со связанной душой мог выполнять такую работу в относительной безопасности, поскольку он проникал в бездны самого варпа — места, где неосмотрительный разум поджидали кошмары. Всякий раз, когда эти ученые прерывали свои медитации, их души оказывались израненными, а пустые глазницы пульсировали; они диктовали свои выводы, которые затем проверялись, интерпретировались, подвергались эзотерическим ритуалам очищения и сопоставлялись с другими свидетельствами из того же варп-канала. В конечном итоге получался документ, написанный на языке, понятном даже смертному, — совет, пригодный для ушей капитанов космических кораблей и армейских генералов.

Материал же, который читал Ингвар, был иным. Эти листы похитили из архивов астропатического ретрансляционного узла, а в некоторых случаях — прямо из-под носа у работающих над ними переписчиков. Текст в них был сырым, необработанным, как наполовину застывший камнебетон. В пергаментных листках было много правды, — может быть, больше, чем когда-либо окажется в финальных версиях, но до этой правды непросто добраться, и чем больше изучаешь крошечные завитки черных чернил, тем больше кажется, что смотришь в некое остаточное эхо самого эфира, утягивающее за собой здравый смысл и отравляющее разум.

Ингвар вздохнул и снова вернулся к чтению, но его прервал лязг открывающихся снаружи замков. Дверь открылась, Ингвар обернулся — вовнутрь, пригнувшись, заходил вожак Ярнхаммар.

У Гуннлаугура по прозвищу Раскалыватель Черепов имелись сложности со многими проходами на пустотном корабле. Галеон строили и комплектовали для смертных экипажей, и в сравнении с военным кораблем он не слишком годился для более крупных защитников Империума. Гуннлаугур тоже был без доспехов, но ему все равно пришлось втянуть голову в плечи, чтобы протиснуться в дверной проем. Выше Волчьего Гвардейца был только Ольгейр Тяжелая Рука, и весь корабль уже давно привык выслушивать забористую ругань, когда этот гигант задевал очередную переборку.

Гуннлаугур был не столь экспансивным — он срывался только в бою, а до того его голос звучал как гортанный рык, будто поток, сдерживаемый плотиной. Его густая седая борода, заплетенная в косички, ниспадала на бочкообразную грудь, а покрытое шрамами лицо и лысина лоснились в свете люменов.

— Как дела, брат? — спросил Гуннлаугур.

Ингвар отодвинул пергамент и выпрямился. Расправил плечи, разминая мышцы, предназначенные для непрерывной работы, а не для прозябания в архивах.

— Что-то в этом есть. Я улавливаю проблески, но не понимаю их до конца. Но здесь определенно что-то есть.

Гуннлаугур подошел, чтобы взглянуть на собранные записи. На других столах лежали беспорядочные груды того, что осталось от предыдущих рейдов на имперские аванпосты, военные конвои и даже несколько вражеских варбанд. В комнате попахивало плесенью, будто в тюрьме. Он согнул, проверяя, правую руку, раненную на «Наксианском клинке». Рану нанес не защитник корабля, просто варанги пробил стальной защитный люк, который оказался толще, чем ожидалось.

— Ёрундур негодует, — сказал Гуннлаугур.

— Да что ты говоришь. Из-за чего на этот раз?

— Из-за того, что все оказалось настолько просто. Сектор в разрухе, и теперь можно преспокойно вскрыть космический корабль вроде этого. Старый Пес думает, что враг сможет так же.

Ингвар пожал плечами:

— У нас имелись схемы корабля. И экипаж отвлекся. Ёрундур летает как черт. Когда дело дойдет до настоящего пустотного боя, они справятся.

— Хорошо бы. — Гуннлаугур окинул взглядом сводчатую крышу, потом длинные ряды обернутых пергаментов. — Знаешь, когда мы захватили этот корабль, он не пришелся мне по душе. Теперь он мне очень даже нравится. Я подумываю о том, чтобы, когда все это кончится, оставить его себе.

Ингвар усмехнулся.

— А команда?

— Привыкнут к нам. Многие уже привыкли.

Так оно и было. «Аметистовый сюзерен» принадлежал человеку по имени Расму Коллаква, корсару с высоким мастерством и жестокому до сумасбродства, который наводил ужас на целый пояс миров, простиравшийся на пол-субсектора. В обычное время его деятельность бы жестко пресекли флотские патрули, но они были перегружены еще до недавних вторжений, и поэтому грабежам Коллаквы практически никто не препятствовал. Расму сначала стал богатым до неприличия, затем обрел власть, а за ней и возросшую спесь. К его несчастью — и к счастью всего субсектора, — однажды он обнаружил глубоко в космосе одинокий внутрисистемный катер, который полагался на короткие варп-прыжки, набитый явно отчаявшейся командой. Перед казнью согласно древним законам против космического пиратства Гуннлаугур напомнил Коллакве, что никто не заставлял его нападать на корабль Космических Волков. Будь его познания о символике орденов не столь скудными, он, возможно, и сейчас был бы жив, разнося свой сорт бедствий и дальше, а «Хлаупнир», возможно, все еще искал бы подходящее судно для захвата.

С момента захвата галеона бóльшая часть старой команды смирилась со сменой руководства. Да, сейчас от них требовали больше, чем прежде, и все руководящие посты заняли кэрлы Бъяргборна, но теперь пайки поступали вовремя, а старую шайку неприкосновенных головорезов Коллаквы ликвидировали. За месяцы, прошедшие с того, как его захватили, «Аметистовый сюзерен» стал немного больше похож на обычный корабль Адептус Астартес — суровое место, все еще изобилующее лишениями и насилием, но эффективное, ухоженное и бдительное. У него были приличные артиллерийские расчеты и инженерный центр, который неплохо функционировал. Он не устоял бы против настоящего линкора, но на какое-то время сохранил бы жизнь всему экипажу. Гуннлаугур был не одинок — большинству из них, даже Ёрундуру, это начало нравиться.

Ингвар отодвинул стопку пергамента в сторону.

— Значит, ты еще не пожалел об этом? — спросил он.

Гуннлаугур хмыкнул.

— Я о многом сожалею. Но о том, что мы вытащили его из камеры? Ха, нет. Они бы его убили, что бы там ни нашлось. Если ценой за сохранение стаи было бегство, то оно того стоило.

Это было не только ради Бальдра.

Это тоже было правдой. Было две причины, по которым стая, по-прежнему называющая себя Ярнхаммар, несмотря на все произошедшее, сбежала из Ордена. Первой из них был воин по имени Бальдр Фъольнир среди них, — Серый Охотник, который начал проявлять признаки психических способностей на Рас Шакех. При нападении вражеского колдуна он на краткое время превратился в сосуд со зловещей энергией, едва не поглотившей его полностью. После его выздоровления Ньяль Зовущий Бурю, величайший из рунических жрецов ордена, надел на него нуль-ошейник, чтобы ослабить эти силы, намереваясь вернуть Бальдра на Фенрис для полного обследования. Полагая, что это неминуемо погубит Бальдра, Гуннлаугур и Ингвар вытащили его из камеры на борту корабля Зовущего Бурю и умчались прочь на «Хлаупнире», устремившись в глубокую пустоту, невзирая на обстрел из огромных орудий «Хеймдалля».

Однако, если это послужило главным толчком к массовому исходу, то был и другой. Рас Шакех не только укрывал павших воинов древнего врага. Это был мир-святыня, пронизанный институтами священной Экклезиархии. Ярнхаммар сражалась плечом к плечу с Сестрами Битвы, и все они сопротивлялись разрушению своих святынь с присущей им яростью. И все же это сопротивление велось не только из упорства. Оно тоже было связано с обманом, с сокрытием секретов, которые ни в коем случае не должны быть погребены в песках забвения. По воле не то судьбы, не то случая именно Ингвар наткнулся на эту тайну — список имен всех воинов Космических Волков, помеченных к уничтожению. Среди этих имен был Хьортур Кровавый Клык, Волчий Гвардеец, который когда-то сражался в стае и пользовался большим расположением и Берека Громового Кулака, и нынешнего повелителя Великой роты, самого Рагнара Черной Гривы.

Многое оставалось неизвестным. Сестра, которая доверилась Ингвару, к тому времени уже погибла. Все материальные документы были уничтожены в ходе боевых действий. Объем списка был неизвестен, и его физической копии не сохранилось. Если бы Ярнхаммар уничтожили на Рас Шакех, как это не раз могло случиться, то о существовании документа вообще никто и никогда бы не узнал.

Но стая не погибла. Она продолжала жить, продолжала охотиться и теперь жаждала мести. Пронюхав об угрозе разоблачения, на Рас Шакех высадились дополнительные силы Экклезиархии, полные решимости собрать все, что могло привести к их обвинению. Произошел бой, и в нем Ингвар захватил в плен человека по имени Клэйв — исповедника кардинала и слугу высших эшелонов Церкви. С тех пор этот самый Клэйв был пленником Космических Волков, единственной ниточкой, связывавшей их с тайной организацией, которая несла ответственность за смерть Хьортура, и их единственной надеждой выяснить обстоятельства его гибели.

Клэйв, однако, знал не так уж много. Умы, стоящие за этим списком, кем бы они ни были, осторожничали, тщательно скрывая информацию на самых высоких уровнях. Даже те, кто действовал от их имени, почти ничего не ведали о тех, кому они отправляли свои отчеты, — лишь то, что их владыки вполне способны казнить их, если что-то пойдет не так.

И вот охота растянулась во времени и пространстве: череда рейдов на захваченном корсарском галеоне, медленно накапливающиеся намеки и перешептывания, которые только Клэйв мог подтвердить или опровергнуть, и наконец постепенно начала вырисовываться картина в подробностях, которая должна была стать реальностью, привести Волков к тем, кто плел этот заговор, — если бы только удалось добраться до них, пока очередная волна разрушения не сметет все на своем пути.

Эту охоту можно было счесть выборочной, когда целые сектора вокруг «Аметистового сюзерена» превращались в руины, но это мало что значило для стаи, которая оставалась воинами своего беспощадного родного мира, где клятва была обетом на всю жизнь, а стремление отомстить за совершенное зло могло длиться вечно. Сами звезды могут погаснуть, последние крепости могут превратиться в руины, но огонь все равно будет пылать, подгоняя Космических Волков, пока они либо не обретут отпущение грехов, либо не умрут, пытаясь его обрести.

— Ну, выкладывай, — сказал Гуннлаугур, — что ты нашел?

Ингвар глубоко вздохнул: отчасти от усталости, отчасти от осознания того, что это может оказаться, как это часто бывало раньше, чем-то большим, или ничем, или просто еще одним звеном в бесконечной цепи.

— Отрывочек, который нужно отнести крысе, — ответил Гирфалькон. — Я собирался поговорить с ним, когда закончу здесь. Хочешь пойти со мной?

Гуннлаугур мрачно улыбнулся, и в улыбке было больше угрозы, чем веселья.

— Покажи, что у тебя там, — сказал он. — Пошли, навестим крысу вместе.

Ольгейр по прозванию Тяжелая Рука потащился обратно к покоям в задней части корабля. Вскоре после захвата судна Космические Волки заняли их, а бóльшую часть прежних украшений «Коллаквы» сняли со стен и отправили в печи, где им было самое место. Теперь стены снова стали гладкими, разве что кое-где виднелись метки Фенриса — резьба и руны, выгравированные несущими службу кэрлами. «Дай им время, — подумал Ольгейр, — и они превратят эту скрипучую развалюху в настоящий военный корабль».

Он до сих пор не снял броню. Во время налета на имперский крейсер Ольгейр остался с Ёрундуром охранять место стыковки «Вуоко», их «Громового ястреба», к корпусу корабля. Именно его опыт работы с мелтами пригодился, чтобы проникнуть внутрь крейсера, едва боевой корабль Космических Волков проскользнул под пустотными щитами. После этого Ольгейр удерживал «кошачью колыбель», которую смастерил из балок и оплавленных стоек, — на тот случай, если экипажу удастся точно запеленговать их местоположение, и толпа вооруженных пехотинцев-пустотников наберется храбрости и вздумает их выбить.

Этого не случилось. Как и было задумано, стремительные вылазки, направленные в разные точки корабля, заставили корпехов насторожиться. Гуннлаугур проложил путь к генераторам поля Геллера, Бальдр и Хафлои — к главным двигателям, а Ингвару дали возможность незаметно пробраться к главной цели — узлу астропатической ретрансляции. Единственными смертными, которые решились подобраться к Ольгейру, оказалась ошарашенная шпана из трюма; прихрамывая, они выбирались из окаймленных пламенем теней — посмотреть, что же потрясло основание их скрытого королевства. Увидев, как он неподвижно стоит на страже в темноте, подняв тяжелый болтер, они торопко разбежались.

Все случилось быстро. Навыки Ёрундура, скорость и мощь их стаи — и удар нанесен молниеносно. И все же Ольгейру хватило времени, чтобы среди отдаленного грохота и сигналов тревоги поразмыслить и о том, сколько раз они уже проделывали подобное, и о том, сколько на их веку было крепостей и звездолетов. Временами сражения проходили еще проще. А иногда — намного ожесточеннее. Однажды на безобидном с виду фрегате обнаружилась банда астартес-еретиков из легиона Детей Императора, и его стае потребовались все их способности и вся удача, чтобы выбраться оттуда живьем.

Все это пространство считалось имперским, номинально контролируемым и находящимся под защитой безграничных сил Всеотца, и все же казалось, что ловушка таится под каждым камнем. Сжатие, сужение, очевидное стягивание в одну точку — великая борьба за контроль.

И все же они бродили здесь — не на Фенрисе, где повелители Клыка сказали бы, куда их отправят, а на угнанном судне, где все еще разило прошлыми преступлениями, вынюхивая шваль, которую выискивали в архивах других бродяг и олигархов. Ольгейр понятия не имел, как обстоят дела на Фенрисе. Никто из стаи не знал. Может, Верховный король уже отправил Великие роты, руководствуясь видениями рунных жрецов, на какой-то выдающийся военный подвиг, который еще только предстояло совершить. А может, мир смерти сам подвергся нападению…

Но клятва есть клятва. Ольгейр дал ее, как и все остальные. Нельзя вручать судьбу брата по стае в чужие руки. И если, по словам Гирфалькона, была причина для долга крови, то с этим стоило разобраться. Ольгейр знал это. Он был с этим согласен.

И все же Бальдру было далеко до выздоровления. Никто из стаи не знал, чем ему помочь. С тех пор, как корабли Зовущего Бурю остались позади, они сталкивались лишь с войной, разрушенными мирами и Империумом, внутри которого нарастала паника и назревал кризис. Если бы заболел кто-то не из стаи, то никто не стал бы его забирать: он, как и многие тысячи верных имперских солдат, остался бы умирать в одиночестве, чтобы не заразить тех, чьи тела еще чисты.

И даже тогда, после первого происшествия, Ольгейр был единственным из братьев, кто возражал против подобного решения: он не хотел, чтобы порча распространялась, чтобы малефикарум проник в закрытый круг братства. Ему пришлось нелегко. То, что случилось с Бальдром на Рас Шакех, было ужасно: видения разложения до сих пор преследовали Ольгейра во сне. Серый Охотник изменился почти до неузнаваемости: изъязвленный и покрытый язвами, переполненный безумной смесью штормовой магии и прогрессирующей малигнизации*. Бальдр убивал бездумно, уничтожая все, что попадалось на пути; он изрыгал сырой эфир, уставившись на мир незрячими глазами — и уже не видя ничего реального. В суматохе и шуме финальной атаки Бальдр разил как врага, так и товарищей по стае, ударом молнии с черными краями отбросив Ольгейра в сторону и оставив шрамы, которые до сих пор не зажили, а потом умчался в ревущую ночь, больше напоминая варпового зверя, чем смертного.

Именно Ингвар вырвал Бальдра из пучины безумия. Именно он самым решительным образом настаивал на возвращении брата, доказывая свою правоту Раскалывателю Черепов и убеждая остальных членов стаи, пока в сомнениях, как и прежде, не остался лишь Ольгейр. Так был нарушен закон ордена, из-за чего все они отправились в изгнание, рискуя навлечь на себя вечные муки. Все, что сейчас могли сделать Волки, — это разобраться, надеясь, что Гуннлаугур принял верное решение.

Все эти мысли повергли Ольгейра в не свойственное ему уныние. Тяжелая Рука выбросил их из головы. Лучше поразмыслить о том, что им удалось сохранить, — а сохранили они немало. Напряженность между Ингваром и Гуннлаугуром, некогда соперничавшими не только по оружию, но и по духу, спала. Вернулось закаленное в боях единство, то, что имело значение для этой группы разрозненных людей, собранных со всего Ордена вопреки условностям, — еще один признак того, насколько безысходными стали времена. Это был путь, который они выбрали, и оставался только один выход — довести дело до конца.

Ольгейр добрался до помещения, которое они превратили во временный арсенал. Вместо стеллажей с лазерным оружием, которым пользовались корсары «Коллаквы», теперь здесь были хранилища для бережно хранимых болтеров, силовых клинков и боевых ножей. Стая взяла только то, что смогла захватить в кратчайшие сроки, поэтому во время других рейдов из других мест вывезли побольше снаряжения. Некоторые выжившие с «Ундрайдера» служили в корабельной кузнице, и поэтому пробелы в их ресурсной базе постепенно устранялись: поврежденное латалось, а остальное поддерживалось в рабочем состоянии. Но и при этом требовалась осмотрительность. Запасы боеприпасов, гранат и блоков питания следовало использовать с умом.

Ольгейр повернул шлем, нарушая герметичность брони и впуская внутрь воздух «Аметистового сюзерена». Он взял шлем обеими руками, повернув его лицевой стороной к себе, и вгляделся в него. Шлем был старым; металл покрывало множество отметин, собранных за множество смертных жизней, проведенных в боях. Местами синевато-серую краску соскоблили, и под ней виднелся стальной керамит. Руны, которые Ольгейр когда-то выгравировал на шлеме, теперь выцвели и во многих местах стали неразборчивыми. Он протянул руку, проводя пальцем по линзам, вспоминая, что почувствовал, когда железный жрец впервые подарил ему броню, какими нетронутыми тогда были фрагменты доспеха, как они сверкали в свете жаровен, предвещая разрушения, которые предстояло сеять.

— Есть повреждения? — послышался знакомый голос за спиной.

Тяжелая Рука опустил шлем, провел пальцами по покрытым лаком волосам и бороде, рассыпав седые пряди по воротнику горжета.

— Ни царапины, — проворчал он. — А у тебя?

Хафлои, еще не получивший прозвища, которое закрепилось бы за ним в стае, топал по оружейной палубе, держа под мышкой собственный выбеленный шлем, зато остальные части его боевого доспеха заляпало машинным маслом. Кровавый Коготь выглядел чуть менее потрепанным, чем когда впервые вступил в стаю на Фенрисе. Возможно, Ольгейру только показалось, но копна рыжих волос немного поблекла, а клыки удлинились.

Да, скорее всего, это была игра воображения. Ольгейр не так уж долго сражался вместе с Кровавым Когтем.

— Тоже. Они были чертовски медлительны. — Хафлои бросил шлем на длинную скамью и начал готовиться к снятию остальной брони. — Один меня все-таки догнал. Корпех. — Кровавый Коготь усмехнулся. — Взяла да направила на меня лазган и предложила напасть на нее. Я мог бы сшибить ее прямо на топливозаборники, а она просто стояла там. Моркаи, у нее в венах был мьод! Я внесу ее имя в летопись, как и обещал. Она просто стояла там!

Кровавый Коготь, казалось, пребывал в хорошем расположении духа. Чаще всего так и бывало; иногда Ольгейру приходилось напоминать себе, насколько неопытен Хафлои, насколько он еще зеленый, едва закончивший обучение новобранец. Кровавый Коготь жаждал лишь одного — сражаться, выплеснуть накопившуюся в нем агрессию, достичь в сражениях бóльшего совершенства и умения. Ольгейр видел, как Хафлои присматривается к остальным, когда они бывают в бою, и знал, что после каждого рейда Кровавый Коготь спускался в тренировочное помещение, чтобы закрепить полученные уроки. Это тоже давало свои плоды — Хафлои всегда был опасен, но разрыв между его умениями, и тем, на что были способны остальные, теперь сокращался.

— Тебе это никогда не надоедает? — лениво спросил Ольгейр, обнажая узлы брони, в которые должны были входить порты.

— Рейды? Я бы хотел добычу получше. Что-нибудь, что я действительно мог бы убить. Но это лучше, чем боевые сервиторы.

— Иногда я просто удивляюсь. Ты ни о чем таком не просил.

— Хья, ты что, теперь моя нянька?

— Просто долго не был в Ордене, вот и все.

— Хорошо, — Хафлои ухмыльнулся. — Мне такое по душе. Это — настоящая охота. Я до сих пор помню охоту на льду. Ты слишком стар для этого, но я-то помню. — Хафлои снял с наплечников связку шкур, которые сильно выносились и больше походили на потертую кожу, чем на мех. — Можно было идти куда угодно, помнишь? Просто посмотреть вверх, на белое облако и белый снег, пока ветер овевает кожу, и видеть все горизонты. Все, что тебе нужно, — это запах, а потом ты просто бежишь.

— Да, я помню. Как и терзающий тебя изнутри голод.

— Это держит в тонусе.

— Да, так и было.

Хафлои пожал плечами.

— Сейчас все то же самое. Мне не важны причины. Я просто люблю открытое небо.

— Не поспоришь.

Затем прибыла команда кэрлов в сопровождении отряда бронированных сервиторов. Они тащили с собой тяжелое снаряжение — дрели, храповики, флаконы со священными маслами и смазочными материалами. Снятие доспеха должным образом занимало некоторое время и сопровождалось полумистическими обрядами — частью фенрисийского, частью марсианского происхождения. Ольгейр вытянул руки, активировал разблокировку стыков брони и направился во внутреннюю камеру, где пластины снимались одна за другой, а затем отправлялись на кузнечную палубу для проверки и ремонта.

— Только не будь таким расхлябанным, — сказал Ольгейр, направляясь в каюту. — Ты все еще сырой, как сам Хель.

Тяжелая Рука ушел под звуки смеха, такого же гулкого, как и у него, и в этом хохоте звучало: «Пока что, седобородый».

Трое сервиторов, четверо помощников-кэрлов и лексмеханик ждали Серого Охотника внутри; все они смотрели вверх в ожидании, держа инструменты наготове. Это должно было стать главным событием их рабочей смены, возможностью проявить себя с наилучшей стороны. Для Ольгейра же это ознаменовало окончание очередного краткого всплеска деятельности, еще одного движения тела, предназначенного лишь для убийств.

— Начинайте, — сказал Ольгейр, позволяя разуму отвлечься.

 Бальдр Фъольнир снял доспехи, как только высадился на «Вуоко», и переоделся в серую робу из плотной ткани с откинутым на плечи тяжелым плащом.

Он ушел с верхних палуб, где кэрлы общались с командой, поднялся по охраняемым шахтам лифтов и очутился в другом мире — приглушенного освещения и незнакомых ароматов. В отличие от остальной части корабля, эти покои украсили со вкусом и шиком, в них не было эмблем ни корсарского капитана, ни боевой команды Адептус Астартес. Металлические полы были устланы мягкими коврами, а стены из прессованных панелей — увешаны прекрасными гобеленами.

В медных чашах тлели ароматические палочки, и воздух в проходах казался туманным. Отдаленный гул двигателей все еще доносился, под ногами чувствовалась дрожь, но в остальном складывалось впечатление, будто с космического корабля каким-то образом переносишься в личные апартаменты терранской знати.

В каком-то смысле так оно и было: эти помещения находились в ведении мамзель Джудит ван Клиис, постоянного навигатора «Аметистового Сюзерена». Она служила Коллакве и после его казни продолжала управлять кораблем, как прежде. Выяснилось, что ее отношения с предыдущим нанимателем трудно было назвать сердечными: они зиждились на каких-то смутных угрозах шантажа, связанного с неким неведомым проступком, совершенным не то самой Джудит, не то какими-то родственниками из ее младшего дома.

Когда ван Клиис сообщили о смерти Коллаквы, то из глаз навигатора не пролилось и слезинки; она выразила абсолютную готовность служить новым хозяевам, что всех устроило. Правда, конечно же, могла состоять в том, что ни один другой корабль не принял бы мамзель на борт, но поскольку «Хлаупнир» не имел собственного навигатора и был слишком мал для чего-то, кроме самых коротких и медленных варп-прыжков, Гуннлаугур не стал привередничать. С тех пор ван Клиис хорошо себя зарекомендовала. Навигаторы на кораблях имперского флота испытывали невероятное истощение из-за требований экипажей, а потому быстро и часто перегорали. Оказалось, что навигаторам принцев-корсаров приходилось ненамного легче. Мамзель ван Клиис определенно пребывала в отличном настроении и самочувствии.

На галеоне не было никого, обладающего хоть малейшей чувствительностью к варпу. Ни астропатов, ни смертных псайкеров. Лишь Джудит, пусть в своей непонятной и раздражительной манере, но все же имела отношение к царству сновидений. Так и вышло, что они с Бальдром — по этой и по иным причинам — часто беседовали друг с другом. Со своей стороны, Бальдр испытывал потребность в этих разговорах — желание найти другую душу, которая не шарахнулась бы инстинктивно от любых упоминаний о малефикаруме, псайкерстве или колдовстве. Что же из их встреч извлекала сама Джудит, оставалось загадкой. Вполне вероятно, подумал Бальдр, что ей просто одиноко — запертой в изолированной цитадели на вершине горбатого хребта галеона, где ее единственной компанией были скорбного вида слуги и зловещий взгляд самого живого эфира.

Поэтому, когда появился Бальдр, приоткрыв темную деревянную дверь в железной раме и наклонившись, чтобы войти, она оторвала взгляд от письменного стола, отложила перо, положила руки на колени и улыбнулась.

— А, — сказала ван Клиис. — Значит, ты снова вернулся?

Бальдр пересел на длинную кушетку, стоявшую рядом с столом. Даже в доспехах он передвигался тише, чем его братья; без них Бальдр походил на серого призрака. Он был стройнее, чем остальные, а сейчас еще исхудал. Теперь на его шее висел нуль-ошейник, второй из тех, что дал ему Зовущий Бурю, — костяной обруч на шее, увенчанный челюстями железного дракона. Он выглядел хрупким — космодесантник мог бы раздавить его двумя пальцами и все же эта вещица обладала связью с жизнью и смертью Бальдра, связью столь же мощной, как гравитация солнца, удерживающая планету. Убрать нуль-ошейник означало покончить с носителем. А сохранить — искалечить его.

Космический Волк тяжело опустился на кушетку.

— Они почти убежали, — сказал Бальдр. — Но ты подвела нас достаточно близко как раз перед тем, как они приступили к переходу. Гуннлаугур передает свою благодарность.

Ван Клиис рассмеялась. Она встала и подошла, чтобы сесть рядом с космическим десантником. Их разница в размерах выглядела комично. Даже рядом с неулучшенным человеком мамзель показалась бы крошечной, тоненькой, как палочка, с туго натянутой и морщинистой от старости кожей, сильно нарумяненной. Ван Клиис носила множество украшений, некоторые из которых были прикреплены к кости, и шелковое платье с узором в виде малиновых драконов. При ходьбе она прихрамывала, и от нее сильно пахло как обычными благовониями, так и экзотической выпивкой. Лоб навигатора надежно перехватывала кружевная повязка из золотого дамасского шелка.

— Едва ли тот ворчун знает, что я здесь, наверху, — сказала Джудит, ласково похлопывая Бальдра по колену. — Приходишь только ты. Это хорошо. Я бы скучала по нашим встречам, если бы ты перестал приходить. Ну, как ты?

Бальдр сложил ладони вместе. Кожа была мозолистой и с нездоровым сероватым оттенком.

— Тяжесть растет. С каждым нашим путешествием я чувствую, как нарастает давление. — Бальдр перевел дыхание. — У меня перед глазами словно грозовой фронт.

Ван Клиис недовольно фыркнула:

— Твой рунный волшебник поставил дамбу. Но ты — река. Кто окажется сильнее? Вот в чем вопрос, а? Ты никогда не пытался его снять?

Бальдр криво усмехнулся:

— Не раз и не два. В последний заход я очнулся лишь на следующей день, половина моей каюты была залита кровью. Не думал, что во мне ее так много осталось, — космодесантник пожал плечами. — Он надел это на меня. Насколько я знаю, только он может это снять.

— Твои братья… они никогда об этом не думали?

— Нет, они все обдумали. Оценили риски — верная смерть или неопределенное будущее. Я в долгу перед ними за предоставленный шанс. Теперь я должен найти способ сделать так, чтобы это чего-то стоило.

— Нелегко.

— Не очень, даже, если бы я знал, что ищу.

Ван Клиис хмыкнула.

— Ты понимаешь, что только все усложняешь? Я вижу это с тех пор, как ты попал на корабль. Ты все время говоришь о своем пути, собственном пути. Делаешь вид, будто ты особенный, и поэтому для того, чтобы излечиться, тебе нужно что-то особенное. Но ты ничем не отличаешься от остальных. В моих глазах — вообще ничем. — Навигатор наклонилась к Бальдру. — Мутанты. Вот кем мы оба являемся. Я — санкционированный. Ты? Я не знаю. Ты не знаешь. Но признание — это первый шаг. Следом пойдут остальные.

Бальдр опустил взгляд на свои руки.

— Враг сказал мне то же самое. Все говорят одно и то же. — Он снова улыбнулся той же сухой улыбкой. — Они говорят то, что считают правдой, и хотят, чтобы мы тоже в это поверили. Что только сыны Русса лгут самим себе.

— Ах, теперь ты жалеешь себя.

— Нет, просто констатирую факт. Со стороны это выглядит просто. Но изнутри... — Бальдр с трудом подбирал слова. — Я чувствовал то, что делает Ньяль. И характер его действий. Это отличалось и от того, что делает враг, и от того, что могу сотворить я.

— Когда твой ошейник сломан?

— Да.

— Тогда ты — нечто новое.

— Мне тоже это говорили. Кто знает?

— Это тебе решать.

— Так и есть. — Бальдр стиснул кулак. — Но я не позволю этому ослабить стаю. Я должен сражаться, сейчас, вместе с ними, на этой охоте, независимо от того, удастся ли раскрыть секрет.

— Или пока эта штука не убьет тебя. — Джудит изучающе вгляделась в космодесантника. — Она убивает тебя прямо сейчас, я ясно это вижу. Если бы я тут открыла Видящее Око, увидела бы еще острее. В глубине твоей души что-то кипит. Оно пытается вырваться наружу, но не может. Ты замкнулся в своей болезни.

Бальдр глубоко задумался.

— Будь у меня оружие — любое другое оружие, я бы знал, как с ним управляться. Топор, клинок, болтер. С ними я никогда не сомневаюсь, ни на секунду. Но это — даже если бы я смог его открыть, стоит ли мне это делать?

— Ты говорил об этом с братьями?

Бальдр усмехнулся:

— Да говорил. Они все видели, как я преобразился. И знают об опасности.

— Что они говорят?

— То же, что и ты. То же, что и я. Мы все в неведении.

Ван Клиис по-прежнему смотрела на него. Взгляд женщины был странно непоколебим, как у маленького ребенка. Возможно, они все были такими, эти звездочеты — такими их сделало ремесло.

— Ладно. Если они не дадут тебе полезного совета, посоветуйся со мной. Ты узнаешь. Ты узнаешь, когда настанет момент, потому что буря в твоей душе не может быть случайностью. Она нашла тебя по какому-то замыслу. По чьему замыслу? Может, и врагов. А может, и нет, потому что они не контролируют все. Но вот в чем дело — вы не найдете эту вещь, если будете ее искать. Вы разглядите правду лишь краем глаза. Вот что мы делаем. Мы прозреваем то, что на грани, и довольны тем, что не можем сосредоточить все свое внимание. Будьте такими, как мы. Не будьте такими охотниками.

Бальдр внимательно слушал. Он научился этому благодаря Джудит.

— Все, чем я когда-либо был, — сказал он. — Все, чем я когда-либо хотел стать, — это держать добычу в поле зрения. Загонять ее. Убивать ее — ради себя, ради безопасности моего народа.

Ван Клиис рассмеялась и снова похлопала его по колену:

— Я знаю! Может, ты способен измениться. А может, и нет. Но я говорю тебе правду. Соглашайся или не соглашайся — выбор за тобой.

Затем улыбка исчезла с лица ван Клиис.

— Но это скоро убьет тебя, — строго сказала навигатор. — Очень скоро. Так что сделай выбор, каким бы он ни был, и твердо его придерживайся.

Еще одно помещение, подальше, терялось между гигантскими корпусами инженариума. Здесь всегда было жарко — достаточно, чтобы заставить обитателя вспотеть, но, по-видимому, не настолько, чтобы доставлять ему серьезные неудобства. Железные стены без всяких украшений, растрескавшееся напольное покрытие. В центре потолка висел одинокий люмен. Внутри стоял непрекращающийся шум и скрежет механизмов друг о друга, усиливающийся всякий раз, когда «Аметистовый сюзерен» оказывался в пустоте.

Это помещение вот уже несколько месяцев занимал один-единственный человек. До этого его держали на гауптвахте «Хлаупнира», где он влачил еще более стесненное существование. Еще раньше пленник был исповедником кардинала Делво, поднаторев в интригах при его дворе. Он отведывал лучшие яства, пил лучшую выпивку, почивал на роскошных матрасах в раззолоченных комнатах. Что ж, ныне все изменилось.

В прошлой жизни его побаивались. Делво был безжалостным командиром, обладавшим внушительной военной мощью, — из тех, что без особых раздумий уничтожали целые миры, если это способствовало продвижению по служебной лестнице. Аушрах Клэйв все это время был рядом с ним, давая советы, мягко продвигая политические действия; возвысившись над другими, он наблюдал за допросами в темных глубинах многочисленных цитаделей кардинала.

Так было раньше. Теперь же Клэйв исхудал. Бывший дознаватель лишился изысканной одежды и кутался в такую же грязную рубаху, как и все остальные обитатели трюмов. Кожа, которая и раньше была бледной, стала белой, словно кость, с сероватым оттенком в морщинах, под глазами, вокруг тонких губ. На обнаженных лодыжках висели тяжелые кандалы, соединяясь длинной цепью, прикрепленной к кольцу на стене. В камере находился стол, единственный стул, жесткая койка и поднос для еды и питья. Когда Клэйв болел, его лечили. Время от времени его даже выводили на прогулку по нижним палубам, не снимая оков, — просто чтобы мышцы не атрофировались. В остальном же эта каюта теперь была для него всем миром: размером три на три ярда, далеко в пустоте, окруженная со всех сторон теми, кто желал ему смерти.

Могло быть и хуже. Исповедник мог попасть в плен к ордену дикарей…

Ингвар и Гуннлаугур один за другим протиснулись внутрь помещения, разжав могучие длинные ручищи. Клэйв отпрянул.

— Ну, здравствуй, крыса, — весело поприветствовал его Гуннлаугур.

Клэйв нахмурился, но смолчал.

Ингвар подошел к койке и уселся на нее, отчего та прогнулась. Гуннлаугур дотянулся до цепи и дернул ее.

— Ты случаем не повредил свои цепи?

Клэйв фыркнул:

— Чем бы?

— Он довольно находчив, — сказал Ингвар вожаку. — Может, вырвать ему ногти?

Гуннлаугур от души расхохотался:

— Не искушай меня, брат.

У Клэйва не осталось сил, чтобы изобразить отвращение. В начале заключения бывший дознаватель поносил своих тюремщиков, обзывая их еретиками, демонопоклонниками и генетическими уродами. Космические Волки дали пленнику возможность орать, пока не охрипнет: ничего подобного они раньше не слышали, и постепенно боевой дух Клэйва сошел на нет.

Скорее всего, его былое бахвальство являлось лишь бравадой из желания подготовиться к мучениям, которые, как он считал, ему обязательно причинят. На службе у Делво Клэйв был палачом и, подобно всем, кто с энтузиазмом доставлял боль, полагал, что остальные проявят такое же рвение при любом удобном случае. Но истязаний так и не последовало. Раны, которые Клэйв получил во время захвата, обработали, хотя и довольно небрежно; кроме того, ему дали пару недель на восстановление.

Когда Клэйву задавали вопросы, то делали это настойчиво, но с перерывами, и никто не поднимал на него руки.

Возможно, если бы Клэйв не выдал то, что знал, с ним обращались бы по-другому. Он не упорствовал, зная, что выхода нет: ему не спастись от своих похитителей, пока те не получат, что хотят. Клэйв был набожен и всегда верил в святость вечной Церкви, а еще он хотел жить. По правде говоря, его участие в работе Фалкрума никогда не было таким уж основательным: это была всего лишь одна из многих инициатив, в которых задействовали Клэйва, поэтому рассказать Космическим Волкам о том, что он знал, не составило труда. Всего несколько имевшихся у него сообщений, несколько увиденных им документов… и так далее.

— Так, что на этот раз? — угрюмо спросил Клэйв. Ингвар подался вперед, сложив огромные ладони вместе и сцепив пальцы. Несмотря ни на что, Клэйв так и не привык иметь дело с этими гигантскими версиями людей — с их абсурдной мускулатурой, с их вечным душком насилия.

— Мы уже на подходе, — сказал космодесантник. — Прямо у него на хвосте.

— Рад за вас.

— Это все твоя заслуга, крыса, — добавил Гуннлаугур, прислоняясь спиной к стене. — Давай-ка проверим, правильно ли я все запомнил. Коды Экклезиархии, которые ты нам дал, привели к рейду на Ксерес IX, что позволило нам получить подробную информацию о передвижениях флота в секторе. Что, в свою очередь, дало возможность подобраться к «Неизменному тирану», благодаря чему мы впервые узнали о местонахождении Фалкрума. Мы могли ошибиться, или ситуация — измениться, но мы все равно нанесли ощутимый ущерб. Помнишь?

Клэйв уставился на свои мозолистые руки.

— Я даже не уверен, что Фалкрум — это один человек, — пробормотал он. — Я же уже говорил.

— Мы знаем, что это человек, — сказал Ингвар. — Об этом говорят все перехваченные сведения.

— Именно так в вашей организации все и устроено, — добавил Гуннлаугур. — Каждый по отдельности знает лишь малую часть, и все замыкается на одном-единственном человеке. Это слабость.

Клэйв одарил космодесантника кислой, безрадостной улыбкой:

— А Волки Фенриса знают об организации все.

— С тех пор мы стали ближе к нему, разве нет? — сказал Гуннлаугур. — Мы знаем, что так и есть. Ты тоже это знаешь. Должно быть, тебя греет радость от понимания, что мы так близко к гуще событий.

Клэйв покачал головой.

— Все это бессмысленно, — пробормотал он. — Ты тратишь свои силы на то, что больше не имеет значения.

— На Рас Шакех это имело для тебя значение, — сказал Ингвар. — Иначе зачем было уничтожать записи?

— Приказы.

— От Фалкрума?

— От моего связного. Кем бы он ни был.

Гуннлаугур внимательно наблюдал за Клэйвом.

— Кто-то пришел к выводу, что на Рас Шакех следует послать тебя и Делво. Несмотря на обстановку в секторе, они решили отправить вас во главе армии. И у них были для этого все возможности.

— Мы выследили флот Архиврага. Мы знали о «Фестераксе».

— Вы ничего о нем не знали, пока мы все не разведали, — ответил Гуннлаугур.

— Ты выполнял приказ Делво до самого конца, — сказал Ингвар. — Ты бы уничтожил целый мир, даже после того, как скиталец был бы уничтожен, а угроза миновала. Я никогда этого не понимал.

— Этот мир заслуживал смерти! — парировал Клэйв. — Так же, как и ты. Все, кто не готов к самопожертвованию, когда оно необходимо, — заслуживают смерти. Делво был благочестивым человеком. Порядочным. Он увидел угрозу для сектора и решил покончить с ней.

Гуннлаугур прорычал вполголоса:

— Делво был чудовищем. И ты мог его остановить.

— Ты сильно переоцениваешь мои возможности. В любом случае, у меня не было такого желания. Я всего лишь стремился исполнить долг.

— Ты использовал его, — холодно сказал Ингвар. — Делво возвысился, а ты — за ним, вот только подобрался слишком близко к солнцу и обжегся.

— Итак, мы подошли к твоей нынешней ситуации, — сказал Гуннлаугур. — Ты предоставил нам достаточно информации — немного того, немного сего. Остальное мы сделали сами. «Наксианский клинок» был хорошей целью. У нас есть фрагменты астропатических показаний со всего субсектора. Хочешь знать, что в них, крыса?

Клэйв снова вперил взгляд в костяшки пальцев.

— Это риторический вопрос?

— Кое-что ты уже знаешь, — сказал Ингвар. — Везде, куда ни посмотри, видно масштабное наращивание флота. Ты просто опередил события. Сороритас собирают все свои монастыри отсюда и до Офелии.

— Как и Милитарум, — сказал Гуннлаугур. — Как и Имперский флот.

— Как и Адептус Астартес, — съязвил Клэйв. — Во всяком случае, те, кто еще не забыл о своем долге.

— Все эти силы движутся в одном направлении, — продолжал Ингвар. — Коронис Агатон. Талландер. Мортиджия. Лопакс. Это миры на подступах к Кадианским вратам и их системе снабжения, — цепочка цитаделей, окружающая границы самого Ока. Мы сами видели это на Кефе — стены рушатся. И теперь Империум на это реагирует.

— Мы просмотрели позывные флотов и получили представление о том, куда они направляются, — сказал Гуннлаугур. — И теперь знаем о целом ряде маршрутов. При помощи шифров, которые ты нам дал, мы можем прочесть многое, крыса.

— Но не все, — сказал Ингвар. — Некоторые коды обновились. Есть один мир, который уже несколько месяцев взывает о помощи. Никто не откликается на сигналы бедствия с него. Последнее, что мы смогли разобрать, так это то, что он помечен как заброшенный. И это не единичный случай. Имперским силам приходится выбирать, на защиту чего они могут тратить свои силы, а чего — нет.

— Все, кроме одной эскадры, — сказал Гуннлаугур. — Она использует идентификатор Экклезиархии и должна направляться на сборы в Мортиджию. Но флот не идет по этому курсу. Он направляется на тот мир. Мир, который все остальные уже списали со счетов.

Клэйв потянулся и поскреб в затылке.

— Значит, это стоящая цель для вашей охоты, — устало сказал исповедник.

— Определенно, — сказал Ингвар. — Мы получили доступ к этой информации при помощи тех кодов, что ты использовал для отправки своих старых сообщений, так что кто-то из этой эскадры собирает то, что раньше собирал ты.

— Передайте им мои наилучшие пожелания, когда встретите.

— О, именно так мы и поступим, — сказал Ингвар. — Но вначале нам нужно кое-что от тебя.

— У нас есть все, кроме названия, — сказал Гуннлаугур. — У этого мира нет стандартного пустотного локатора — только последовательность, встроенная в код Экклезиархии. Мы знаем, что он не располагается на переднем крае предстоящего похода, из-за чего остается много пробелов, которые нужно заполнить. Где бы ни находился тот мир, он не настолько важен, чтобы его зарегистрировали где-либо еще.

— За исключением одной-единственной эскадры, — сказал Ингвар. — Которая идет на существенный риск, чтобы туда попасть.

Клэйв покачал головой.

— Мы уже это проходили, — пробормотал он. — Какая-то зацепка, какой-то шепоток. Ты все изучаешь, затем уничтожаешь то, что нашел, а мы все торчим и торчим здесь, гоняясь за тенями.

Ингвар взглянул на Гуннлаугура и рассмеялся:

— Он думает, что это случайность.

— Так оно и есть, — сказал Волчий Гвардеец, скривив губы от удовольствия. — С другой стороны, по-моему, отсюда ему не видно многое из того, что мы делаем.

— С каждым новым нападением, — сказал Ингвар, поворачиваясь к Клэйву, — с каждым рейдом, с каждым захваченным кораблем мы узнавали немного больше.

— Ёрундур любит анализировать закономерности, — сказал Гуннлаугур. — У него странная душа, но это он умеет. Видишь ли, для всех нас в этом нет ничего нового: мы всегда действовали так, когда чуяли в воздухе разносимый ветром запах добычи. Ты перекрываешь все пути и ходишь по кругу. И вскоре мест для побега становится совсем немного.

— Они используют твои коды, крыса, — сказал Ингвар. — Они идут прямиком в шторм, от которого остальные бегут прочь.

— Нутром чую, что это он, — сказал Гуннлаугур. — Буря застала его врасплох. Это подарок судьбы нам. Вот только судьба — коварная старая перечница: одной лапой она дает, а другой забирает.

— Скоро этот мир обратится в пепел, — сказал Ингвар. — Поэтому нужно поторапливаться. Ты знаешь старую картографическую кодировку и можешь сделать для нас кое-что еще.

— Нам просто нужно название.

— И тогда все это закончится.

Больше они ничего не сказали. Космические Волки ожидали.

Клэйв уставился в пол. Несмотря на свои же слова, дознаватель чувствовал, что космодесантники правы. Фалкрум, кем бы он ни был на самом деле, не мог прятаться вечно, раз уж поиски стали настолько упорными. Они надеялись сохранить все в абсолютной тайне, чтобы их мишени никогда ни о чем даже не заподозрили. Именно ради этого Клэйву приказали отправиться на тот адский пустынный мир: чтобы пресечь любую возможность обнаружения, учитывая находившиеся там средства коммуникаций, которые давным-давно должны были быть уничтожены.

Было от чего выйти из себя. Если бы не эта оплошность, то Клэйв, без сомнения, сохранил бы свое место при Делво и, возможно, руководил бы епархиальными силами в набирающем обороты походе, со всеми его возможностями для продвижения по карьерной лестнице. С другой стороны, воля Императора проявлялась необычным образом. До сих пор ему удавалось сохранить себя. Пока он жив, пока он дышит, еще может быть путь к спасению.

Он пережил Делво. Он пережил атаку на чумной скиталец, в то время как многие другие, в том числе часть Волков, не пережили. Значит, это еще не конец. Чем ближе к финалу, тем больше шансов на то, что судьба изменится. В конце концов, у него были некоторые основания надеяться на это.

И он поднял глаза.

— Мне нужно посмотреть, что вы нашли, — сказал он. — Тогда я расскажу вам, что смогу.

К тому времени, когда Бъяргборн добрался до командного мостика «Аметистового сюзерена», обстановка стала гораздо менее напряженной, чем несколько часов назад. В то время как «Вуоко» шел на штурм, операторы авгуров припали к своим рабочим местам, высматривая, нет ли признаков того, что «Наксианский клинок» сможет собрать достаточно сил, чтобы отразить нападение, готовые дать залп по отступающему линкору. Шансов было немного, но экипаж оставался в готовности, чтобы включить плазменные двигатели и подойти на расстояние выстрела. Никто этого не хотел — галеон, вероятно, сильно пострадал бы при перестрелке, — поэтому, когда в зоне действия сенсоров появился целый и невредимый «Громовой ястреб», да еще и с полным набором незваных гостей на борту, это стало для всех приятной новостью.

Командирский трон пустовал. Лишь Ёрундур или иногда Гуннлаугур занимали это место на возвышении из мрамора и оуслита. Все сенсорные посты были заняты — в основном офицерами из прежней команды Бъяргборна. Они носили старые серые туники, более-менее приведенные в приличное состояние и заплатанных лоскутами других тканей, которые им довелось прихватить с тех пор, как они вышли из-под защиты Зовущего Бурю.

Пространство мостика сполна отражало это ощущение разнородности. Тщательно продуманные металлические конструкции — многоуровневые резные галереи и латунные балюстрады, украшенные яркими скульптурами. Те члены первоначальной команды, что остались работать на мостике, одевались в свою старую униформу — куртки с малиновым поясом и начищенные кожаные ботинки, а в нишах все еще висело несколько старых, присвоенных Коллаквой картин. Когда варп-ставни поднимались, взору открывался вид на всю протяженность броского смотрового бронестекла, нависающего над командой, будто коллекция окаймленных золотом хрустальных пузырьков. Одно это приспособление, должно быть, изрядно опустошило сокровищницу старого пирата.

Бъяргборн занял место на капитанском троне, расположенном по рангу чуть ниже командирского кресла, и просмотрел ожидавшие его сводки. Большинство из них были составлены в хорошо знакомом формате — краткие информационные сообщения, написанные в фенрисийском стиле.

На правом подлокотнике трона стоял голопроигрыватель, и Бъяргборн активировал его, включив проекцию последнего отчета о состоянии батарей макропушек, который он запрашивал. Это было самое лучшее оружие «Аметистового сюзерена»; вне сомнения, Коллаква выложил за него астрономическую сумму, к тому же макропушки были единственным элементом наступательных возможностей «Аметистового сюзерена», сопоставимым с военным кораблем приличных размеров. Изначально они были оснащены разрывными снарядами — идеальный вариант для командира, который хотел вывести свою жертву из строя при абордаже, а не уничтожить ее. Для того, чтобы наделать дыр в вражеской броне, это уже меньше подходило, поэтому местные технические кадры были заняты переделкой как можно бóльшего количества снарядов с адамантиевым сердечником. Работы по переоборудованию были трудоемкими, и Бъяргборн внимательно следил за ними. Если бы у него было достаточно времени и сил, он бы превратил этот галеон в настоящий военный корабль.

— Я надеюсь, вы довольны тем, чего мы достигли, — раздался голос за плечом.

Бъяргборн поднял глаза: рядом стояла Эджика Суака. Как начальник оперативного отдела на мостике, она экипировалась в подобие фенрисийской униформы, но так казалось только на первый взгляд. Суака была темнокожей, с черными блестящими волосами, собранными в пучок. На ее левой щеке все еще виднелась татуировка, символизирующая преданность корсару, а на пальцах красовались золотые кольца, оставшиеся от ее прежней профессии.

— Четыре установки готовы к пробному залпу, — сказал Бъяргборн, снова взглянув на голографический отчет. — Еще восемь проходят переоборудование. Это значительный прогресс.

Суака поклонилась:

— Я лично контролировала работу.

— Мое начальство только порадуется, когда увидит результаты.

— Только скажите, и мы начнем испытания. Надеюсь, что это порадует ваших командиров еще больше.

Суака была исполнительным офицером. Потому-то она и сохранила жизнь и место на службе. Галеон был большим и старым кораблем со множеством закоулков и особенностей, в которых по неосторожности можно было и запутаться, и не раз ее опыт оказывался незаменимым.

Бъяргборн поднял на нее глаза.

— Вам по душе ваша работа, лейтенант, я прав?

— Почему вы спрашиваете, сударь?

— Мы были... требовательны.

Суака пожала плечами.

— В свое время я служила многим хозяевам. До этого я работала на имперском торговом судне, вы в курсе? UV-56-A, большое грузовое судно, курсирующее в Проливах Горгона. А до него — на судне обеспечения Схолы Майорис. Разница не так уж велика.

— Но раньше тебе жилось свободнее.

— Свободнее, но не безопаснее. — Взгляд Суаки метнулся к бункерам, где усердно трудились смешанные команды. — Это был страшный корабль, — сказала она, понизив голос. — Кто-то любил Коллакву, но большинство его ненавидело. Приятно, когда в руки падает чеканная монета, но это не искупало побои... В целом, большинство радуется, что его не стало.

— В том числе и ты.

— Я всегда была верующей, сударь. Мне никогда не нравилось то, что мы делали. Впрочем, это и не должно было нравиться, не так ли? «Просто не поднимай головы».

Бъяргборн хмыкнул. Вероятно, так оно и было. Но Суака, без сомнения, пошла на это, чтобы спасти свою шкуру. И он не мог этого одобрить, даже понимая.

— Я жду новых распоряжений, — сказал ей Бъяргборн. — Последнее, что я слышал, — начальство собирается на конклав, а это значит, что они могут прибыть в любой момент. Но знай: куда бы мы ни направлялись, этот корабль должен быть в состоянии нанести удар посильнее. Это означает, что нужно ускорить развертывание макро-батарей и подачу плазмы. Мы больше не охотимся на слабаков и увальней, лейтенант.

— Поняла вас, господин.

— Итак, мы планируем провести испытания пушек через час по терранскому стандарту. Экипажи справятся с этим?

— Я прослежу, чтобы справились.

— Начинайте немедленно.

Суака сотворила аквилу, поклонилась и отправилась приступать к процессу. Она ушла, а Бъяргборн уселся на свой трон и просмотрел остальные отчеты. Дела продвигались более или менее так, как он надеялся: даже Ёрундур был бы доволен, что работы по вооружению идут по графику. Но если бы боевые действия станут чаще, чем нынешние — от случая к случаю, им придется нелегко. Даже «Ундрайдер», этот всеми нелюбимый обломок фрегата Ордена, вынес больше поражений, чем позволял его запас прочности, а это судно было укомплектовано командой с опытом космических сражений.

Гололитические отчеты один за другим мелькали у него перед глазами.

— Мы будем готовы, когда поступит приказ, — пробормотал он под нос, скорее для уверенности, чем будучи действительно убежденным. — Клянусь Руссом, мы должны быть готовы.

Стая как могла постаралась воссоздать Круглый Зал⁵. Прежние украшения сорвали, а люмены выдернули из креплений, от каюты остался лишь голый настил. Из ангаров корабля вытащили каменные плиты с «Хлаупнира», уложили и скрепили раствором: теперь пол освещало пламя. На круглом столе в центре комнаты выгравировали эмблему Ордена — оскаленную волчью голову; в тени висел боевой штандарт стаи Ярнхаммар. За каждым из тронов стояло по шесть длинных копий, их древки крепились к каменным колоннам полосками кожи, а в гнездах для лезвий красовались охотничьи тотемы древнего льда.

По крайней мере, пахло в зале правильно — горящими углями, старым камнем, мускусным запахом давно изношенных шкур. Если бы огонь в каминах горел ярче, если бы к смеси ароматов добавились запахи сырого мяса и мьода, то это место можно было бы принять за один из многочисленных подземных залов Горы, — из тех, где рота собралась бы, чтобы обсудить прошлые победы или спланировать будущие рейды.

На этом собрании присутствовали только Волки — никаких сервов. Гуннлаугур восседал на почетном месте, лицом к единственному входу напротив стола. По правую руку от вожака сидел Ингвар, а по левую — Ёрундур. Оставшиеся места заняли Ольгейр, Хафлои и Бальдр. В мерцающем свете жаровни черты их лиц разнились, как и их натуры: Кровавый Коготь — бледный и живой, Старый Пес — смуглый, как дальние закоулки зала.

Голопроигрыватель в центре стола испускал темно-красное сияние. На уровне глаз мерцала схема системы, каждый узел которой был отмечен рунами.

— Крыса знал именно то, что нам нужно, — сказал Гуннлаугур, положив покрытые шрамами руки перед собой на стол. — Он расшифровал коды, которые не смогли разгадать мы, и выдал нам имя.

Вожак Ярнхаммар указал на самую большую из полупрозрачных сфер:

— Ояда VII. Густонаселенный шахтерский мир, который колонизировали какое-то время назад в М36, очень богатый ресурсами.

— Как далеко? — спросил Ольгейр.

— Несколько дней, если напрячь варп-двигатели, — ответил Гуннлаугур.

— Этот мир уже атаковали? — спросил Ёрундур.

— В этом подсекторе каждый мир кто-то атакует. И, насколько нам известно, ситуация лучше не становится.

Ёрундур задумчиво поджал губы:

— Крупный мир. Богатый ресурсами. Черт возьми, насколько же паршиво идут дела, если его бросили на произвол судьбы?

— А может, решили, что этот мир выстоит, — сказал Ингвар.

Хафлои хохотнул:

— Долго им не продержаться. Сами видите, что там накапливается.

— Значит, по-твоему, наша добыча — на том мире? — спросил Ольгейр, уставившись на Гуннлаугура.

Волчий Гвардеец кивнул.

— Все, что мы раскопали, все, что мы выяснили с тех пор, как покинули Кефу, указывает на это направление. Крыса подвел нас очень близко, а то, что мы узнали из астропатического послания, помогло в остальном. — Гуннлаугур поднял руки, скользнув локтями по столешнице. — Мы знали, что это точно не мир-святыня. Раздобытые нами на «Неизменном тиране» фрагменты говорят, что если Фалкрум когда-то и ставил себе на службу планету Экклезиархии, то она давным-давно ушла в тень.

— Но это шахтерский мир, — заметил Хафлои.

— Хорошее прикрытие, — сказал Ингвар. — Этот мир достаточно велик, чтобы спрятать крупное предприятие. Здесь имеются постоянно действующие космические маршруты с интенсивным движением, и корабли отсюда чаще всего держат курс на миры-кузницы или миры-ульи. На таких мирах — города, соборы, большое количество технологий, доступ к космическим кораблям. При этом кому понадобится отправляться на шахтерский мир за чем-то, кроме руды?

— Врагам, — предположил Ольгейр.

— Ха, они сжигают все отсюда и до Лопакса, — возразил Гуннлаугур. — И из-за этого наше дело не может ждать: если мы замешкаемся, они раскроют тайну.

— Если уже не раскрыли, — сказал Ёрундур.

— Ну, может, его там уже и нет, — сказал Гуннлаугур. — Но мы же знаем, сколько народу движущиеся фронты застигли врасплох, отрезали пути к отступлению, и теперь им осталось только ждать, пока их истребят. Все выглядит так, будто направляющуюся к миру эскадру вызвали для эвакуации.

— Как-то уж очень туманно, — заметил Ингвар. — Но это лучшее, что у нас сейчас есть.

Ольгейр хохотнул:

— И лучше уже некуда.

Хафлои ухмыльнулся в ответ:

— Точно? До скопления Иделион рукой подать, а там много интересного.

На протяжении всего разговора Бальдр не проронил ни слова. Он уставился в стол, даже не взглянув на гололит.

— Итак, какой у нас план? — тихо спросил Бальдр наконец.

— Попытаемся догнать эскадру, — сказал Гуннлаугур. — Если выйдет взять корабль на абордаж, можно будет установить задачи этого соединения. Хотя предположим, что мы не ошиблись насчет их местоположения… тогда нам повезет, если мы настигнем эскадру раньше, чем они доберутся до Ояды. В этом случае будем действовать по ситуации.

Ёрундур криво усмехнулся:

— Как всегда — все по полочкам.

— На счету каждая минута, — сказал Гуннлаугур. — Уж если действовать, то нечего затягивать. Именно поэтому я хочу узнать, нет ли у кого-нибудь возражений против этого плана.

Все промолчали. Бальдр не отрывал взгляда от стола.

— Да будет так, — сказал Гуннлаугур, разводя руки в стороны и сжимая кулаки. — Запускаем двигатели. Да направит нас рука Русса к врагу.

После совета события полетели вскачь. Бъяргборн получил приказы, и начался обратный отсчет до варп-перехода. Раздались сигналы тревоги, члены команды спешно разошлись по постам, и ставни на всех иллюминаторах захлопнулись. Ёрундур направился на командный мостик, чтобы принять командование кораблем сразу после того, как прозвучит приказ пересечь завесу, а остальная часть стаи отправилась в оружейную. Едва боевые доспехи будут восстановлены и над ними проведут все необходимые ритуалы, Космические Волки облачатся в них так быстро, как только смогут. Варп — это место, в котором всегда нужно быть наготове.

Ингвар Гирфалькон поджидал у выхода из Круглого зала, пока наружу не вышел Бальдр, и последовал за ним по коридору.

— Брат! — окликнул он.

Бальдр остановился, обернулся и подождал его.

— Что-то ты помалкивал там, в зале, — сказал Ингвар.

— А что тут скажешь? — Бальдр криво усмехнулся. — Он просто хотел поставить точку.

— Может, и так. Но если у тебя есть сомнения...

— Никаких. — Бальдр похлопал Ингвара по плечу. — Это то, за чем мы охотились с тех пор, как остались одни.

— Это путь обратно в Орден. Это то, что нам нужно, чтобы вернуть нашу честь и наше место.

— Да знаю я.

— Мы вырвем эту порчу с корнем, выдавим отраву наружу. Остальным придется нам поверить. Мы принесем его, и тогда они…

— Оставят меня в живых. — Бальдр рассмеялся. — Может, и так. Мне не очень-то верится, что братья примут обратно колдуна, даже если ты лично спасешь шкуру Гримнара.

— Ты же не колдун.

— А ты веришь в это, да?

Ингвар серьезно посмотрел на брата:

— Если бы я усомнился хотя бы на мгновение, то своими руками приставил бы клинок к твоей шее.

— У меня вот нет такой уверенности. — Бальдр снова зашагал по коридору, направляясь прямиком в свои покои, к оружейникам. — Ты переживаешь, что все это отвлекло нас от поиска лекарства. А зря. Мы никогда не знали, где его искать, и надеялись лишь на то, что время и свобода нам как-то помогут. Но теперешняя цель — она прямо перед нами, перед нашим носом. Нужно ее взять.

Ингвар по-прежнему шел с братом.

— Я не теряю надежды что-то отыскать.

— Знаю.

— И я верю, что они связаны. Совпадений не бывает, это судьба. Пустынный мир — чумоносцы, Сестры. Мы появились там для того, чтобы отыскать все это.

— Думаешь, брат? — Бальдр покачал головой. — Из тебя бы получился отличный готи, получше, чем из меня. Но не все предопределено судьбой.

— Это как раз тот случай. На нас — проклятие, зловещая тень висит за нашими спинами. И я хочу снять это проклятье.

Бальдр притормозил.

— Как только я прочитал название этого мира в рунах над столом, я понял, что это то самое место. Я знал это. О чем это тебе говорит? О том, что я могу истолковать твое проклятие, или о том, что оно действует через меня? В любом случае, пора идти.

Бальдр снова безрадостно улыбнулся:

— Если эти предатели существуют, я охотно убью их вместе с вами. Но не надейтесь, что это поможет избавиться от болезни. Это слишком древняя история, и мы — всего лишь ее часть.

— Это судьба.

— Верь в это, если хочешь.

— Я и верю.

Бальдр снова зашагал дальше. Но Ингвар за ним не последовал. Он смотрел на брата, наблюдая, как движутся кости под накидкой, как отчетливо видны их очертания, хотя они должны были скрываться под толстыми слоями мышц. Теперь болезнь было не утаить.

— В конце концов ты тоже в это поверишь, брат, — крикнул ему вслед Ингвар. — Если моя клятва хоть чего-нибудь стоит, я обещаю!

Прыжок занял куда больше пары дней. Варп боролся с ними; казалось, что в последнее время эмпиреи постоянно так сопротивлялись — имматериум отталкивал их судно, искривлялся, образуя бездонные провалы, а затем вздымался шипастыми скоплениями, которые, казалось, норовили разворотить нос корабля.

«Аметистовый сюзерен» не был рассчитан на настолько трудные переходы. Ван Клиис отдали точные приказы, и она следовала им неукоснительно, придерживаясь траектории, как можно более приближенной к оптимальной. И галеон быстро за это поплатился: поле Геллера перегрузилось, а вся конструкция корабля начала визжать, стонать и трещать. Фенрисийский экипаж, привыкший к трудным полетам через эфир, воспринял все происходящее как должное: кэрлы лишь посмеивались, заслышав скрежет когтей по наружной обшивке. Остальные члены экипажа переносили полет намного тяжелее: они то и дело молились, многих одолевала варп-болезнь, мучали приступы тошноты; матросы передвигались, цепляясь за перила, и больше всего на свете хотели, чтобы это наконец закончилась.

Гуннлаугур все это время поддерживал непрерывную связь с ван Клиис, внимательно прислушиваясь к потокам информации, которые она передавала, и изучая каждый фрагмент аналитических данных, поступающих на экраны.

— Я почти не вижу Маяк, — как-то сообщила астропат, и эти слова внушали гораздо больше тревоги, чем обычно. — Словно... нет, этого не может быть. Ах, видите. Вот оно снова. — Долгое молчание. — Трон. Но посмотрите на... что это? За ним? Нет. Но я не…

После этого ван Клиис умолкла и так и не объяснила, что имела в виду. Впоследствии связь стала обрывочной, а когда сообщения все-таки поступали, то голос навигатора часто звучал напряженно, как будто она задыхалась.

— Неужели придется отступить? — мрачно спросил Ёрундур у Гуннлаугура на седьмой день.

Волчий Гвардеец неподвижно сидел на троне, глядя на дрожащие варп-заслонки.

— Нет, — ответил он. — Еще не время.

Однако долго так продолжатся не могло. Пострадавших становилось все больше и больше, особенно на нижних палубах, а вскоре появились и погибшие. Спустя четыре дня полета Бъяргборн организовал патрули, затем усилил их; впоследствии за помощью в поддержании порядка пришлось обратиться к самим Волкам. Эфир обладал способностью проникать в сосуды, особенно в такие дырявые и ветхие, как «Аметистовый сюзерен». Поле Геллера предотвращало худшие проявления, но не останавливало сны, видения или более прозаические последствия недосыпания и постоянного напряжения.

Бальдру доставалось сильнее остальных. И без того ощутимое давление на глаза продолжало нарастать. Понимая, что заснуть не получится, ради того, чтобы тело продолжало двигаться, а разум был занят чем-то, кроме кошмаров наяву, Бальдр вызывался участвовать в как можно бóльшем количестве патрулей. Временами, оставаясь наедине с собой в мерцающей тьме нижних уровней, он протягивал руку к изгибу внутренней части корпуса, притрагивался пальцем к адамантиевым ребрам — и ощущал доносящийся снаружи отдаленный гул. Если пробыть там достаточно долго, не шевелясь, начинало казаться, что слышишь повторяемые снова и снова слова, обращенные именно к тебе и ни к кому другому.

Но так не могло продолжаться вечно. Варп-двигатели не переставали грохотать, продвигая корабль сквозь волны и водовороты, толкая его изодранный нос все дальше и дальше, словно одной лишь силой воли. Вскоре показания хронометров начали выравниваться, а из покоев навигатора снова стали поступать отчеты.

На восьмой день давление ослабло, и отдали приказ готовиться к выходу в реальный космос. Стая собралась и заняла боевые посты. Оружейные склады открыли, и воины Бъяргборна приступили к экипировке. В последние несколько часов перед выходом из варпа корабль затрясся сильнее, чем когда-либо; это было самое тягостное ожидание — до выхода в реальное пространство оставались считанные секунды.

По такому случаю Ёрундур занял свое место на командном троне, взяв на себя управление курсом и скоростью галеона. Полностью облаченные в доспехи Гуннлаугур и остальные члены стаи собрались на возвышении вокруг него. Бъяргборн, Суака и остальная команда мостика заняли посты на нижних уровнях, работая с авгурами и оружейными системами. Внизу, в ангарах, «Вуоко» и «Хлаупнира» полностью подготовили к вылету, их баки заполнили, а двигатели прогрели. Орудийные расчеты привели в состояние повышенной готовности; у «Аметистового сюзерена» не было оружия, сравнимого с лэнсами, но теперь его макробатареи оказывали достаточное поражающее воздействие при приемлемой скорости перезарядки, а пустотные щиты находились в полном порядке.

— Все штатно... — пробормотал Гуннлаугур, наблюдая, как бегут стрелки хроноса.

— Все системы докладывают о готовности к возвращению в реальное пространство, — спокойно произнес Бъяргборн, не отрывая взгляда от скопления экранов вокруг себя. — Плазменные двигатели готовы к активации. Приготовьтесь к отключению варп-двигателя.

— Можешь доложить мне о чем-нибудь новеньком перед выходом? — обратился по воксу Гуннлаугур к ван Клиис, уединившейся в своем убежище высоко на гребне галеона.

— Все туманно, — ответила навигатор. — По ту сторону видны лишь тени — и ничего, кроме них. Но мы будем не одни.

Ёрундур ругнулся про себя и возложил руки на подлокотники трона, скользнув пальцами по разъемам, позволяющим мгновенно задать векторы коррекции курса.

— Чудненько.

— Плазменные двигатели заработали, — доложил Бъяргборн.

— Выходим по моему сигналу.

— Начинаем... — прорычал Гуннлаугур, сжимая рукоять громового молота.

Включились стандартные сигналы тревоги, предупреждая о переходе в реальное пространство, по галереям над мостиком пронесся пронзительный хор возгласов. Корабль тряхнуло, будто он налетел на огромную волну из чего-то твердого, судно развернулось вокруг своей оси, гравкомпенсаторы взвизгнули. Все вокруг загудело, палубы завибрировали, двигатели заревели от натуги.

А затем отключились. Ход корабля изменился мгновенно — движение в реальном пространстве совершенно не похоже на путешествия по варпу, это возвращение к объяснимому состоянию, когда законы природы вновь заявляют о себе.

— Поднять заслонки! — скомандовал Гуннлаугур, напрягаясь, чтобы не потерять равновесие. — Пустотные щиты на полную мощность, перенаправить энергию с орудий.

— Выведите мне авгуры ближнего действия, — приказал Ёрундур Суаке, которая уже вовсю занималась вычислением траектории.

Когитаторы ожили, заполнив экраны каскадами рун и схем. Варп-заслонки распахнулись, и на палубные галереи пролился красный свет солнца. Ритмичный стук варп-двигателей глубоко внизу корабля сменился треском плазменных. Отвратительное ощущение нереальности покинуло душу каждого члена экипажа, и это было приятно, как дождь после долгой засухи. Устройства для работы в реальном пространстве ожили, показывая увеличенные изображения пространственных объемов вокруг корабля, и перед глазами предстала реальность, предсказанная ван Клиис.

Пустота впереди была переполнена. Она захлебывалась от избытка движения и огня. Все вертелось, закручивалось по спирали, будто после какого-то колоссального взрыва. На галеон посыпались обломки — частью облака из пылинок, иные же размером с жилой блок.

— Вниз, вниз, вниз! — приказал Ёрундур, отправляя «Аметистового сюзерена» в крутое пике, а затем выполняя разворот — такой резкий, что корабль накренило в противоположную сторону.

Обломки со всей силы влетели в щиты, разлетевшись на мелкие куски, пустотный барьер прогнулся под давлением. Что-то очень массивное — может быть, остов космического корабля, — прокатилось у них над головой, едва не снеся самые верхние шпили галеона. Ёрундур выполнил несколько сложных маневров, пробираясь сквозь облака обломков, затем увеличил мощность двигателей и направил «Аметистовый сюзерен» точно вперед.

— Здесь не только обломки, — объявил Бъяргборн, старательно фильтруя поток буйствующих сигналов, несмотря на то, что корабль нырял и кренился, избегая столкновения. — К нам приближаются неповрежденные корабли с орудиями в боевой готовности, и они отслеживают наше местоположение.

Гуннлаугур промолчал. Он видел те же данные с авгура и мог обрабатывать их гораздо быстрее смертного. Более трех сотен кораблей с трудом прокладывали себе путь сквозь воцарившуюся неразбериху. Поступала целая гамма сигналов о разных типах перемещения.

Бóльшая часть судов была малыми транспортниками, не особо отличающимися от «Хлаупнира», — кораблями ближнего радиуса действия с варп-двигателями минимальной мощности. Другие являлись настоящими левиафанами — огромные транспортеры, десантные корабли, хартийские тягачи и даже нечто, напоминающее корабли древних колонистов.

Все они стремились к вратам Мандевилля — точкам безопасного входа в варп, но при такой концентрации кораблей и с таким количеством крупных гравитационных колодцев, расположенных в относительной близости друг от друга, это было настоящее месиво.

— Да уберитесь же с дороги, — бормотал Ёрундур, резко разворачивая галеон правым бортом, чтобы уйти от приближающегося десантного корабля. Несколько леденящих душу мгновений они шли почти что вровень с огромным кораблем, от бортов которого их отделяло всего каких-то несколько сотен ярдов; «Аметистовый сюзерен» скользил так близко от вращающегося корпуса, что можно было разглядеть эмблемы полка на входных порталах.

— Обнаружен орудийный залп, — доложила Суака, перекрикивая нарастающий на мостике гул. — Целились не в нас, расстояние шестьсот миль, пеленг два-сорок пять…

— Они давят друг друга, — проворчал Ёрундур, сосредотачивая все свои силы на том, чтобы вывести галеон на крутой подъем до того, как в них влетит очередной буксир. Количество кораблей уменьшалось, но медленно. Три внутрисистемных посыльных корабля промчались мимо, развернувшись вокруг своей оси, прежде чем броситься в сужающиеся окна свободного пространства. Ёрундур напрягся еще сильнее, вытаскивая «Аметистовый сюзерен» из самого серьезного затора. Как только галеон вырвался из толчеи и оказался на самом краю скопления кораблей, на экранах сенсоров появились быстро движущиеся точки.

— Дайте мне картинку, — приказал Гуннлаугур.

— Пустотные истребители, — ответил Бъяргборн. — Я распознал девятнадцать «Быстрых смертей», тридцать перехватчиков «Фурия», различные идентификационные сигналы быстро приближаются к передней части правого борта.

— Регистрирую идентификаторы ударных звеньев имперского флота из всех эскадрилий, — добавила Суака.

— Это не флот, — сказал Ингвар, взглянув на поступающие данные. — Что бы ни говорили сигналы.

— Да, подтверждаю присутствие Архиврага, — крикнул Бьяргборн. — Они направляются к авианосцам.

— Идем на перехват, — сказал Ёрундур.

— Отставить, — рявкнул Гуннлаугур. — Мы здесь не за этим — оставайтесь на прежнем курсе.

Все двигалось быстро, словно на балетном представлении орбитального масштаба, где между неуклюжими пустотными гигантами шныряли более мелкие рыбки.

С точки зрения команды «Аметистового сюзерена» все выглядело бесцельно и хаотично, пока Ёрундуру не удалось вывести галеон за горизонт Мандевилля; тогда-то и стали просматриваться закономерности.

Почти все корабли пытались спастись бегством. Авианосцы были битком забиты и гражданскими, и военными. Самые крупные из них обладали серьезным вооружением и сопротивлялись шаттлам и истребительным звеньям, но подавляющее большинство других кораблей было вооружено слабо и, не имея какой-либо поддержки, не могли за себя постоять. Жалкая горстка военных судов, казалось, предприняла попытку восстановить порядок, но их разбили, не оставив никакого шанса. Хищники учуяли кровь и стали сближаться, обстреливая и пронзая границы огромных скоплений кораблей. Каждые несколько мгновений от строя отделялся большой тягач и направлялся к горизонту Мандевилля, тщательно рассчитывая свое местоположение, чтобы избежать проксимальных искажений. Те, кто все рассчитал правильно, смогли вырваться в эфир под аккомпанемент потрескивающих энергий варпа. Те же, кто ошибется, обрекут свои корабли на гибель: судно разорвет на части, а членов экипажа размажет по не до конца сформированному скоплению измученной реальности.

«Аметистовый сюзерен» был одним из очень немногих кораблей, которые стремились в противоположном направлении, пробиваясь сквозь скопление отчаявшихся судов, чтобы добраться до самой планеты. Остальные, что не пытались сбежать, оказались либо ослеплены и лежали в дрейфе, либо захвачены врагом, который становился сильнее с каждым новым подкреплением.

— Приближаются новые вражеские цели, — продолжал Бъяргборн. — Судя по сигналам, из варпа вот-вот выйдет линейный крейсер.

— Ты слышал, что сказал вожак стаи, — сказал Ёрундур. — Полный вперед, строго по курсу.

— Можете найти среди всего этого нужную нам эскадрилью? — спросил Ингвар. — Есть какие-нибудь опознавательные знаки Экклезиархии?

— Никак нет, господин, — ответила Суака, усердно работая на своем посту. — Если корабли Экклезиархии еще не уничтожены, то они должны быть далеко впереди нас.

— Значит, продолжаем погоню, — мрачно приказал Гуннлаугур. — Сражаться будем, когда доберемся до Ояды.

Они вышли из боя, не сделав ни единого залпа, и с пустотой в душе из-за этого. После того, как Ёрундур обуздал потрясение после выхода в реальное пространство, покинуть зону боевых действий не представляло сложности, но наблюдать в реальном времени за тем, как количество сражающихся кораблей все уменьшается, зная, что лишь часть из них доберется до своих точек перехода, было тягостно.

За время боя Ольгейр не проронил ни слова, и когда Ёрундур вышел из схватки, разогнав галеон до предельной скорости, продолжал хранить молчание. Он наблюдал за перестрелкой издалека, вместе с остальными подавляя в себе желание запрыгнуть в шаттл и приступить к уничтожению вражеских пустотных истребителей.

На Кефе Примарис с Ольгейром случилось то же самое: вместо того, чтобы помочь с защитой планеты, он вынужден был отдать приказ об эвакуации. С тех пор каждое сражение, которое мог припомнить Тяжелая Рука, походило на подобные упражнения по ограничению ущерба — уходить до того, как у врага появляется возможность нанести ответный удар, идти на компромиссы, а не пускать в ход когти. По крайней мере, Ояда обещала им настоящее сражение, хотя и с противником, который слишком долго оставался неуловимым.

Ольгейр поднял свой тяжелый болтер, держа его двумя руками. Как и все снаряжение стаи, болтер обгорел в боях, на корпусе появились потертости и сколы.

После каждого сражения Ольгейр разбирал его, очищал священные компоненты оружия и произносил над ними слова защиты, как учили его железные жрецы. У этого болтера был свой собственный дух, и Тяжелая Рука уважал его, признавал и заботился. Оружию хотелось петь не меньше, чем его хозяин жаждал битвы. Болтер хотел разинуть пасть на врага, который достоин его славы.

Он звался Сигрун8. Болтер носил это имя дольше, чем Ольгейр им владел, хотя тот держал его в руках так давно, что считал своей собственностью. Многие члены Ордена унаследовали оружие — самым древним из всех, которые знал Тяжелая Рука, был клинок Ингвара, — и все братья понимали, что после смерти оно перейдет к следующему владельцу. Волки Фенриса были держателями многих нитей истории, которые уходили к заре Империума. Некоторые нити представляли из себя саги, которые скьяльды заучивали наизусть и читали в залах, залитых светом очагов. Некоторые были дредноутами, в том числе и самыми почтенными, что покоились в недрах Горы, среди вечных льдов и теней. Среди этих нитей были клинки, болтеры и громовые щиты, каждый — обагренный кровью тысяч врагов человечества; их снова и снова доставали из арсеналов, и утрата любой из этих вещей ощущалась так же болезненно, как и гибель их владельца.

— Уже вот-вот, — прошептал Ольгейр одними губами, обращаясь не столько к духу оружия, сколько к самому себе.

Путь к Ояде был недолгим. Сенсоры галеона зафиксировали еще десятки судов, покидающих систему, и все они направлялись к ближайшей точке Мандевилля. Некоторые, проносясь мимо, попадали в поле зрения увеличительных приборов — ряды темно-зеленых транспортников с потускневшей краской, нечто, напоминающее артиллерийский катер, в цветах Арбитрес. Авгуры дальнего действия также обнаружили множество безжизненных и обесточенных остовов с разорванными бортами, которые дрейфовали в космосе. Обломки были повсюду; слои космического мусора, неуклонно увеличиваясь в размерах, усеивали подходы к планете.

— Получены первые важные сигналы, — доложила Суака, как раз в тот момент, когда сенсоры зафиксировали массу планеты, а Ёрундур скорректировал внутреннюю траекторию движения. — Несколько тысяч движущихся объектов — сейчас идет переброска.

Вскоре авгуры сфокусировали на планете и увеличили ее изображение. Ольгейр, как и вся остальная стая, оценивал новые данные.

Это был багровый мир, — бушующий, окруженный полосами темных облаков; казалось, планета охвачена пламенем. Оптические приборы увеличивали кратность, выделяя скопления военных кораблей на высокой орбите — крошечные черные точки на фоне раскаленной атмосферы внизу. По всей площади виднелись вспышки света, напоминающее булавочные уколы, — выстрелы лэнсов или воспламеняющиеся остовы кораблей. Вокруг измученной планеты вращались столбы обломков, образовывая орбитальные кольца.

— Повсеместные пожары на поверхности, — доложил Бъяргборн, склонившись над экраном сенсора с максимальным радиусом действия. — Эта планета, по-видимому, океанический мир, но трубопроводы с прометием повреждены, и топливные пятна растут.

Ольгейр внимательно изучал записи.

— Эти города, они… плавучие?

— Похоже на то, господин, — сказала Суака, анализируя новые видеопотоки. — Или, может быть, они стоят на буровых установках.

— Я уже видел подобное раньше, — сказал Ёрундур, сосредоточенно наморщив лоб и подводя галеон ближе. — Нефтеперерабатывающие города-заводы, построенные над водой, как на Атрее Аяксе. Однако, если моря поглотит пламя, то это станет настоящим испытанием.

— Дайте мне больше информации, что находится на орбите, — приказал Гуннлаугур.

Команда сенсоров зарылась в данные, вычленяя полезную информацию из мешанины сигналов.

— Оборонительные платформы получили тяжелые повреждения, — доложила Суака. — Несколько разрушены, шесть держатся до сих пор. Из-за обломков трудно определить точное количество судов, но ведется интенсивный обстрел. Сражение все еще далеко от развязки.

— Есть сигналы техники Экклезиархии? — спросил Ингвар.

— Сигналов много, но пока что нет ничего, что соответствовало бы нужным обозначениям, — сказал Бъяргборн.

— Может, эскадрилью уже уничтожили? — спросил Гуннлаугур.

— Нет, они здесь, — тихо ответил Бальдр.

Ольгейр резко повернулся, чтобы посмотреть на боевого брата, и увидел на его лице лишь уверенность. На мгновение он подумал, что Бальдр каким-то образом снял этот проклятый ошейник и полностью раскрыл свой загадочный потенциал, но вот он — притаился между нагрудником и уплотнителем шлема; железные наконечники поблескивали в просветах моста.

Поняв, что ошейник на месте, все так… расслабились, будто только что исчезла потенциальная угроза. Все это видели — все видели, кем стал Бальдр. Даже сейчас, на пороге битвы, Ольгейра не покидали сомнения, терзавшие его еще с первой вспышки на Рас Шакех.

Однако сейчас не время их высказывать.

— Подведите нас поближе, — приказал Гуннлаугур. — Если они на орбите, то там мы их и достанем. Сосредоточьте все сенсоры на сигнатуре цели — я хочу, чтобы ее обнаружили.

— Если нам не очень повезет, — сказал Ольгейр, — то они уже приземлятся.

— До сих пор нам не очень-то везло, — сказал Ингвар.

— Просто покажите его, — сказал Гуннлаугур. — «Хлаупнир» готов; если понадобится, то мы высадимся на планету.

«Аметистовый сюзерен» устремился вперед, врезаясь в сгущающиеся скопления обломков и держа курс на далекую светящуюся точку, которая превратилась в сияющий диск — восходящую дугу мира, бьющегося в предсмертной агонии.

Суака постоянно комментировала приближение. По мере того, как расстояние сокращалось, команда наблюдала в реальном времени увеличивающееся качество изображения; на нем проступали картины массового разрушения, развернувшегося по всей планете. Когда они попали в зону прямой видимости, в поле зрения появились три осажденные орбитальные платформы, сердца которых горели, реакторы протекали, а изрытые отметинами корпуса вспучились и треснули. Вокруг платформ сновали мчащиеся эскорты, неуклюжие линейные крейсера, стремительные тендеры и целая плеяда неклассифицированных малых боевых кораблей со сверкающими лазерными пушками. Примерно на трети кораблей виднелись эмблемы защитников Ояды, среди них было несколько загадочных ковчегов Механикус, но преобладающее большинство по виду было суднми предателей — разграбленные авианосцы Милитарум, похожие на «Аметистовый сюзерен» галеоны ренегатов, захваченные военные корабли с наспех намалеванными символами запрещенных частей, и бóльшая часть этого сборища была разбита подчистую. Самым впечатляющим зрелищем был остроконечный профиль настоящего боевого корабля Хаоса, ощетинившегося медными пушками, жерла которых извергали в атмосферу зловещие энергетические лучи.

Атмосфера пылала. Приблизившись, Ольгейр увидел огромные клубы гонимого раскаленными ветрами дыма, окутывающего полушарие планеты, точно прошитый вспышками молний саван.

Сквозь рваные просветы в завесе можно было разглядеть подсвеченную красными пожарами поверхность планеты, шипящую от пара и смога; огни огромных городов все еще поблескивали, но были едва различимы среди клубов дыма.

— Повелитель, на нас навелись, — предупредил Бъяргборн, когда галеон подошел поближе. На нескольких экранах авгуров замигали датчики облучения.

— Оставь это пустотным щитам, — приказал Гуннлаугур. — Предупредите меня, если на нас нацелится что-то по-настоящему серьезное. Где наша чертова цель?

— Фильтруем сигналы, господин, — ответила Суака. — Каналы перегружены, работаем над этим.

— Фильтруйте побыстрее, — прорычал Ёрундур, переводя галеон на более крутой курс. — Скоро это станет не так-то просто.

Все доступные пути перед ними были забиты мусором. Теперь навстречу кораблю летели фрагменты разрушенного полушария Ояды, заполняя нижнюю полусферу обзора, при этом изгиб горизонта становился все ровнее. Боевые корабли, рвущие еще не остывшее тело мира, обрели более четкие очертания — мчащиеся звенья пустотных истребителей, бело-голубые вспышки от их двигателей; ряды фрегатов и эсминцев, борта которых освещались слаженным огнем лазерных батарей; одинокие тени крупных линкоров, озаренные яркой вспышкой лэнсов или скрытые за рябью бортовых залпов макропушек. Развернувшаяся сцена ошеломляла своей яркостью, на фоне черной пустоты сверкали вспышки и взрывы.

— На нас кто-то нацелился, — подтвердил Бъяргборн, разворачиваясь на троне, чтобы показать приближающийся военный корабль.

Ольгейр взглянул на экран. Корабль, который они засекли, был большим, уродливым и напоминал выкованный из железа скелет цвета ночи с ярким выступающим серебряным позвоночником. Передняя часть корабля когда-то могла иметь плугообразный нос, характерный для имперского судна, но теперь его перековали в виде огромной мертвой головы, в глазницах которой горело голубое пламя, вырывавшееся в пустоту после каждого поворота. Мясистые борта напоминали ребра истощенного пса, перетянутые тяжелыми цепями и усеянные пушками с оскаленными пастями. Разверзшиеся двигатели оставляли за собой чернильные, паутинообразные пятна, подсвеченные искрами какого-то отвратительного разряда, созданного его адскими двигателями. Точную принадлежность корабля определить было невозможно: на нем отсутствовали какие бы то ни было отличительные знаки и даже эмблемы древних павших легионов — это была просто груда искореженного металла, превращенного в пародию на смертную кость.

— Мы можем это уничтожить? — спросил Ингвар.

— Он, похоже, медлительный, — сказал Ёрундур, увеличивая мощность двигателей на максимум, чтобы удерживать дистанцию. — Наводимся на цель.

— Если убийства — это все, что им нужно, то пусть поищут себе цель попроще, — сказал Гуннлаугур. — Не останавливайся. Зубы Хель, где наша цель?

— Теперь я что-то засекла, господин, — сообщила Суака. — Девятьсот миль, азимут двадцать четыре-четыре...

— Выводи, — прорычал Гуннлаугур. — Выведи нас на расстояние залпа.

«Аметистовый сюзерен» прибавил ходу, резко накренившись на левый борт, прежде чем рывком увеличить скорость. Позади них, все еще на большом расстоянии, корабль с мертвой головой устремился в погоню. Остальные тоже начали пеленговать местоположение галеона, хотя огромная интенсивность огня вокруг почти никому не давала возможности что-либо предпринять.

— Повелитель, у нас наконец-то есть точные визуальные данные, — объявил Бъяргборн, не переставая работать с индикаторами.

Палуба покачнулась: по галеону что-то ударило. На индикаторах пустотного щита загорелись желтые сигналы тревоги.

— Сохраняйте нынешний курс, — приказал Гуннлаугур. — Покажи, что у тебя есть.

Пара экранов, смонтированных высоко над первым ярусом, ожила: на них появился увеличенный фрагмент орбитального сражения. Несмотря на усердный труд когитаторов по улучшению изображения, картинка была зернистой и тусклой — не более чем набор качающихся и размытых пятен.

Затем изображения немного прояснились.

— Вот и все, — сказал Ингвар, сжимая кулаки.

Этот корабль, несомненно, принадлежал Экклезиархии. Ни у одной другой организации не бывало таких аляповато изукрашенных военных судов — все в золоте и багряных полосах. Это было помпезное сооружение со стабилизаторами и реями: внушительный линкор, оснащенный как противокорабельным лэнс-вооружением, так и вычурными батареями ближнего радиуса. Линкор вторгся в зону боевых действий в сопровождении целого соединения кораблей сопровождения, и все они были заняты тем, что обстреливали поверхность планеты яростным лазерным огнем. Прямо на глазах у Ольгейра эскадра неуклонно продвигалась на север по поверхности Ояды, вызывая на себя шквальный огонь десятков вражеских кораблей, находившихся в радиусе досягаемости.

— Позывные подтверждены, — прокричала Суака. — Описание совпадает с тем, что дал заключенный. Главный корабль — «Непорочное предназначение». Опознаны также вспомогательные корабли сопровождения: «Праведность действий», «Обсидиановая митра» и «Заслуженное правосудие», скоро опознаем остальные корабли.

«Аметистовый сюзерен» снова покачнулся, получив удар в брюхо — похоже, торпедный залп. На экранах наблюдения в реальном времени разлетались волны лазерного огня, а на полях авгуров среднего радиуса действия появилось больше сигналов от датчиков.

— Как только войдем в зону досягаемости, открывайте огонь по всем орудиям, — сказал Гуннлаугур. — Сосредоточьтесь на верхней части корпуса. На эскорт можно махнуть рукой, у них и без нас забот хватает.

Ольгейр с сомнением посмотрел на экраны. До эскадры было еще далеко, но, судя по тому, что он видел, «Непорочное предназначение» на голову превосходило их по огневой мощи. Даже при лучших раскладах подобраться к линкору было бы непростой задачей, а бушевавшая вокруг полномасштабная орбитальная война все многократно усложняла.

Тяжелая Рука собирался было заговорить и предложить другой подход, как вдруг изображение изменилось. «Непорочное предназначение» на миг скрылся за огромной вспышкой света, а затем на мир внизу обрушился стремительный столп энергии. Все, что попадало в этот столп огня, разлеталось на части в каскадах взрывов, расчищая пространство вплоть до поверхности Ояды.

Спустя долю секунды стыковочные люки в нижней части корабля распахнулись, и оттуда появилась группа тяжело бронированных посадочных аппаратов, которые начали быстрое снижение.

— Мы уже можем прицелиться? — спросил Гуннлаугур.

— Еще несколько секунд... — проворчал Ёрундур, изо всех сил продолжая работать, хотя новые попадания отбрасывали видоискатели галеона. — Зубы Русса, всего несколько секунд…

Посадочные модули рухнули вниз, падая сквозь вращающиеся в пустоте обломки, словно камни; их нижняя часть быстро краснела, пока они не стали походить скорее на метеориты, чем на пилотируемые корабли.

Гуннлаугур громко выругался, подошел к экрану авгура и повернул его, чтобы получше все рассмотреть:

— Отметьте их местоположение! Получите четкое изображение!

— Да, господин, — подтвердила Суака, склонившись над своим пультом; ее пальцы двигались так быстро, что казались размытыми.

— Мы не сможем захватить этот корабль, Раскалыватель Черепов, — сказал Ольгейр, увидев свой шанс. — Будет нелегко. Но мы можем отправиться за ними.

Гуннлаугур оглянулся на брата, и его щербатый рот растянулся в широкой ухмылке:

— Да, Тяжелая Рука, это мы можем. Так что приступайте — я хочу, чтобы Сигрун тоже была со мной.

С командного мостика к ангарам побежали четверо из стаи — Гуннлаугур, Ингвар, Ольгейр и Бальдр. К тому времени, как они спустились на нижний уровень, кэрлы уже все подготовили. От «Хлаупнира» отсоединили топливопроводы; двери ангара распахивались в пустоту, ревели сирены, весь персонал убрался с палубы.

Ингвар промчался по настилу; клинок болтался у него на поясе. Хафлои остался на корабле вместе со Старым Псом — к своему неудовольствию, но щенок научился прикусывать язык, когда ему приказывают. В любом случае, вряд ли на борту обойдется без происшествий: тяжелые снаряды не переставая били по пустотным щитам, и напор лишь усиливался. Как только внутрисистемный корабль покинет галеон, Ёрундуру придется пробивать себе дорогу, и никто из экипажа не останется без дела.

Добравшись до шаттла, Ингвар залетел в открытый люк для экипажа, ухватился за поручень и прыгнул в шлюз. Гуннлаугур опередил брата на несколько шагов: он уже поднимался по трапу и направлялся на мостик. Первые несколько недель охоты на «Хлаупнире» было до безобразия тесно, но теперь экипаж стал поменьше — всего две дюжины солдат Бъяргборна, несколько сервиторов и четыре Космических Волка. Это делало корабль более сбалансированным, эффективным, увеличивало скорость реакции и при этом не отнимало возможность наносить мощные удары.

Вряд ли кому-то захотелось бы совершать варп-прыжок с такой конфигурацией, но жаркая и тяжелая высадка на планету — совсем другое дело.

Бальдр вошел внутрь последним. Люк за ними захлопнулся, а шлюзы плотно задраились. Палубы загудели; активировались маневровые двигатели, и настил задрожал. Когда Ингвар добрался до мостика, «Хлаупнир» уже оторвался от площадки ангара и разворачивался, готовясь улететь в пустоту.

Мостик шаттла сам по себе был небольшим: там разместились бы всего человек двадцать, если бы набились поплотнее. Гуннлаугур уселся на высеченный из камня командирский трон; остальные посты заняли пристегнутые и облаченные в броню кэрлы. Над головой простирался наклонный купол из обшитого железом бронестекла, на котором уже поблескивали тактические индикаторы от гололита. Мостик был голым, безликим и практичным, как и полагалось фенрисийскому кораблю.

Ольгейр влез в напольный люк как раз в тот момент, когда двигатели шаттла заработали на полную мощность, и космодесантника чуть было не отбросило к задним переборкам.

— Осторожнее, брат, — по-доброму посоветовал Бальдр, подходя к нему сзади. Чудовищным ускорением их отшвырнуло от «Аметистового сюзерена» в глубь орбитального апокалипсиса. Гуннлаугур опустил носовую часть шаттла, и передние наблюдательные приборы заполнила пылающая атмосфера Ояды. Ингвар в последний раз окинул взглядом удаляющийся галеон: пустотные щиты «Аметистового сюзерена» шли рябью от бьющих по ним энергетических разрядов, затем все превратилось в череду всплесков — лазерных и плазменных ударов.

«Хлаупнир» сильно накренило, Ингвару пришлось ухватиться за поручни, чтобы, пошатываясь, дойти до Гуннлаугура.

— Ты еще не захватил цель? — спросил он.

Гуннлаугур кивнул. Он облачился в полный доспех, и его лицо скрывал шлем.

— Сильные помехи, — прорычал Раскалыватель Черепов. — Но им не уйти.

«Хлаупнир» на полном ходу рванул вперед, устремившись к планете, словно колеблющееся копье; позади оставалось целое скопище других шаттлов, которые уже начали проявлять к пришельцу интерес.

Корабль Космических Волков устремился прямо вниз, носом вперед, с трудом преодолевая удары лазерных лучей. Ингвар наконец добрался до своего трона и плюхнулся на него, пристегнувшись страховочными ремнями, чтобы его не повалило обратно на палубу.

Перед носом шаттла все заполыхало: сначала появились струйки пламени, затем они превратились в ленты, а затем все заволоклось ревущей огненной завесой, облизывающей бронестекло. Корабль подпрыгивал и трясся, прорываясь сквозь сгущающуюся атмосферу, которая раздирала его пустотные щиты. Удары не прекращались, хотя невозможно было сказать, что это: обломки или последние отчаянные выстрелы с орбиты.

— Черт! Сигнал пропал, — выплюнул Гуннлаугур, пытаясь справиться с управлением. — Но у меня есть примерное местоположение, подойдем ближе.

Пока он говорил, «Хлаупнир» вышел из пике, переключился на турбины и вошел в нижние слои атмосферы. Сильное атмосферное притяжение, борющееся с колоссальной энергией двигателя, накренило шаттл, так что каждая заклепка и узел на мостике задребезжали на своих местах.

— Зубы Моркаи, — выдохнул Ольгейр, глядя в обзорный иллюминатор, когда картина прояснилась. — Что за кавардак они тут устроили!

Языки пламени до сих пор прерывисто полыхали на бронестекле, но теперь сквозь них можно было разглядеть первые обрывки окружающего мира. Над экипажем расцвела ярко-оранжевая атмосфера, испещренная толстыми полосами маслянистых облаков.

Планетарный ландшафт представлял собой бурлящую турбулентность — свинцово-темные океаны, вскипающие столбами пара, молниевые столпы, сверкающие в этом водовороте, будто танцующие звездные поля. Со всех сторон их окружали города-буровые вышки, уходящие к затянутому дымом горизонту — башни из почерневшего железа, помеченные множеством люменов и габаритных огней, колоссальные искусственные горы, которые изрыгали и плевались промышленными отходами.

Покрытая толстым слоем прометия вода мерцала, словно магма. Огромные выбоины на боках всех буровых установок обнажали их невероятно сложное устройство. Многие секции полностью обрушились — они соскальзывали в маслянистую воду и разваливались на части, вызывая приливные волны, которые обрушивались на соседние буровые установки во вспышках искрящихся брызг.

Плотные звенья атмосферных кораблей проносились сквозь этот хаос, стреляя, вращаясь вокруг своей оси и выпуская шквалы ракет во все еще не поврежденные крепостные стены. На некоторых виднелась имперская символика сил планетарной обороны Ояды из множества разных отрядов, но причудливые корабли захватчиков превосходили защитников числом во много раз. Они походили на изрыгающие копоть обломки со свалки, на которые наварили наложенные друг на друга ржавые пластины, изукрасили их кричащими символами еретических формирований и увенчали обломанными рогами, шипами и крюками. Еще выше, среди разрушенных вершин могучих буровых установок, с орбиты, под прикрытием короны лазерного огня спускались более тяжелые посадочные модули; их раздутые брюхи полнились воинами, готовыми извергнуться в гущу кипящего терзания.

— Этот мир уже погиб, — сказал Бальдр.

— Не совсем, — ответил Ингвар, внимательно изучая показания сканеров. — Он жив ровно настолько, чтобы можно было отправиться на охоту.

Чувства Ольгейра вновь ожили, кожу покалывало. Так у него бывало всегда при выходе из варпа и возвращении в мир воздуха и пламени: они пробуждали инстинкты, с которыми фенрисиец был рожден. Тяжелая Рука уже чувствовал их — агентов Экклезиархии, затерянных где-то там, среди огня и смога, но, тем не менее, явившихся что-то спасти из-под обломков, как уже бывало на Рас Шакех. Космический Волк почти ощущал их присутствие в воздухе — точно так же, как когда-то ощущал присутствие на льду зверей: на расстоянии броска копья, удара меча, на расстоянии вытянутой руки.

— Цель прямо по курсу, — объявил Гуннлаугур, опуская «Хлаупнир» до отметки в триста футов над кипящим морем. — Здесь-то я их и потерял.

Внутрисистемный корабль несся на полной скорости, оставляя за собой глубокую борозду в воде и вздымая стену брызг. Истребители пытались вести преследование, но, развернувшись для атаки, они безнадежно отстали. Впереди, окутанная дымом и истекающая кровью, стояла буровая вышка, огромная как улей; она уходила высоко в атмосферу, будто какой-то жертвенный вулкан. На гигантские опоры накатывали штормовые волны, до половины окатывая их текучим потоком пены и огненных брызг. Нижние уровни вышки засыпало пеплом. Огромные куски более высоких секций, словно вырезанные зазубренным ножом, открывали ошеломляющий вид на покореженную арматуру и сломанные строительные леса. Гигантские заводы все еще продолжали работать, всасывая топливо из подводных недр и направляя его по трубопроводам на переработку, даже когда весь мир вокруг них превратился в руины.

Гуннлаугур не сбавлял скорости до самого последнего момента. «Хлаупнир» устремился к обнаженным бортам буровой установки, наконец остановился — как раз в тот момент, когда казалось, что вот-вот врежется в обшивку. Двигатели взвыли, мир развернулся вокруг своей оси, и на секунду все уставились прямо на уходящий в небеса борт, устремив взгляд высоко в оранжевое небо.

Затем Раскалыватель Черепов убрал тягу, активировал маневровые двигатели, развернув «Хлаупнир», и резко подался назад, опустившись к краю платформы. Огромная опорная балка пролетела над их головами, затем — еще одна, и вот шаттл оказался внутри, в темноте, быстро снижая скорость по мере того, как углублялся в городскую застройку. Включилась обратная тяга, и Гуннлаугур нацелился на посадочную платформу. Дымящийся и обожженный «Хлаупнир» на мгновение завис в воздухе, со скрежещущим звуком замедляя ход, затем пилот с воем турбин обрушил машину на место посадки, взметнув вверх столбы пыли.

Гуннлаугур вскочил с трона, уже держа молот в руке. Ингвар и остальные сделали то же самое — сбросили страховочные ремни, достали оружие, запихнули в него магазины с патронами и активировали дезинтеграционные поля.

— За мной, — сказал им вожак Ярнхаммар, и в его рычащем голосе зазвучало удовольствие. — Да начнется смертоубийство!

«Мертвая голова» продолжала приближаться.

— Скитья, — выплюнул Ёрундур, стараясь вывести галеон из зоны досягаемости пушек. — Впился в нас, будто челюстями.

Это был далеко не единственный их преследователь: на «Аметистовый сюзерен» наводилась сотня кораблей поменьше, выпуская ракеты и плюясь лазерными залпами в попытках выбить из них в пустоту кусочек, но череполикий крейсер, безусловно, представлял наибольшую опасность. Артиллеристы Бъяргборна уже начали вести серьезный ответный огонь, обстреливая всех, кто приближался слишком близко. Орудийная команда знала свое дело: Бъяргборн усердно их тренировал. Но, тем не менее, число целей неуклонно росло, и через какое-то время напор стал слишком сильным, чтобы с ним можно было справиться.

Ёрундуру нравились полеты. Ему нравилось летать на «Громовом ястребе», и ему нравилось летать на линкоре. Принципы различались, техника — различалась еще сильнее, но это в любом случае доставляло одинаковое удовольствие. Однако это — тяжелый, раздутый и неуклюжий шмат металла — не имело с удовольствием абсолютно ничего общего. Просто заставить его двигаться в нужном направлении было пыткой, словно сквозь зыбучие пески. Этот корабль создавали для легкой наживы за счет тех, кто слабее, чтобы пожирать отбросы межсистемной торговли. Конечно, корабль был большим, а его корпус — толстым, как шкура грокса, но в тот момент Старый Пес был готов променять все это на более мощные двигатели, немного маневренности и хотя бы капельку компактности.

— Полный разворот, лево — надир! — отдал Бъяргборн приказ самому командиру артиллерии, находившемуся на нижних палубах. — Расчистите нам там немного места, а затем возвращайтесь к ближнему радиусу.

Палуба сотрясалась и грохотала, и на мостике каждый, пытаясь переорать друг друга, передавал приказы по линиям связи; глаза экипажа были прикованы к рядам экранов, отображающих работу сенсоров и показатели корабля, а руки плясали по панелям ввода.

Но что бы они ни делали, «Мертвая Голова» продолжала приближаться.

— Припаси мне что-нибудь для этого чудища, — сказал Старый Пес Бъяргборну, изо всех сил пытаясь повернуть «Аметистовый сюзерен» туда, куда ему было нужно. Казалось, что случайное попадание каким-то образом повредило двигатели, хотя большая часть пустотных щитов все еще держалась. — Нам нужно увеличить расстояние и выиграть немного времени.

— Эскадрилья Экклезиархии продолжает удерживать позиции, — сказал Хафлои, стоя рядом с троном Ёрундура. — Ее огневая мощь уже развернута.

— Что есть, то есть, — задумчиво произнес Ёрундур. Он предполагал, что линкор Экклезиархии отступит, как только посадочные модули приземлятся на планету, но нет: корабль оставался на месте, паря над посадочными площадками, словно огромный золотой стервятник, вокруг которого сновали корабли эскорта. «Непорочное предназначение» был самым крупным кораблем в относительной близости космического пространства; когда он открыл огонь, то выбросил впечатляющее количество плазмы. Корабль больше не запускал ни одного орбитального залпа, но обычная огневая мощь его бортов была достаточно велика, чтобы перегружать камеры, когда те включались, из-за чего объективы белели, а экраны заполняла статика.

— Держись подальше от этой штуковины, — приказал он Суаке, подавая еще немного энергии на плазменные двигатели, чтобы промчаться по орбитальной зоне. — Считай, что это просто еще один враг. Отслеживай активность его макроорудий и сообщай, если обнаружишь, что они их наводят.

«Мертвая голова» тем временем сокращала расстояние. Корабль прорывался сквозь скопления судов, переломив своим носом дрейфующий на пути корвет, не обращая никакого внимания на повреждения, которые наносил ей хребет меньшего корабля, трескаясь и распадаясь на части. На фоне развернувшейся вокруг бойни крейсер выглядел иссохшим, как покойник с натянутой кожей: профиль его очерчивал трупный свет, а костлявые бока усеивали обломки. Орудийные палубы были открыты и вели огонь, зияя серебристыми пастями пушек, извергающих в пустоту все больше мерзости, напоминающей чернила.

— Анализ, капитан, — сказал Ёрундур, сохраняя прежний курс, но готовясь к маневру.

— Тип корабля неизвестен, повелитель, — ответил Бъяргборн. — Но я полагаю, — то есть предполагаю, что перед нами крейсер еретиков-астартес.

Ёрундур кивнул:

— Значит, внутри там тоже беда на беде.

Старый Пес отправил в машинариум серию команд и вывел на экран гололита отображение пространства, расположенного непосредственно под ним.

— Если мы позволим, он запустит абордажников. По моей команде приготовьтесь к резкому снижению до отметки пять-шесть, затем дайте полный залп с кормы.

Суака вскинулась:

— Господин, это же…

— Курс взят, повелитель, — доложил Бъяргборн, бросив на Суаку суровый взгляд. — К резкому снижению готовы.

«Мертвая голова» набрала скорость, не обращая внимания на град снарядов, выпущенных с полуразрушенного оборонительного фрегата Ояды, и вышла на дистанцию прямой видимости. Теперь крейсер вел беглый огонь из передних орудий, прокладывая путь через груду болтающихся обломков, и готовился нанести удар.

— Засекли пуски! — закричала Суака. — Приближаются абордажные торпеды, восемь сигналов, скорость пролома корпуса.

— Восемь, — сухо буркнул Хафлои, поднимая топор. — Похоже, мы им приглянулись.

— Пытаюсь навестить на цель… — доложил Бъяргборн. — Хель! Они движутся слишком быстро.

— Не беспокойся — они обгоняют авгуры слежения, — сказал Ёрундур. — Просто будь наготове.

Еще несколько секунд «Аметистовый сюзерен» мчался почти на предельной скорости; плазменные двигатели работали на полную мощность, заставляя корабль скользить по тропосфере Ояды. Преследующие галеон абордажные торпеды быстро приближались, продираясь сквозь огненные всплески. Отправив смертоносный груз, вражеский крейсер описал полукруг, развернулся вокруг своей оси и приподнялся вверх, чтобы задействовать пушечные батареи. Крейсер мог открыть огонь в любой момент, разрушив прикрытие «Аметистового сюзерена» и расчистив путь для приближающихся абордажных групп. Торпеды продолжали сближение; они были все ближе, ближе, ближе…

— Давай! — крикнул Ёрундур.

Бъяргборн ударил по рычагам управления, и питание корабля внезапно отключилось. Активировался обратный ход, и галеон резко остановился, как будто его оглушили. Корабль дернулся носом вниз, а затем, словно брошенная наковальня, рухнул прямиком в гравитационный колодец планеты.

Ёрундура швырнуло вперед на его троне, Хафлои чуть не улетел в ямы для сервиторов. Оборвавшийся кабель в снопе искр перекинулся через верхние галереи и снес с креплений целый ряд когитаторов — те с хрустом рассыпались по палубе, оставляя за собой каскад вмятин в металле.

Галеон вошел в крутое пике; основные двигатели были выключены, и корабль потерял энергию движения. Управляемые машинными духами торпеды нырнули следом, целясь в кувыркающееся нечто. Секунду спустя «Аметистовый сюзерен» вошел в верхние слои атмосферы, разрывая ее, будто глубоко вонзившийся в промерзшую землю плуг. Из нижней части корпуса вырвался огненный столб, разгораясь по портам и устремляясь в пустоту. Абордажные торпеды активировали аварийные протоколы и попытались вытянуться в горизонт, отчаянно борясь с внезапно нахлынувшим тяготением.

— Кормовые торпеды! — взревел Ёрундур, изо всех сил стараясь удержаться на командном троне: весь мостик ходил ходуном. — Полный залп, максимальная дальность стрельбы, корма, живо!

Когда приказ поступил на пост, Бъяргборна там не было: его выбросило с командного трона, но он уже пробирался назад по качающейся палубе и наконец бросился на рычаг управления, подавая на него энергию. Последовательность приказов добралась до пусковых отсеков, и заранее просчитанный залп со свистом вырвался из задних установок.

Торпеды воспламенились, едва столкнувшись со стеной огня, поднявшейся за падающим галеоном. Когда их боеголовки взорвались, поток пламени превратился в гигантское плазменное поле — бушующий ад, который распылял все в пределах своих быстро расширяющихся границ. Преследовавшие их абордажные снаряды пробили поле и разлетелись на куски: от сильного жара их корпуса разлетелись на части.

— А теперь вытаскивай нас! — крикнул Ёрундур. — Врубай полную мощность и вытаскивай нас!

Двигатели взвыли, сотрясая галеон, заклепки затрещали, а распорные балки завибрировали. На мгновение возникло чувство, что они зашли слишком далеко, что планета поглотит их и разбросает по своим измученным горизонтам, но толстый корпус старого корабля показал себя в лучшем виде, защитив их от трения и жара и поддерживая работу двигателей достаточно долго, чтобы выиграть время для старых силовых установок, выталкивающих их вверх — в настоящую пустоту, подальше от опасности.

Возникший позади плазменный эффект исчез так же быстро, как и возник, но мощный взрыв поджарил кормовую часть галеона вспышкой раскаленной энергии почти с такой же силой, как и абордажные торпеды, для уничтожения которых он и был запущен.

— Статус, — потребовал Ёрундур, усаживаясь поудобнее.

— Все десантные модули уничтожены, — прокричала Суака, ухватившись за вибрирующий пост. — Килевые секции и двигательные установки получили серьезные повреждения. В трех секторах сгорели пустотные генераторы, пытаемся это компенсировать.

Не вышло. Сквозь дымку из лазеров и плазмы за ними устремился он, быстро пикируя и не сводя с цели ряды своих орудий. Возможно, дело было в игре мерцающего света, но теперь крейсер выглядел еще более разъяренным, доведенным до высшей степени ярости потерей своих драгоценных воинов.

— Огонь по твоему усмотрению, капитан, — приказал Ёрундур, наблюдая за быстрым приближением «Мертвой Головы». — Посмотрим, как у нас получится согнать ухмылку с его костлявой рожи.

Бъяргборн передал приказ, и бортовые батареи «Аметистового сюзерена» дали залп, от которого по галеону прошла волна отдачи, а в пустоту устремился широкий веер снарядов. Большинство снарядов легли далеко или высоко, но некоторые попали в цель, окутывая крейсер калейдоскопическими завесами нагруженных пустотных полей.

— Засекли подготовку ответного залпа, — предупредил Бъяргборн.

— Приготовиться! — крикнул Ёрундур.

Ответный удар был ужасающим. Крейсер обладал гораздо более серьезным арсеналом — снаряды с адамантиевыми колпачками, плотно упакованные, точно нацеленные и доставляемые. Сенсоры на мгновение зафиксировали масштаб грядущего ужаса, а затем прогремели залпы, кучно обрушившиеся на кормовые пустотные щиты последовательностью сокрушительных ударов.

Люмены погасли, погрузив корабль во тьму, затем вновь активизировались резервные устройства. Мостик невероятно сильно накренился, его шатало из стороны в сторону, вся конструкция завалилась набок. Раздались предупредительные сирены, сигнализирующие о сбоях в системах на целом ряде палуб, и половина экранов погасла.

— Критический сбой в работе авгуров, — выкрикнула Суака. — Теряется весь спектр, как ближний, так и дальний.

— Подтверждаю, повелитель, — сказал Бъяргборн; голос его звучал неуверенно, как будто он сам получил удар. — Через несколько мгновений придется действовать вслепую.

— Можешь исправить? — требовательно спросил Ёрундур.

— Не отсюда, — ответила Суака, отстегиваясь от трона и вставая. — Разрешите принять командование сенсориумом, я могла бы кое-что сделать оттуда.

— Валяй. — Ёрундур взглянул на экран наблюдения в реальном времени, все еще заполненный кораблями и взрывами, которые заменила надвигающаяся огненная атмосфера Ояда.

Тактические дисплеи темнели один за другим, лишая Старого Пса возможности производить необходимые пространственные расчеты.

— Сейчас я бы послушал какие-нибудь предложения.

— Линкор, — сказал Хафлои, указывая через экран реального времени на огромный силуэт корабля Экклезиархии, который по-прежнему оставался в опасной близости, но оказался втянут в яростную перестрелку. Вражеские корабли устремлялись к нему, как крысы из канализации, но «Непорочное предназначение» отбивался изо всех сил, озаряя пустоту яростными контрударами.

— Оно само нас разнесет, — пробормотал Ёрундур. — Скорее всего… а может, и нет.

— Есть идеи получше? — возразил Хафлои.

Момент нерешительности длился всего долю секунды. Ёрундуру этого хватило, чтобы оценить направления, шансы и вероятности. И как только Старый Пес сделал это, раздался второй залп, будто бы подгоняющий мысль; удар пришелся по подфюзеляжным лонжеронам галеона, во второй раз поджарив люмены и погрузив мостик в аварийное освещение.

— Ложитесь на курс перехвата, — мрачно выплюнул Ёрундур. — Посмотрим, что за скоты засели на той штуковине.

Воздух пропах нефтью, металлические палубы пропахли нефтью, от людей разило нефтью. Те, кто пережил это нападение, теперь толпились на мостках и трапах, направляясь к ожидавшим их шаттлам; одежда и накидки людей были в грязи, кожа покрыта затвердевшей коркой, а пальцы перепачканы в масле.

Даже в обычные времена в городах-вышках стоял едкий запах переработки, но сейчас, когда горел сам океан, а небеса заволокло смогом, укрыться было негде. Маслянистый дым обжигал горло и глаза, на коже появлялись волдыри. Из треснувших трубопроводов сочились свежие топливные пятна, и пылающие потоки, проливаясь сквозь решетки доступа, падали прямо на жилые уровни, растекаясь по измученным морям.

Спустя несколько мгновений стая выяснила название участка, на котором они очутились, — буровая станция U56 «Аугедес», часть крупной сети перерабатывающих предприятий, расположенных вдоль глубокого подводного желоба внизу. Гигантское многоуровневое строение уходило вверх в беспорядочной путанице металлических конструкций и стальных решеток, все это закручивалось спиралью вокруг огромного центрального машинного ядра. Как и у остальных станций, у нее была единственная функция — высасывать прометий из земной коры, закачивать его в гигантские змеевики нефтеперерабатывающего завода, расщеплять сырье, а затем отправлять вспененные сорта топлива в приемные резервуары, готовые к отправке на ожидающие погрузчики для транспортировки в другие миры. Необходимые для жизни людей пристройки: жилые блоки, трапезные, часовни, морги — были строго второстепенными по сравнению с основным оборудованием; они цеплялись за края огромной машины, словно морские раковины, головокружительные террасы нанизывались на раскинувшиеся вокруг вышки леса и выступы, вздымаясь над кипучими морями под аккомпанемент хрипящих насосов и бурления химических станций.

Оказавшись внутри, Бальдр прочувствовал человеческое отчаяние: оно окутало разум космодесантника словно туманом. С момента приземления стая двигалась быстро; вырвавшись с места посадки, они устремились вглубь и вверх. Помимо рева прибоя и пламени, еще одним самым слышным звуком были вопли, доносившиеся сверху, снизу и вообще отовсюду. Все обитатели буровой вышки пытались выбраться наружу. Большинство крупных транспортников уже отбыли, оставшимся либо не повезло, либо они сохранили верность долгу и оставались на своих станциях добровольно, — а может, просто оказались слишком медлительными или недогадливыми, чтобы разглядеть приближение апокалипсиса.

Стая рассеялась по узкой площади, окруженной крутыми ярусами производственных помещений, которые все еще продолжали работу; с них можно было разглядеть все, что происходит над ними и под ними. Внизу, головокружительно далеко, бурлило море, и его пары и дым заполняли пространство между уровнями. Вверху виднелись высокие башни оборонительных сооружений и посадочные площадки, которые теперь постоянно подвергались обстрелу. На глазах у Бальдра разорвало взлетающий бочкообразный транспортник. Его человеческий груз разлетелся по горячему воздуху, будто солома, падая в волны далеко внизу.

Расположенные вокруг главных командных башен остатки оборонительных периметров оставались нетронутыми, но было очевидно, что без подкреплений их захватят в течение нескольких часов. Но сейчас на посадку заходили только корабли противника, жаждущие обетованной резни. Стае оставалось только одно: очистить разум от всего, кроме цели, и мчать сквозь происходящее в поисках посадочной станции, достаточно большой, чтобы принять десантные корабли, за которыми они следили с орбиты.

Однако слышать все эти вопли, эхом резонирующие по открытым шахтам и колодцам, было невыносимо. Невыносимо было и то, что защитникам пришлось сражаться без их поддержки, — вот бы побыть с ними, нарушить приказ хотя бы на час, как тогда, в точке Мандевилля! Это чувство постоянного уклонения от боя разъедало душу, а время сражаться в полную силу могло наступить еще не скоро.

Гуннлаугур мчался по лязгающим платформам, размахивая молотом, и задавал темп всей стае, ведя своих братьев вперед.

— Выше, — сообщил вожак стаи по воксу, вламываясь в полуразрушенную дверь и грохоча шагами по крутой лестнице. — На авгуре видны большие скопления целей, примерно через двенадцать палуб; может, это они.

Стая бежала вместе, держась вплотную друг к другу. Окружающие пространства навевали клаустрофобию: сплошной лабиринт из труб, клапанов и толстых балок, и все эти узлы были перегружены, шипели и грозили развалиться от каждого тяжелого шага. Настил представлял из себя металлическую сетку, потолок сработали из того же металла, так что в какой-то момент охватывало впечатление, будто ты погребен под необъятной громадой темного железа, но в следующее мгновение уже оказываешься под натиском неудержимых, ревущих сил природы, балансируя на краю отвесной пропасти, и между тобой и забвением нет ничего, кроме прогибающейся стальной пластины.

— Впереди тепловые следы, — доложил Ингвар, бежавший сразу за Гуннлаугуром.

— Тепловые следы, здесь? — скептически переспросил Ольгейр, неуклюже топая сзади с Сигрун наготове.

— Подтверждаю, — прохрипел Гуннлаугур, подходя к потрескавшейся готической арке, ведущей в длинный коридор. — Наша первая охота на то, что здесь осталось.

Космические Волки вышли на длинную открытую галерею, расположенную высоко на восточной стороне платформы. Вдоль левой стороны тянулся крутой барьер из перекрещивающихся стальных пластин; значительная их часть была разорвана, обнажая внутренности дымящихся машин.

По центру, зияя дырами, тянулась пустая палуба, усеянная обломками техники и станций управления нефтепереработкой. Правый борт навис над океаном, накренившись на триста ярдов вниз и постепенно превращаясь в груду искореженной арматуры и щебня.

Поперек центральной палубы были установлены шестифутовые баррикады из изрешеченных пулями камнебетонных блоков, сожженных танков и нагромождений обгоревшего металла; укрытия возвышались над приземистыми корпусами трех орудийных башен. Среди обломков притаились около двух сотен солдат сил обороны Ояды, прижимаясь спинами к грубо сколоченной стене. То были грязные оборванцы в изодранной серо-оранжевой форме и мятых шлемах. У орудийных башен кучковались несколько «Химер». Минометчики выгружали боеприпасы; они выглядели измученными, как солдаты, готовые отразить очередной натиск врага, возможно, в последний раз.

Четверо Космических Волков ворвались внутрь баррикад, вызвав испуганные крики тревоги и лязг торопливо вскинутых лазганов.

— Не дурите, — рявкнул Гуннлаугур на ближайшего к ним солдата — женщину, которая, казалось, в панике готова была выстрелить ему в грудь. — Позови своего командира.

Женщина моргнула, на секунду замерев, но приказ выполнила.

Командиром оказался невысокий коренастый мужчина в перепачканной кровью униформе, с пятидневной щетиной на угловатом подбородке. Он представился как младший полковник Джете Нефорт и был слишком утомлен, чтобы выказать что-то, кроме символического удивления при виде четырех святых Ангелов Императора, возникших в его подразделении в разгар сражения.

— Я не знал... — начал было он.

— И не надо, — сказал Гуннлаугур, нависая над младшим полковником; его перчатки все еще украшали филигранные узоры урчащего дезинтеграционного поля Скулбротсйора. — Какова ваша задача?

Нефорт устало провел перчаткой по густым волосам.

— Нам приказано удерживать посадочные площадки — там, на самом верху вышки. Мы продержались три дня, этого хватило, чтобы вывести большую часть грузовых транспортников, но затем случился мощный прорыв вражеских сил, и нас отбросили назад. Мы закрепились здесь, ожидая подмогу. — Он сухо улыбнулся. — Вряд ли она придет…

— И что теперь?

— Ничего. Связи нет со вчерашнего вечера. Но мы будем выходить в эфир до тех пор, пока у нас остается хоть немного энергии. Нам больше некуда отходить, разве что в море.

Пока Гуннлаугур разговаривал с младшим полковником, Бальдр и Ингвар подошли к баррикаде и сквозь широкую брешь посмотрели на вершину вышки. Длинная, изуродованная кратерами центральная площадка уходила вдаль. Когда-то посередине, в пятидесяти ярдах от него, начинался ряд зданий Администратума, но теперь от них остались лишь коробки без крыш. За ними виднелись другие обломки, множество других разрушенных построек, разорванный трубопровод, еще одна сгоревшая орудийная башня, и все это — в тени высокого однообразного строения на левом фланге. Бальдр увеличил изображение, осматривая обломки в поисках целей. И в конце концов нашел — в восьмистах ярдах от себя: за собственными оборонительными рубежами сгруппировались вражеские подразделения — несколько пехотных отрядов в неустановленной форме, по меньшей мере четыре боевых танка со стертыми опознавательными знаками Милитарум, пара бронетранспортеров на холостом ходу, несколько загружающихся гусеничных артиллерийских орудий. Группировку окутывал дым от выхлопов, но они явно готовились к продвижению по центральной платформе.

— Мы можем взять их на себя, — доложил Ингвар по внутреннему воксу стаи.

— Есть кое-что еще, — сказал Бальдр, сам того не желая.

Ингвар пристально посмотрел на брата.

— Что же, брат?

Бальдр не знал. Он даже не понимал, зачем вообще заговорил. Боль в голове и шее ощущалась все острее и продолжала усиливаться.

— Ничего, — ответил Бальдр, поднимая болтер и отступая от баррикады. — Выбрось из головы. Это правильный путь.

Ингвар, казалось, хотел спросить что-то еще, но к ним подошел Гуннлаугур, таща за собой Нефорта: Раскалыватель Черепов жаждал продолжить путь.

— Что в конце этой палубы? — спросил он. — Ваши посадочные площадки?

— Так точно, — ответил Нефорт. — Раньше там находился пункт эвакуации нашего сектора, но сейчас он занят.

— Может ли этот пункт обслуживать орбитальные подъемники?

— Сомневаюсь. Но если подняться на три уровня, за пунктом эвакуации, то попадете на главную стыковочную площадку всей буровой установки. Если она уцелела, конечно.

Гуннлаугур кивнул:

— Собирай людей, грузите все снаряжение, которое сможете унести. — Он жестом указал на Ольгейра и остальных братьев в боевом порядке. — Доставим вас обратно наверх, и если там найдется неповрежденный транспорт, посадим вас на него.

— Так точно, повелитель! — выпалил Нефорт, и его усталое лицо озарилось внезапно появившейся надеждой.

— Мне нужны схемы, тактические данные, картолиты — в общем, все, что у вас есть для следующих пяти уровней.

— Вы собираетесь идти дальше?

Гуннлаугур рассмеялся.

— Просто покажи мне, все что у тебя есть. А потом мы займемся этой швалью.

Аушрах Клэйв валялся на койке, скрестив руки на груди, и беззвучно повторял слова из поучений катехизиса. Конечно же, он знал их все, но по-настоящему верить начал лишь недавно. Можно пройти долгий церковный путь, не имея подлинной веры: нужно лишь знать правильные ответы на нужные вопросы и всегда держаться подобающим образом.

Однако теперь исповеднику довелось снова и снова сталкиваться со собственной смертностью. У него было время подумать о своих деяниях, о трупах, по которым он прошел, о могилах, которые он замуровал. Даже сейчас он практически ни о чем не жалел, разве что о некоторых из последних принятых им решений, — например, остаться на стороне Делво, когда принималось решение преподать примарисам урок на Кефе, при этом недооценив, как далеко способны зайти Волки, чтобы отомстить за мнимую несправедливость.

Однако прошлого уже не изменить. Космодесантники сохранили Клэйву жизнь, и он использовал дарованное время с пользой, вспоминая все, чему его учили в семинариях, раскладывая эти знания по полочкам разума, пытаясь придать мыслям новый смысл. И спустя какое-то время это стало приносить свои плоды.

Впервые за все время он начал понимать, чем доктрины веры прельщают слабых. Клэйв всегда презирал ревностно верующие массы, их отчаяние, их привязанность к реликвиям и слухам о чудесах, но, оказавшись на некоторое время в положении тех людей, исповедник смог немного лучше понять ход их мыслей.

Конечно же, Клэйв всегда верил в Императора и считал, что выполняет работу, порученную Троном. Только теперь он мог думать об этом как о чем-то более личном: не столько о мрачных расчетах с погубленными мирами и выжившими секторами, сколько о Его божественном вмешательстве в жизни своих слуг.

Теперь, когда «Аметистовый сюзерен» проходил через своеобразное чистилище, окружающий исповедника мирок сотрясался, а по металлическим панелям камеры скользили хлопья ржавчины. За время заточения корабль множество раз подвергался нападениям. В иные моменты Клэйв был уверен, что смерть уж точно пришла за ним, и все произносимые им благословения брались из «Руководств по подготовке к вознесению». Но на этот раз все было иначе: неотвратимее, окончательнее. Удары были настолько частыми и такими близкими, что казалось, будто все точно закончится через час, самое большее два.

В таком случае этот мир, скорее всего, положит конец его злоключениям. А ведь Аушрах сам привел сюда своих похитителей, так что в его истории присутствовала толика мрачной иронии. Было ли в его жизни место искуплению? Может, если и было, то это оно. Клэйв погубил так много душ и был замешан в таком количестве «добродетельных» процедур, но, возможно, этот поступок и вправду был его жалким искуплением — искуплением, которого исповедник заслуживал.

И, конечно же, смерть всех Волков тоже казалась весьма вероятной. Так что данная ситуация была приятна вдвойне.

Внезапно дверь камеры лязгнула. Исповедник поднял голову — звук удара не походил на звуки боя, доносившиеся из корпуса; скорее, что-то будто происходило прямо снаружи.

Клэйв сел, осторожно опуская покрасневшие лодыжки на палубу. Будь у него оружие, он уже потянулся бы за ним.

Еще один лязг, затем — пронзительный вой, затем — вспышка света под дверным косяком. Из панели замка — куска железа размером с человеческую голову — вылетело облачко дыма, и замок открылся. Дверь заскрипела на петлях, открывая взору узника женщину в одежде старой корсарской команды Коллаквы.

— Чего тебе? — спросил Клэйв, прислоняясь спиной к стене; он догадался, что женщину послали Волки — убедиться, что он встретит свою кончину раньше, чем корабль.

— Слуга Божественного Императора, — сказала женщина, поспешно входя внутрь и закрывая за собой дверь. Затем она с религиозным рвением изобразила аквилу и поклонилась. — Я долго ждала. С тех самых пор, как я узнала, кого именно они привели с собой на борт.

Аушрах напрягся. Если женщина собиралась его убить, то он предпочел бы, чтобы она просто сделала это.

— М?

— Мне было так тяжело работать на того пиратского пса, — с чувством выплюнула пришедшая. — Но выполнять приказы этих напыщенных тварей — и того хуже. Раньше я работала на схоластов, понимаете? Это было почетной работой. Я всегда мечтала выбраться отсюда и заняться этим снова. И все исправить.

— Простите меня, мамзель. Не думаю, что я…

— Я Эджика Суака, — понизив голос, выпалила женщина. — Послушайте. У нас не так много времени. Я отключила авгуры, но скоро они возобновят работу. На семьдесят восьмой палубе находится подготовленный спасательный шлюп. Вот пистолет. Ох, ваши кандалы... сейчас я с этим разберусь.

Суака порылась в рюкзаке, вытащив оттуда автопистолет и отмычку. Исповедник быстро избавился от оков и вскоре уже растирал лодыжки, пытаясь разогнать кровь.

— Они не осознавали, какое богохульство совершили. Я всегда вздрагивала, когда Волки говорили о вас, но они этого не замечали. Мне очень жаль. За все.

Происходящее было непросто осмыслить. Все это стало такой неожиданностью. Клэйв даже и не молился о подобном вот уже несколько месяцев.

— Ты молодец, дитя мое, — сказал исповедник, чувствуя, что приходится действовать вслепую. Кем она его считала? Каким-то святым? — Я абсолютно уверен, что ты сотворена именно для этого.

Суака быстро улыбнулась и протянула пакет с едой, комбинезон и аптечку:

— Я не испытываю к ним ненависти. Это все по невежеству. Но у меня был шанс, и я должна была им воспользоваться.

Аушрах встал, натянул комбинезон, проверил пистолет.

— Я чувствовал, что ты идешь за мной. В моих снах. Даже в самые тяжелые моменты мы никогда не остаемся одни. Но скажи мне кое-что, дитя: это благословенная, добродетельная работа, хотя, должен признать, я не до конца понимаю все детали. Мы находимся в бою, так? Что ты намеревалась делать дальше?

— В правом секторе стоит ордер Экклезиархии. Волкам придется немедленно направиться к ним, они в безвыходном положении. Отправитесь сейчас, и спасательная капсула сможет вас доставить. Пока Волки что-то заметят, она будет уже далеко, а вы — в безопасности.

Святой Трон. Она все продумала. Конечно, Клэйва могло разнести на атомы при перелете или уничтожить дружественным огнем Экклезиархии, пока он доберется, но попробовать стоило. Это всяко лучше, чем гнить в этой ржавеющей куче дерьма, пока Космические Волки высокомерно наблюдают, как все рвется на части.

Исповедник потянулся к Суаке, взял ее за руку и сжал.

— Прекрасно, — с теплотой сказал он. — Но разве ты не волнуешься, сестра? За себя, когда они узнают, что ты здесь натворила?

Суака впервые выглядела озадаченной.

— С чего бы? — спросила она. — Ведь я иду с вами.

Сердце ушло в пятки. Ну почему простофилям, слабакам и нищим всегда так нужно за него цепляться? Почему они не могут просто сослужить свою службу и уйти? Что он сделал, чтобы заслужить эту назойливую компанию дурачья?

Клэйв Аушрах широко улыбнулся и снова сжал руку женщины.

— Именно это я и надеялся услышать, — сказал он ей. — Пойдем же: через мгновение нас наверняка начнут преследовать.

Гуннлаугуру нравился этот мир. Нравился его душок, нравилась его стихийная жестокость. Было бы здорово задержаться здесь — дать бой, расколоть кое-кому череп, пока вокруг сверкают молнии и полыхают пожары. Несомненно, скоро мир падет — это уже предрешено, но Космические Волки всегда любили судьбоносные битвы, о которых слагают саги. Ведь важно не то, как ты жил, а то, как ты умер — хороша ли была твоя смерть? Стоял ли ты до самого конца, бросая вызов всему миру? Лежали ли у твоих ног груды вражеских тел? Именно так Гуннлаугур и намеревался окончить свою жизнь: глядя врагам в глаза и призывая их вернуться, чтобы в последний раз испытать на прочность свои когти против его молота.

Лишиться такого конца — вот какой судьбы действительно стоило опасаться. Вот почему эта охота так много для них значила. Если Ингвар прав, а Гуннлаугур был в этом уверен, то многие его братьев по Ордену погибли напрасно: их нити оборваны врагом, который так и не показал своего лица. За подобное нужно мстить, даже если это будет стоить стае всего. Имя Фенриса можно произносить с ненавистью, можно с презрением, но глумиться над ним — никогда.

Раскалыватель Черепов перепрыгнул через баррикаду, грузно приземлившись на палубу за ней, и немедленно перешел на бег, чтобы скорее добраться до врага. Бальдр следовал за ним по пятам, — бежал изо всех сил, на мгновение отринув пораженческие настроения. Оба космодесантника находились на правом фланге длинной палубы; огибая край вытянутого, уходящего в пустоту, обрыва, они мчались по изломанному ландшафту из разрушенных зубчатых стен и настила.

В это же время Ингвар и Ольгейр заходили противнику в левый фланг, прячась в глубокой тени от громадной буровой установки. Никто из Космических Волков не активировал разрушительные поля силового оружия; все передвигались бесшумно, пригнувшись, и стелились по земле, словно клубы дыма и впереди, и за спиной у них.

Нефорт вырвался из укрытия гораздо раньше, и его войска все еще продвигались к центру палубы, пробиваясь сквозь бреши в плотных баррикадах, закрепляясь, а затем перегруппировываясь, чтобы вскоре снова начать прорыв. И хотя люди Нефорта продвигались довольно тихо, неприятель заметил их приближение практически сразу, едва они появились. Ренегаты отреагировали молниеносно: подтянув бронетехнику, они двинулись вперед, и каждая огневая платформа шла, окруженная взводом бегущих пехотинцев. Танки быстро вышли на расстояние ведения огня и начали уничтожение уцелевших зданий, оказавшихся на их пути; склонив орудия, они превращали палубу в водоворот разлетающейся каменной кладки.

Космическим Волкам это было на руку: поднявшаяся пылевая завеса замаскировала их продвижение. Они обошли Нефорта с флангов, держась на значительном удалении от своих позиций, и наконец устремились навстречу приближающимся врагам.

Как только космодесантники дошли до них, у предателей не осталось ни единого шанса. Они были полностью связаны атакой на солдат Ояды, которые наступали на них с фронта, и сомкнувшиеся из дыма «клещи» застали ренегатов врасплох. Первым атаковал Гуннлаугур: он активировал Скулбротсйор, молот вспыхнул, и космодесантник возник из серых облаков, взметнув пыль материализовавшимся силовым полем. Рядом бежал Бальдр, держа за плечом рунный меч. Никто не считал нужным тратить патроны на подобного противника. Ингвар и Ольгейр выскочили с противоположной стороны, синхронно размахивая клинками. По сигналу отделения Нефорта отбросили осторожность и двинулись в лобовое наступление, пробираясь сквозь обломки, чтобы сосредоточить лазерный огонь на центре вражеского наступления.

Взмахнув молотом слева направо, Гуннлаугур сбил с ног троих перепуганных неприятельских солдат и отшвырнул их изломанные тела за край платформы. При этом вожак стаи разинул рот и издал такой рык, полный ненависти и вызова, что валяющиеся под ногами обломки зашатались.

Бальдр бросился вперед, нанося клинком яростные рубящие удары; казалось, он дрался безрассудно, однако на самом деле каждый удар выполнялся под нужным углом и с оптимальной точностью. Он прорвался сквозь группу культистов, мигом их уложив и прорубившись к ближайшему танку.

На ренегатах была имперская форма разнообразных видов: кое-какие образцы, возможно, являлись экипировкой Милитарума, другие — рабочей одеждой или формой бронетанковых экипажей; на рукавах пестрой рванины виднелись нечестивые нашивки ренегатских покровителей. Лица солдат — там, где их можно было разглядеть, — покрывали язвы или опухоли, они были иссечены шрамами, изуродованы пирсингом или даже изрезаны до самых костей. Предсмертные вопли предателей напоминали крики птиц или животных со скотобойни, а их зловонием пропиталось даже разлитое машинное масло.

Гуннлаугур нанес следующий удар, убив очередного культиста, затем — еще, и еще, наслаждаясь разрезанием атрофированной плоти. Скулбротсйор свободно парил вокруг хозяина, описывая широкие дуги и оставляя за собой кровавые следы, сгоравшие в потрескивающих вспышках разрушительного поля.

Они с Бальдром добрались до первого танка одновременно, не сговариваясь: оба поступали так же, как привыкли действовать всегда — инстинктивно, выстраиваясь кругами друг за другом, их клинки затуманились от скорости и силы.

Танкист внутри высокой орудийной башни попытался нацелить пулемет на Бальдра, но тот упер ногу в корпус, выдернул ствол из крепления и отбросил его в сторону. Гуннлаугур ударил громовым молотом по ближайшим гусеницам, утопив их в корпус, а затем свободной рукой вытащил трак, из-за чего машину развернуло вокруг своей оси.

Им даже не пришлось использовать гранаты. Бальдр вскарабкался на крышу танка и вскрыл корпус, чтобы добраться до экипажа внизу. Гуннлаугур пробился к топливным бакам при помощи громового молота, поджигая резервуары с прометием. К тому времени, как космодесантники разобрались с первой целью и бросились к следующей, танк разлетелся на куски, разбросав тяжелые металлические детали по воздуху.

Противникам некуда было деваться. Палубу усеивали груды обвалившейся каменной кладки, которая затрудняла отступление. Ренегаты не могли двигаться достаточно быстро, а если пытались, то оступались и соскальзывали обратно, ломая шеи и позвоночники. Лазерный обстрел Нефорта блокировал передвижение, в то время как Волки неистовствовали в первых рядах; они устроили настоящее истребление, изголодавшись по нему за долгое пребывание в пустоте. Вскоре руины окрасились в алый; артиллерийские орудия превратились в лом, транспортные средства разобрали на части, а путь к посадочным площадкам был расчищен.

Стая собралась лишь в конце схватки, объединившись на дальней стороне площадки; доспехи блестели, оружие раскалилось.

— Хья! — воскликнул Ольгейр, размяв мощные руки, широко раскинув их в стороны и дико хохоча. — Клянусь своими костями, это была настоящая схватка!

— Да, ты явно от души ей наслаждался, — весело заметил Ингвар, опуская клинок.

Люди Нефорта нагнали космодесантников, осторожно продвигаясь по недавно потерянной ими территории; похоже, солдат поразило, что эта точка все еще существует. Посадочные площадки казались относительно целыми, хотя с ограждений по периметру свисали мертвые солдаты сил обороны Ояды — форму с них содрали, а на телах виднелись воспаленные следы истязаний.

Несколько атмосферных транспортов до сих пор стояли на дальнем краю площадки, и их хватило бы, чтобы увести с платформы остатки отряда Нефорта.

— А теперь убирайтесь отсюда, полковник, — сказал Гуннлаугур, как только Нефорт оказался среди космодесантников. — Проваливайте с планеты, да поживей, если сможете.

Нефорт заколебался, будто соображая: вдруг это какая-то уловка, проверка на преданность, — из тех, что мог бы провернуть, например, комиссар. Но достаточно было посмотреть вверх, туда, где гремели остальные сгоревшие шпили, а толпы людей с криками бежали по рушащимся виадукам и переходам, чтобы понять: город-вышка над ними уже захвачен.

Нефорт сглотнул, насколько мог выпрямился и сотворил аквилу:

— Да хранит вас Трон, повелитель.

Затем гвардейцы кто побежал, кто заковылял к оставшимся транспортам, волоча за собой раненых и ящики с продовольствием.

— Им повезет, если они пройдут пять миль, — сказал Ольгейр, глядя вслед гвардейцам.

— Возможно, — сказал Бальдр. — Но однажды им уже повезло.

Гуннлаугур прошелся по настилу, направляясь к внутреннему периметру, где от основания буровой вышки ответвлялись выступающие посадочные площадки. Он посмотрел на площадки главного шпиля, поднимающиеся все выше и выше: все они извергали дым. Виадуки вели вглубь, вверх, и вниз, соединяясь с находящими друг на друга площадками и платформами внутри. Из-за тумана войны было трудно разглядеть детали, но масштаб разрушений был очевиден. Прямо на их глазах большой узел управления на дальней стороне высокого шпиля взорвался; его внутренние палубы обрушились, и вся конструкция соскользнула в море в бушующем пламени и поднятой пыли,

— Главные терминалы должны быть впереди, — сказал Гуннлаугур, пробежавшись линзами по смогу и увеличив изображение. — Пять уровней, северный сектор, за той процессорной колонной.

Трудно было представить, что на такой высоте уцелело хоть что-то, но Экклезиархия прислала сюда несколько тяжелых транспортов, и их огневой мощи, возможно, хватит, чтобы еще несколько часов сдерживать орды предателей.

— Время поджимает, — сказал Ингвар. — У тебя есть четкий путь?

У Гуннлаугура он был — картолиты Нефорта обеспечили быстрый подъем, который привел стаю прямо к сердцу орбитальных приемных платформ. Но вожак смотрел не на это — он смотрел на Бальдра, который, ощетинившись, прокрался за периметр.

— Что ты там нашел? — спросил Гуннлаугур.

Какое-то мгновение Бальдр молчал. Космический Волк стоял неподвижно, словно упиваясь видом открывшихся перед ним развалин, он будто бы впитывал их безумие. Гуннлаугур был практически уверен, что Бальдр снова двинется вперед, как лунатик, спотыкающийся во сне. Раскалыватель Черепов почти потянулся за оружием, как это уже сделал Ольгейр.

Но затем Бальдр заговорил — четко и ровно; он полностью владел собой.

— Квадрат пять-шесть-три, — сказал он. — Чуть не пропустил.

Гуннлаугур посмотрел в указанный квадрат и увеличил изображение, системы брони отфильтровали все, что перекрывало поле зрения. И даже после этого было непросто что-либо разглядеть в зернистой мешанине наслаивающихся картинок.

Но потом Гуннлаугур все понял. Он увидел то, о чем говорил Бальдр, увидел, куда оно направляется и что делает. Через несколько мгновений это существо окажется между ними и целью, прокладывая себе путь наверх — возможно, первый из очень многих, которые должны были прибыть сюда. Раскалыватель Черепов ненавидел эту мерзость так же, как ненавидел всякое дышащее и ходячее воплощение всего, к чему его приучили испытывать отвращение. От одного взгляда на эти движения, блестящую броню, тяжелую поступь, сияние сапфировых линз у Гуннлаугура зачесались клыки.

— Думаешь, он здесь не один? — спросил Ингвар низким рычащим голосом. — Он идет по нашему пути.

Это все усложняло. Чем дольше стая оставалась на месте, тем сложнее все становилось.

— Тяжелая Рука, Фъольнир, выманите его, — приказал Гуннлаугур. — Гирфалькон, пойдем. Прикончим его.

Бъяргборн трудился усердно, как никогда в жизни. Ёрундур безжалостно давил на команду, но того требовала необходимость — эта пустотная битва превратилась в ужасающее и изматывающее зрелище, с какой стороны ни посмотри. Каждое мгновение все новые корабли уничтожались или выходили из строя, и бóльшая их часть принадлежала Империуму. Единственная причина, по которой «Аметистовый Сюзерен» все еще оставался в строю, — он прибыл на эту бойню гораздо позже; сомнительное преимущество, и оно быстро сходило на нет.

Ёрундур выкрикивал приказы со своего трона, а мостик вокруг него гремел и трясся. Бронестекло вспыхивало от раздающихся в пустоте взрывов, отбрасывая тени, бешено метавшиеся по потрескавшимся палубам. Сервиторы, как всегда, продолжали свою работу в молчании, но люди из экипажа начали терять самообладание: они орали в переговорные трубы или в отчаянии колотили кулаками по пультам управления.

Впереди возвышалась еще больше, чем прежде, эскадра Экклезиархии — островок стабильности в бушующем море разрушений. Линкоры превосходно держали строй, выпуская огромное количество оборонительных лазерных залпов. У их капитана, видимо, были стальные нервы, раз он остался стоять на якоре посреди буйства в зоне боевых действий, но у них определенно имелось оружие, которое позволяло им удерживать свои позиции — по крайней мере, пока.

Бъяргборн уже выполнил основные приказы Ёрундура, сделав все необходимое и обеспечив кораблю возможность уверенно нестись в тени эскадры. Плазменные двигатели «Аметистового сюзерена» все еще работали, хотя и с перебоями, но полученная в ходе тропосферного маневра энергия позволила галеону мчаться вперед с огромной скоростью, достаточной для того, чтобы не дать заградительному огню «Мертвой Головы» разорвать их ослабленную карму. Теперь капитан неистово работал с группами авгуров, пытаясь увеличить охват сенсоров дальше минимального радиуса.

И наконец Бъяргборн все понял. Попадания вправду были, и повреждения пустотных щитов были, но — он был в этом уверен — сбоя в работе сенсоров не случалось.

— Лейтенант? — спешно вызвал Бъяргборн по воксу.

Ответа не последовало. И не из-за помех. Она выключила свою комм-бусину.

Бъяргборн быстро провел поиск по локатору, но это ничего не дало. Затем он отменил поставленные Суакой предупреждения о неисправностях, и авгуры галеона вновь замигали, группа за группой.

— Слава Всеотцу, — проворчал Ёрундур, когда экраны вокруг него снова засветились. — Отслеживай приближающиеся крупные снаряды, но продолжай наращивать скорость.

Но Бьяргборн ничего не мог поделать. Он почувствовал, как в животе нарастает неприятный холодок. Он должен найти Эджику. Торек проверял на предмет аномалий каждую палубу, одну за другой.

— Капитан! — окликнул его Ёрундур. — Подтверди приказ и действуй.

Бъяргборн встал и повернулся, чтобы смотреть прямо на трон.

— Суака забрала его, господин. Они направляются на палубу с спасательными капсулами.

Это было все, что стоило сказать. Хафлои сорвался на бег еще до того, как он договорил, и от тяжелых шагов космодесантника задрожала палуба. Ёрундур бросил на капитана возмущенный взгляд; от ярости голос старого космодесантника охрип:

— Зубы Хель! Так закрой стартовые палубы! Все до одной!

Конечно же, Бъяргборн не мог этого сделать, по крайней мере, сейчас. Суака знала о системах корабля больше, чем кто другой, потому-то ее и оставили в команде; все контрольные линии мостика были отключены.

Поэтому капитан сам бросился бежать, догоняя Хафлои; он едва не потеряв равновесие, когда палуба накренилась, и бросился к задней арке, где находились магнитные лифты, уходящие вниз, на служебные уровни. Сердце уже билось учащенно. Должен ли он был ее заподозрить? В поведении Суаки не сквозило и намека на предательство, разве не так?

«Впрочем, это и не должно нравиться, верно? — говорила она. — Просто не поднимай головы».

Но зачем она это делает? Зачем предпринимать хоть что-то ради спасения этой крысы? Зачем рисковать жизнью ради гнусного типа, не имеющего ни малейшего отношения к ней или ее обязанностям, — при том, что с ней хорошо обращались, и Суака сама это признавала?

Вопросы роились в голове, пока Бъяргборн бежал по палубам, забирался в лифт и отправлял его вниз. Все коридоры были переполнены людьми; те перебегали от одной станции к другой, отдавая приказы, перетаскивая боеприпасы или оборудование с места на место. Из-за колебаний напряжения люмены перегорали один за другим; складывалось впечатление, что вся конструкция корпуса на волосок от того, чтобы развалиться на части. Удары продолжались — мощные раскаты, которые разносились по всему кораблю, свидетельствовали о продолжающемся снаружи обстреле. Покидая пост, Бъяргборн успел оценить состояние уцелевших пустотных щитов, а потому боялся даже подумать о том, сколько еще они продержатся. Либо Ёрундур вскоре сможет прибыть в какое-нибудь безопасное место, либо единственным из них, кто удачно покинет корабль, окажется крыса.

Лифт с лязгом остановился, двери распахнулись, и Бъяргборн снова побежал по узкому трапу, скользнув в более широкий коридор, по левую сторону которого были два ряда светящихся люков, лестницы с поручнями и рычагами управления. Уже сработало предупреждение о проникновении в атмосферу, что вызывало новый приступ паники.

Торек добрался до перекрестка и обогнул его как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хафлои в отчаянии грохнул бронированным кулаком по переборке. На палубе лежало тело женщины, остатки ее головы разметало по металлическим конструкциям. Бъяргборну не нужно было заглядывать в лицо, чтобы понять, кто это.

Ну и дуреха же ты, Суака.

Одной из спасательных капсул не было на своем месте, входной люк в ее отсек был запечатан, но внутри все еще слышался свист выходящего в вакуум воздуха.

Хафлои повернулся к Бъяргборну.

— Опоздали, — прорычал Кровавый Коготь.

Торек схватил с настенной панели диагностический датчик и нажал на кнопку считывания.

— Запущена одна спасательная капсула. Координаты установлены отсюда. Капсула запрограммирована на следование к «Непорочному предназначению».

Хафлои повесил топор на пояс, ударил ладонью по выпускному клапану и направился к следующему отсеку.

— Ты же можешь повторить эту программу, да?

Бъяргборн уставился на космодесантника.

— Повторить программу… Ну… как бы… да. Да, я могу, повелитель.

— Тогда действуй.

Хафлои рывком открыл люк в спасательный отсек, и раздались новые сигналы тревоги.

— Повелитель, нет никакой гарантии, что... — Капитан умолк. К чему эти слова? Повелитель знал о рисках больше, чем он сам; все, что требовалось от Бъяргборна, это служение. — Как прикажете.

«Что за чертовщина, щенок?» — услышал он язвительный голос Ёрундура по коммуникатору.

— Я за ним, — холодно ответил Хафлои, забираясь в спасательную капсулу, и прервал связь. Последнее, что увидел Бъяргборн перед тем, как люк захлопнулся, — бледный, покрытый пылью штурвал и очертания рун, виднеющихся в свете внутренних люков капсулы, отсчитывающей время до старта.

Торек вернулся к пульту управления, чтобы убедиться: капсула будет двигаться по той же траектории и с теми же задачами, что и капсула крысы. Вводя команды, он размышлял о том, что несколько секунд назад Суака, скорее всего, делала то же самое, и это стало последним, что она делала в своей жизни.

Он нажал на последнюю клавишу, закрыл клапаны и нажал руну включения. Трубчатый корпус капсулы дико зашипел, воздух с огромной скоростью вышел из пускового отсека, и вот на задней стороне запертого люка зажглись огни. Раздался глухой стук разжавшихся зажимов, и освободившаяся капсула с грохотом пронеслась по отсеку в буйстве вспыхнули двигателей и вылетела из корпуса корабля.

Бъяргборн глубоко вздохнул.

— Да хранит тебя десница Русса, — пробормотал он.

Вдвоем они — Ингвар и Гуннлаугур, — одновременно метнулись с транспортной платформы, взбежали наверх и понеслись в недра буровой установки, представлявшие из себя запутанный лабиринт. Долго искать ренегатов в знакомой экипировке не пришлось; их было великое множество, и все они занимались либо мародерством, либо резней. Космические Волки убивали каждого попавшегося им на пути предателя, но не задерживались. Уровни сменяли друг друга один за другим — ряды открытых всем ветрам, выгоревших жилых блоков, прислоненных к камнебетонным опорным колоннам, заброшенные насосные станции, уставленные рядами хронометров и клапанов высокого давления, продуваемые сквозняком наблюдательные платформы в окружении толстых труб и бурлящих бункеров-смесителей. Космические Волки мчались по скрипучим металлическим лестницам рука об руку, поднимаясь все выше, уходя все глубже и глубже; соленый штормовой ветер стал их постоянным спутником, соперничая с горячим дыханием внутренних пожаров.

В конце концов Ингвар с Гуннлаугуром оказались высоко на северной окраине города-вышки. Перед ними открылась широкая панорама горящего океана и рядов плохо различимых буровых платформ — их окутывали, скрывая, столбы пара и дыма. По мере рассеивания обороняющихся сил интенсивность воздушных боев постепенно стихала. Пара истребителей сил обороны Ояды рухнули в воду на глазах космодесантников; при ударе машины взорвались, а их обломки разлетелись по горящей поверхности океана. Одна за другой буровые вышки превращались в погребальные костры.

Прямо перед Космическими Волкам расположился еще более внушительный комплекс посадочных платформ — восьмиугольники из необработанного камнебетона более трех сотен ярдов в ширину; над ним возвышались укрепленные диспетчерские вышки, окруженные высокими защитными заслонами с колючей проволокой. Шесть тяжелых десантных транспортников стояли на открытой местности; машины все еще дымились после орбитальных вылетов, они были обвязаны кабелями, и их охраняло несколько десятков солдат в высоких шлемах и багряных доспехах с позолотой. Охрана была, похоже, неплохо вооружена: чем-то похожим на лазерные пистолеты военного образца, у некоторых имелись огнеметы, а кое у кого — даже гранатометы.

Еще человек пятьдесят солдат заняли самый дальний край комплекса. За этими длинными стенами сквозь рев двигателей и завывания ветра слышались вопли наступающих предателей. С левой стороны вид на небо загораживала самая большая из диспетчерских вышек — многоярусный массивный бункер с окнами-бойницами, увенчанный множеством сенсорных датчиков и спаренных лазпушек.

Ингвар пригнул голову и скользнул в укрытие, всем телом прижимаясь к толстой стойке ограждения по периметру. Гуннлаугур сделал то же самое, укрывшись за другой стойкой и осматриваясь сквозь щели.

— Фратерис Милиция9? — спросил Гуннлаугур. — Или корпехи с линейного крейсера?

Ингвар приблизил изображение на шлеме, переводя с одного солдата на другого.

— Слишком хорошо вооружены для охранки. Хотя, может, они совсем совесть потеряли.

— На таком удалении за ними никто не следит.

Гуннлаугур бросил взгляд налево, на главную вышку. Единственным видным с его места входом были широкие ворота, увешанные оружием, люменами безопасности, окруженные парящими сервомеханизмами; их охраняло еще больше солдат в багряных доспехах. Под арку с грохотом въехало несколько бронетранспортеров, окрашенных в те же красно-золотые цвета, и караульные у ворот помахали им, пропуская внутрь. За наклонными стенами неуклюже вышагивали оружейные сервиторы, их установленные на плечах пушки беззвучно отслеживали цели.

— Чтобы разобраться со всем этим, потребуется время, — сказал Ингвар, и его большой палец скользнул на активатор энергетического поля клинка.

— Не вижу другого выхода.

— Согласен. Итак, как ты планируешь это провернуть?

Не успел Гуннлаугур ответить, как северный край лагеря сотряс мощный взрыв. Вопли беснующихся ренегатов стали еще громче, и за дальними орудийными башнями прогремели новые взрывы. Ингвар вытянул шею — посмотреть, что происходит, и увидел, как спаренные лазерные пушки поворачиваются и открывают огонь в направлении севера. Когда неоновые лучи исчезли, послышались команды, и бронетранспортеры развернулись, с грохотом направляясь к источнику беспорядков. Несколько отрядов пехотинцев, включая тот, что стоял в тени ворот, свернули со своих патрульных маршрутов и помчались на север.

— Думаю, что этот подарок судьбы нам очень кстати, — сказал Гуннлаугур, большим пальцем активируя громовой молот и вскакивая на ноги.

Ингвар последовал за ним, сняв с пояса две осколочные гранаты и швырнув их за периметр. Они пролетели мимо десантных катеров и взорвались немного поодаль от них, сотрясая палубу и разбрасывая по камнебетону огненные шары. Это отвлекло внимание и без того поредевшей охраны комплекса; посыпались новые громкие приказы, началась поспешная передислокация, но Гуннлаугур к тому времени уже пробивался через ограждение. Скулбротсйор, сверкая тяжелым бойком, быстро справился с ним. Как только крепления были сломаны, Раскалыватель Черепов протиснулся под градом щебня и металлических осколков через разрушенный заслон и выбрался на противоположную сторону.

Двое космодесантников быстро преодолели расстояние до ворот. Сервочерепа обнаружили нарушителей в тот момент, когда они пересекли периметр, и в их направлении разразился шквал лазерного огня, молотя по палубе. Космические Волки лавировали между лучами, стараясь избегать серьезных попаданий, пока не доберутся до первого из защитников ворот. Ингвар крутанулся вокруг медлительного оружейного сервитора, резко сменив направление движения, отпрыгнул назад и врезал бронированной перчаткой прямо по его безучастному лицу. Гуннлаугур налетел сразу на двоих солдат, ломая им ноги низким ударом громового молота, и обрушил оружие вниз, пробив оба нагрудника.

Оставшиеся солдаты отступили, подавая сигналы тревоги и вызывая подкрепление. Уклониться от всех выстрелов Космические Волки не могли, но паническая пальба защитников была слишком медлительной и бестолковой — лазерные выстрелы опаляли броню, но не останавливали ее владельца. Ингвар и Гуннлаугур сражались плечом к плечу на протяжении десятилетий и настолько точно знали движения друг друга, что стали для врага почти единой целью — единым целым, движущимся в ослепительном сиянии плазмы и вращающихся клинков. Именно в этот момент они сражались так, как и в годы, предшествовавшие их долгой разлуке, — не помышляя ни о чем, кроме убийства.

Волки добежали до ворот, и караульные попытались опустить противовзрывные створки. Ингвар расчистил путь короткими очередями из болтера, а Гуннлаугур снял оператора пульта управления. Затем космодесантники ворвались внутрь и помчались сквозь тьму в помещение с низким потолком, где, как и всюду на этой платформе, разило в равной степени кровью и нефтью.

Вскоре они увидели тела. Солдаты в багряных доспехах, такие же, как те, с которыми продолжали сражаться космодесантники. Те, кто еще держался на ногах, сопротивлялись, как могли, но свирепствующие во тьме Волки не щадили никого. Среди тел ополченцев виднелись и другие — трудноразличимые в полумраке, в обмундировании вроде черного, плотно облегающего боевого панциря.

— И что это было? — спросил Гуннлаугур, нанося хлесткий удар молотом по отряду отступающих солдат, прежде чем ринуться за ними по длинному коридору. — Архивраг? Уже внутри?

Ингвар снова орудовал клинком, сверкавшим в темноте. Он несколько раз покосился на освещенные вспышками трупы на палубе. Бойцы в черном попадались гораздо реже, чем в багряном, и их форма смотрелась необычно — высокотехнологичный пластинчатый доспех с тонкой серебряной окантовкой, на перчатках следы необычного оружия. Они были немногочисленными. Сражались ли они бок о бок с солдатами Экклезиархии? Или же против них? Они совсем не походили на толпу предателей, с которой Волки сталкивались до сих пор, но никогда нельзя быть уверенным наверняка — у Архиврага были воины из тысячи миров и тысячи банд.

— Что-то здесь нечисто, — это все, что он сказал, продолжая идти вперед, поглощенный смертоносными перемещениями своего клинка и сохранением инерции движения.

— Что есть, то есть, — проворчал Гуннлаугур, врываясь в зону сбора — сводчатое помещение, испещренное следами лазерных выстрелов, с разрушенными опорными балками, — и устремляясь вперед к крутой, залитой кровью лестнице. С верхнего уровня струился свет, слышались звуки движения, крики и отчаянные залпы орудий. На картолитах Нефорта была пометка, что на верхнем уровне находится командный центр, сердце комплекса. — Осталось немного. Прибавим шагу.

Как бы то ни было, Ингвар тайком улыбнулся. Они уже прорывались сквозь сопротивление с поистине головокружительной скоростью, устремляясь к месту, ради которого сожгли целую планету. Если учесть учиненную Волками резню, то нетерпение Гуннлаугура, желающего поскорее со всем покончить, казалось почти навязчивым.

Но мало-помалу Ингвар и сам заразился этой одержимостью. Он был первым, кто поддался ей среди жарких песков другого обреченного мира, и именно благодаря ему вся стая теперь разделяла это рвение. Теперь он наконец-то смел надеяться, что Ярнхаммар приближается к истоку, к первоначалу всего происходящего, к месту, где эта тайна зародилась и где она будет уничтожена.

Поэтому все, что он сказал, было: «Да, варанги», — с застрявшей в горле ноткой нетерпения, и количество убийств, как и полагалось, возросло.

Ольгейр бросился вниз по трапу, гулко стуча сабатонами по нагруженному металлу; наплечники скрипели, задевая нависший над ним потолок. Бальдр бежал чуть позади, стараясь не отставать.

Ни тот, ни другой не произнесли ни слова. Оба десантника были вооружены болтерами. Волки не обращали внимания на тех, кто попадался им на пути, будь то неистовствующий культист или убегающий гражданский. Их внимание было сосредоточено лишь на одной живой душе.

Поначалу вступление в бой вызвало что-то вроде упоения. Пускать в ход оружие, убивать врагов Всеотца — вот для чего они были созданы. Космическим Волкам нужно было размять мускулы, поддержать их в тонусе, разжечь боевой дух, спрятанный глубоко в их крови и душах. И зачистка пункта эвакуации от ренегатов была не более чем разминкой, которая позволила поработать конечностями и подвигать суставами.

Но в этот раз все было по-другому. Теперь каждое движение делалось как можно обдуманнее. Сердца-близнецы бились учащенно, наполняя организм гиперадреналином. Когда настанет момент, радость исчезнет, оставив место лишь для жгучей ненависти и абсолютной сосредоточенности.

Ольгейр добежал до основания трапа и свернул за угол, помчав по другому крытому коридору. Нескольких смертных, пытавшихся пройти ему наперерез, отбросило в сторону — людей будто сбил зашедший в занос автомобиль так, что они отлетели к стенам.

— Я засек его местоположение, — передал Бальдр по воксу.

— Я тоже, — ответил Ольгейр сдавленным рычанием. — Оно уже у моста.

К тому времени Волки забрались так высоко, что конструкция буровой установки напоминала сомкнувшийся вокруг космодесантников терновый венец — переплетенные острия коммуникационных шпилей и жилых башен, соединяющиеся между собой сетью подвесных мостов и рельс маглевов. Некоторые трассы были хлипкими, рассчитанными только на передвижение привязанных цепями сервиторов, вокруг которых завывал ветер, а некоторые, наоборот, представляли собой виадуки с массивными арками; в обычное время их дороги были забиты машинами, а пешеходные дорожки переполнены толпами шаркающих рабочих. Один из виадуков — маршрут, ведущий из заполненных пламенем внутренних секций к орбитальным посадочным платформам, многополосный, многоярусный, окутанный густым едким смогом, над которым высились башни, — и стал точкой перехвата.

Сейчас этот мост был заброшен, изрыт воронками, а разбитое асфальтовое покрытие напоминало неспокойные волны. Палубу усеивала обгоревшая техника: частью гражданские автомобили, частью — пустые бронетранспортеры. Где-то в низу виадука подбитый танк застрял в камнебетоне, балансируя над крутым обрывом, его моторный отсек до сих пор горел. По всему виадуку неистовствовали военные; разрозненные группы людей перебегали от одного укрытия к другому, все — в рванине ренегатов. Культисты ничего не стоили, они были отбросами, одноразовым мясом, посланным вниз лишь с одной целью — сокрушить оборону смертных.

И вдруг среди них объявился кое-кто из совершенно иного теста. Он превосходил размерами даже Волков: из-за длительного воздействия нечестивых энергий его раздуло во все стороны. Его броня была древней, потрескавшейся и искаженной, но на ней все еще сохранились цвета, символизирующие былую преданность, — слегка выцветшая бирюза, похожая на старинный шеллак. На толстом наплечнике по-прежнему виднелась гидра, выведенная вылинявшими белыми чернилами. В одной руке он держал неплохой болт-пистолет, инкрустированный слоновой костью и светящийся от перегрева. В другой — силовой топор с коротким лезвием, потрескивающим от мощности разрушительного поля. Исчадие тяжело ступало вперед, и на асфальте оставались вмятины от его раздвоенных копыт.

Смертные бойцы держались от этого существа подальше; те культисты, что были впереди, прибавляли шагу, а те, что сзади, шли поодаль. Сам воздух, окружающий десантника Хаоса, казалось, был чем-то перегружен, будто насыщен радиацией или загустел от спор. Иногда движения существа становились размытыми, но не из-за скорости, а из-за какой-то сверхъестественной ауры, возможно, из-за частичного погружения в царство теней, в царство разрушенных возможностей.

Ольгейр, не теряя ни секунды, бросился прямо на врага. Бальдр свернул влево, не теряя скорости. Волки открыли стрельбу из болтеров, осыпая космодесантника Хаоса барабанной дробью попаданий и окружая его броню сумбурными брызгами искр.

Хаосит мгновенно открыл ответный огонь, сделав несколько выстрелов, вынудивших Космических Волков пригнуться. Даже под градом масс-реактивных снарядов предатель каким-то образом продолжал вести стрельбу, не предпринимая никаких попыток уклониться, — он просто продолжал шагать и шагать. Ольгейр видел, как с брони неприятеля слетает краска, оставляя на ней серые полосы керамита, но облаченное в мантию из помех существо все равно пробиралось вперед. Казалось, что враг то появлялся, то исчезал, окутанный какой-то пеленой, спотыкался, затем немного отклонялся в сторону, дергался вперед, назад, наклонялся или выпрямлялся.

— Клинки, — сказал Бальдр, прорываясь сквозь яростный дождь болт-снарядов.

— Да, пустим ему кровь, — согласился Ольгейр, прикрепляя Сигрун к магнитному замку и доставая топор с короткой рукоятью.

Расстояние между противниками сократилось до нуля. Существо убрало болт-пистолет и подняло мастерски сделанный топор, оставляющий за собой в воздухе мерцающее тепловое пятно. Три лезвия столкнулись, образовав пирамиду взрывной энергии и выбросив взрывную волну, пепел от которой разлетелся ярдов на двадцать во все стороны.

Ольгейр вложил в удар всю свою мощь, ударив двумя тяжелыми, словно свинцовые прутья, руками в шейное сочленение противника. Бальдр сделал выпад снизу, метя в кабели под нагрудником. Невероятно, но врагу удалось заблокировать обе атаки, очертания его рук мелькали, будто на неисправном видеопередатчике; он отбросил Волков и снова перешел в атаку.

Удары существа были безукоризненно точными, быстрыми и не уступали по силе тем, что наносили сыны Русса, а корона рассеивающего поля окутывала атаки, затрудняя их отражение и блокирование. Ольгейр и Бальдр размахивали руками, нанося рубящие удары и парируя, отступая, пригибаясь, припадая на колено, чтобы снова вскочить и броситься в атаку. Три сверхчеловека создали замкнутый вихрь из стремительных, словно мысль, движений, превращая окружающую действительность во что-то неуместное, тягучее. Это был настоящий бой астартес — бескомпромиссная целеустремленность, мощь и неугасающая ненависть.

Шквал ударов был титаническим. Мостовое покрытие под ними разлетелась на куски, клубы дыма превратились в крутящиеся нити. Двое из бойцов сражались в физическом мире, но у третьего было нечто иное, что-то эзотерическое, делающее его координацию странной, а движения будто каким-то образом накладывались друг на друга.

Это наделяло десантника Хаоса преимуществом. После яростной перестрелки, в которой выпущенный Ольгейром болт по диагонали пробил броню врага, но как будто переместился в горизонтальном направлении на ширину клинка, а затем через микросекунду вернулся на место; существо подняло руку и обрушило топор вниз.

Лезвие топора угодило в наплечник Ольгейра, и от высвободившейся энергии Волка отбросило назад. Ольгейр сконцентрировал все силы, чтобы погасить энергию удара, но разрываемое остатками кинетического воздействия покрытие раскололось у него под ногами. Какую-то долю секунды Ольгейру удавалось балансировать, и наконец целая секция моста обрушилась, увлекая его за собой в клубящемся шлейфе пыли и пламени.

Бальдру пришлось быстро переместиться, чтобы его тоже не утащило вниз, и все это время он не прекращал сражаться, отбивая вражеские удары и удерживая хаосита на расстоянии. Ошейник уже пылал, прожигая броню насквозь, словно она была сделана из шелка, а не из керамита.

Существо не прекращало напирать, нанося удары, кромсая, тесня Волка назад, шаг за шагом толкая его все ближе и ближе к вырисовывающемуся краю. И тут впервые из наклонной вокс-решетки донеслось что-то, помимо прерывистого дыхания.

— Сын Русса, — произнесло существо голосом, походившим на причудливую смесь машинного скрежета и невнятного бормотания, будто он говорил с полным ртом густой слюны. — Тебя не должно здесь быть.

Бальдр отбивался. Руки заливало молочной кислотой, сердца колотились громко и часто. Космический Волк чувствовал, что приближается к обрыву, чувствовал, как прогибается под ногами ослабевающий от ударов настил. Это все, что Бальдр мог сделать, чтобы избежать смерти, не говоря уже о том, чтобы перенести бой на более твердую поверхность.

— Ты, должно быть, заблудился, — задумчиво сказало существо; его конечности продолжали двигаться, сечь, подергиваться. — Ты, должно быть, блуждаешь уже давно.

Пятки Бальдра уперлись в бордюр виадука, и он почувствовал свист ветра у себя за спиной. Еще удар — и он полетит вниз. Космический Волк попытался сопротивляться давлению, найти выход, переломить ситуацию. И как только он попытался, зрение начало дрожать, расплываясь по краям.

— Но я не заблудился, сын Русса, — сказало существо, не выражая ни радости, ни печали: слова просто перетекали друг в друга в каком-то опьянении, будто их крутила неведомая адская машина. — Я был там. В ваших горах. На ваших льдинах. Хочешь увидеть, что мы с ними сделали?

Ошейник раскалился добела и перекрыл остальные источники света, выбрасывая наружу извивающиеся языки бледного пламени. Бальдру пришлось прилагать усилия, чтобы остаться в сознании, да еще и противостоять шквалу ударов топора. Видения начали сгущаться, вытесняя реальный мир, накладываясь друг на друга и повторяясь в безумной последовательности.

— Мы сделали это, сын Русса, — прошипело существо, готовясь нанести последний удар. — Мы сделали это.

Бальдр отбивался, взревев от боли и ярости, вложив все силы в последний отчаянный рывок. Лезвие меча разбило видения, проломив их, будто стекло, и наконец глубоко вонзилось в тело предателя. Потеряв равновесие от внезапного рывка, Бальдр бросился вперед, пытаясь развить преимущество.

— Побереги меч, брат! — взревел Ольгейр, появляясь из завитков разорванных видений, весь в камнебетонной пыли и с наполовину оторванным наплечником. — Я еще с тобой.

У Бальдра не было времени гадать, как и почему Ольгейр вернулся, поэтому он просто продолжал драться, стараясь не задеть мечом боевого брата.

Но основной урон нанес Ольгейр, который с хрустом взмахнул бронированным кулаком, угодив хаоситу прямо в лицо, а потом произвел целую серию ударов топором с близкого расстояния, которые разорвали выкованную ведьмами защиту в клочья.

Это разрушило чары, утихомирило видения и устранило странные эффекты смещения, позволив Волкам навалиться на врага с новой силой, не дав тому опомниться: они рвали кабели, разрезали соединительные мембраны, выпуская наружу потоки смрадных газов, тухнущих внутри разрушенной оболочки предателя, наступая на него, когда тот пытался подняться, рубя, обрушиваясь вниз, снова и снова, пока из изувеченной обнаженной плоти не хлынула черная кровь, и последние судорожные вдохи не прекратились.

Наконец, тяжело дыша, взмокшие космодесантники поднялись над изуродованным трупом. Ольгейр опустился на одно колено, переводя дыхание.

— Око Моркаи! — усмехнулся он. — Одна рукоять! Это все, что у меня было. В другой день я бы до сих пор падал.

Бальдр не мог смеяться. Ошейник перестал бушевать, но обжигающая кожу боль осталась. Хуже того, он почти ничего не видел. Образы существа все еще громоздились в его сознании, яркие, будто реальные.

Он опустился на землю, опираясь на руки, и покачал головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Брат, — внезапно посерьезнев, сказал Ольгейр. — Ты ранен?

Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова. Все, что стояло у него перед глазами, — это кипящие моря, серебряные молнии в темных, словно лед, небесах и смех на ледяном ветру.

— Все пропало, — выдохнул Бальдр, сжимая кулаки, пытаясь прийти в себя; в нос шибануло зловоние мертвого предателя, лежащего перед ним. — Все пропало. Разрушено.

— О чем ты?

Бальдр поднял глаза на брата; его мутило от ужаса происходящего, от уверенности, что это правда.

— Фенрис. Они разорили Фенрис.

Он и впрямь колебался: убивать — не убивать?

Учитывая, как много она знала о корабле и его системах, вероятно, безопаснее было бы сохранить ей жизнь до перехода. Под конец, когда Суака закончила с магическими формулами для духа машины и ввела данные о траектории полета, он удержал руку при виде того, как она сосредоточена, как сияют глаза уверенностью в том, что она делает. Клэйв узнал о ее жизни и характере из их кратких и отрывочных разговоров по пути к спасательным капсулам. Он обнаружил, что Суака на протяжении всего времени сохраняла верность церкви. Оставаясь наедине с собой, она читала катехизисы и заучивала их наизусть, убежденная, что когда-нибудь сумеет воплотить их в жизнь. Должно быть, нелегко ей жилось под началом корсарского капитана. Однако, скорее всего, служить под командованием Космических Волков, никогда не ставивших ревностное благочестие во главу угла, было не легче. Все это производило большое впечатление. Клэйв не был слеп — он подмечал такие вещи и восхищался Суакой. И, по всей вероятности, был обязан ей жизнью.

Однако рано или поздно перед ним встал бы трудный выбор. Когда он доберется до «Непорочного предназначения» — при условии, что у него это получится, — будет странно, если он появится на борту в компании случайного офицера, не принадлежащего к Экклезиархии. Клэйву пришлось бы объяснять, почему эта девушка с ним. Возможно, Суака захотела бы объясниться самостоятельно. И это бы все только усложнило: Клэйв еще сам не знал, как обосновать свое присутствие на Ояде и как его воспримет командование линкора, которое могло принадлежать к любой из сотен различных фракций в запутанной церковной иерархии. Оставлять Суаку в живых было слишком рискованно — просто из-за того, что она могла сказать или сделать какую-нибудь глупость.

В любом случае, девушка умерла за правое дело. Теперь ее душа с Императором, и Клэйв лишь ускорил ее вознесение, только и всего. Конечно, это было постыдным поступком, о котором исповедник мог бы немного сожалеть, но, несомненно, он поступил верно.

Однако сейчас голову Клэйва занимали другие мысли. Спасательная капсула представляла собой крохотный металлический «кокон» едва шестидесяти футов в длину. Клэйв был накрепко привязан к длинной направляющей, проходящей по центру капсулы; его конечности были пристегнуты металлическими пряжками, а под шеей — мягкая подкладка. При всем при этом ощущения были ужасающими — когда капсула штопором двигалась к своей цели, автоматически уклоняясь от взрывов и лазерных залпов, центробежная сила оказалась колоссальной. Клэйву казалось, что его внутренности вот-вот вырвутся наружу, а зубы разлетятся по всей капсуле, паря в условиях низкой гравитации; костяшки пальцев ободрались до крови. Месяцы заточения подорвали и без того не лучшую физическую форму исповедника, и он чувствовал, что в любой момент потеряет сознание, или его вырвет, или все сразу.

Клэйв ничего не видел. Обзорных экранов в капсуле не было — только несколько крошечных рунических дисплеев, на которых отображались какие-то непонятные ему вещи. Он не слышал ничего, кроме рева двигателей, и не чувствовал ничего, кроме толчков и резких движений капсулы. Как будто его заперли в какой-то ужасной камере сенсорной депривации. По его ощущениям, остальная Галактика перестала существовать — осталась лишь эта гулкая, вибрирующая, ревущая адская камера.

По правде говоря, путь был не таким уж и долгим. Пока хватало топлива, спасательные капсулы могли развивать впечатляющую скорость, чтобы достигнуть поверхности планеты как можно быстрее.

К моменту запуска расстояние между «Аметистовым сюзереном» и «Непорочным предназначением» было невелико. Несмотря на близкие разрывы плазменных залпов, вскоре капсула уже мчалась на контакт с линкором, на протяжении всего времени передавая шифрованные коды, которые Клэйв дал Суаке: они идентифицировали пассажира как высокопоставленного чиновника Экклезиархии, нуждающегося в помощи. Без них спасательную капсулу наверняка либо уничтожили бы в пустоте, либо она бы разбилась о пустотные щиты.

Клэйв попытался успокоиться, разжать дребезжащие зубы, расслабить пальцы, чтобы те не впивались в поручни. Он ожидал, что в любой момент почувствует жаркий порыв пламени, за которым последует ледяное забытье космоса.

Ни того, ни другого не произошло. Первой переменой, которую он заметил, стал изменившийся звук работающих двигателей — они резко загудели громче, будто работали в узком туннеле. Затем последовало столь же внезапное, пробирающее до костей торможение — и остановка, от которой голова исповедника вновь вжалась в обшивку. После этого послышались сигналы тревоги, приглушенные крики; над головой раздался топот сапог, жужжание подъемных кранов и дрелей. Клэйв почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и изо всех сил старался удержаться, чтобы не вырвать. Он часто моргал, пытаясь сохранить сознание, и разминал ноющие руки в фиксаторах.

Люк распахнулся, и внутрь забрались два солдата в багряных кирасах. Один из них, в форме капитана, нацелил лазпистолет в голову исповедника, другой осматривал помещение в поисках других пассажиров.

— Кодовая последовательность, — скомандовал капитан.

Клэйв сказал код, всеми силами стараясь, чтобы голос звучал не как сдавленный писк, и надеясь, что правильно запомнил последовательность. Солдат какое-то время молчал, очевидно, отправляя запрос на подтверждение старшим по званию, затем кивнул.

Они отстегнули фиксаторы, с опаской поглядывая на грязный комбинезон и общее расхристанное состояние исповедника. Ему дали что-то от тошноты, чашку воды, а затем посадили в маглев, идущий на верхние уровни.

— Точка вылета вашей капсулы не была обозначена, — сказал капитан, пока аппарат с грохотом катился по туннелям. — Ее чуть было не уничтожили, несмотря на полученные коды. Откуда вы катапультировались?

К тому времени Клэйв начал понемногу приходить в себя. Следующие несколько мгновений были самыми важными. Он был исповедником Императорского культа, важной птицей, советником кардиналов и канонисс. Если он хочет выжить, а затем проложить путь к искуплению, ему придется вести себя соответствующим образом.

— Я буду говорить только с вашим командиром, — сказал Клэйв, даже не удостоив капитана взглядом. — До тех пор храните молчание.

Капитан заколебался; на какой-то момент, казалось, он собирался настаивать. Но в конце концов отвернулся и с каменным лицом молча уставился перед собой, и маглев, покачиваясь, ехал дальше в тишине. Привычка к почтительности глубоко укоренилась в Экклезиархии.

Клэйва отправили еще выше, и на каждом ярусе исповедника сопровождал взвод охранников. При первой возможности он взглянул на их знаки различия — и не опознал их, но это мало что значило. Линкор явно был личным кораблем кардинала, а таких кораблей были тысячи, и все они являлись могущественными сами по себе; некоторые командовали огромными флотами и военными силами. Доведись Клэйву угадывать, он бы сказал, что линкор принадлежит не подразделениям Офелии, а Священному синоду Терры, а то и самому Тронному миру. Все, что видел Клэйв, — отменное снаряжение и значительная военная мощь. В отличие от «Аметистового сюзерена», который при каждом ударе гремел, как пустая кадильница, «Непорочное предназначение», казалось, хорошо переносило бурю, и вряд ли в его недра, как в пещеры, проникали отголоски бурного разрушения, творящегося снаружи.

Все изменилось, когда они прибыли на верхний ярус командного мостика. Громадное помещение заполняли сотни членов корабельной команды, работающих в тесных рядах. Огромный свод из обрешеченного свинцом и хрусталем бронестекла открывал панорамный вид на бойню, развернувшуюся над Оядой. Корабли разворачивались и ныряли перед ними, одни горели, другие — стреляли, и всех их окружали орудийные вспышки и столбы света.

Сама же атакованная планета занимала нижнюю треть обзора, напоминая кроваво-оранжевую дугу, испещренную черными полосами сажи и пепла. Когда линейный крейсер открывал огонь, палубы под ногами равномерно вздрагивали; орудийные палубы приводились в действие, на мгновение затмевая все прочие источники света.

Повсюду на мостике стояла облаченная в багрянец и золото стража. Клэйва провели по широким мраморным ступеням к белокаменному командирскому трону, стоявшему под стеной скульптур в сусальном золоте. В железных подставках горели свечи, отбрасывая теплый мерцающий свет на пышное убранство.

С высоких сводчатых рам свисали тяжелые портьеры, на которых были вышиты сцены из жизни святых и мучеников. Священники благоговейно расхаживали среди экипажа в сопровождении парящих сервочерепов и воскуряющими благовония сервиторов, бормоча на ходу благословения.

Перед троном стояли старшие советники и командиры линейного крейсера — более тридцати мужчин и женщин, облаченных в до нелепого сложные церемониальные доспехи. Сопровождающий провел исповедника в центр группы и представил тому, кто, очевидно, был за главного.

— Милостивый государь кардинал, — сказал капитан, низко кланяясь. — Человек из спасательной капсулы. Исповедник, это кардинал Аксит Орквемонд.

Человек, к которому обращался офицер, был почти на голову выше окружающих. На нем были тяжелые, искусно сделанные и украшенные доспехи; кардинал в них казался массивным и внушительным, лишь немногим уступая космическому десантнику. С широких плеч свисал толстый бархатный плащ, отороченный горностаем, а на поясе — длинный меч в эбеновых ножнах. Орквемонд не носил шлема; у него были землисто-коричневая лысая голова, жесткие черты лица и зеленые глаза.

Несомненно, это был воинственный человек; он чувствовал себя как дома, находясь в гуще сражения, а не за монастырскими стенами. Многие кардиналы были таковы, учитывая времена, в которые они жили. Делво был другим. Когда Орквемонд заговорил, его голос звучал спокойно, почти по-ученому точно, но самообладание, которое он выдавал, было абсолютным.

— Исповедник, — сказал кардинал, слегка склонив свою суровую голову. — Хвала трону, что мы смогли вас уберечь.

Клэйв поклонился так же низко, как и капитан. Здесь придется действовать с осторожностью.

— Вы — настоящее орудие Его провидения, господин мой кардинал. И я благодарю Императора за то, что Он послал вас.

Орквемонд внимательно посмотрел на Клэйва. Глаза кардинала все еще оставались прищуренными, словно он оценивал возможную угрозу. Его украшенная драгоценными камнями перчатка по-прежнему лежала на рукояти огромного меча.

— Как видите, — сказал он, — мы сейчас ведем бой. И мне пришлось опустить секцию щитов, чтобы пропустить вас внутрь, а это было нелегко.

— Выражаю вам свою искреннюю благодарность.

— Тогда, может, расскажете, что вы здесь делаете?

— Несомненно, — сказал Клэйв, приступая к разыгрыванию спектакля. — Меня направили сюда по приказу канониссы Алексис де Шателен. Но мой корабль на многие недели потерялся в варпе, и мы лишились трети экипажа. Мы не были готовы к тому, что нас ожидало по прибытии. Попытались совершить посадку на планету, но получили серьезные повреждения. Когда стало ясно, какие масштабы принимает сражение, некоторые, и я в том числе, попытались покинуть корабль. Полагаю, что «Великолепная решимость», — это корабль, на котором я прибыл, — уничтожен, и что большинство спасательных капсул также утеряны. Повелитель, я верно понимаю, что вы смогли отследить одну мою спасательную капсулу?

— Мы ненадолго поймали еще один сигнал, но он быстро пропал.

Поведение кардинала оставалось настороженным и подозрительным.

— Итак, что у вас здесь было за дело?

Лицо Клэйва на мгновение омрачила печаль.

— Как и много лет назад, повелитель, — война. Канонисса готовилась мобилизовать свои силы, но у нее катастрофически не хватало припасов. Запасы прометия в ее палатах подходили к концу. Меня отправили, чтобы я договорился о льготных поставках, используя прерогативы Культа. Горько осознавать, что моя миссия с самого начала была обречена на провал.

Орквемонд не сводил с исповедника глаз.

— Вы и знать не знали, что в этот мир пришла война.

— Нет, повелитель.

— И все же вы должны были понимать, как это рискованно. Сейчас весь сектор охвачен нестабильностью.

— Риск есть всегда, повелитель. Канонисса тоже это знала. Нужно надеяться, что она нашла способ продолжать службу в мое отсутствие. Кажется, что сейчас все миры ввергнуты в хаос.

— Так и есть. Ни одно поколение человечества не видело ничего подобного.

Клэйв снова бросил взгляд на бронестекла, наблюдая за битвой, бушующей за пустотными щитами, — безмолвной чередой орбитальных залпов и уничтоженных кораблей. От ярости и масштаба битвы захватывало дух. Трудно было представить, что «Аметистовый сюзерен» продержится в объятиях этой бури долго. Возможно, его уже уничтожили, поставив для Клэйва точку в долгом кошмаре плена. В любом случае, даже если бы галеон каким-то образом выстоял какое-то время, вряд ли он доставил бы беспокойство сему великолепному линейному крейсеру.

— Что же, повелитель, — осторожно начал Клэйв, — смею ли я предположить, что ваше присутствие здесь имеет сходную причину? Вы здесь для того, чтобы остановить вторжение?

Губы Орквемонда слегка изогнулись в усмешке — совсем чуть-чуть, едва заметный намек на его черный юмор:

— Вижу, вы не стратег. В данный момент мы боремся за собственное выживание. Если мы не покинем Ояду в течение четырех часов, то отступление станет невозможным. В настоящее время все доступные нам ресурсы направлены на то, чтобы удерживать здесь открытый проход.

Конечно, Клэйв знал это и раньше. Он знал, зачем они сюда прибыли и что собирались делать. Тайной по-прежнему оставались лишь имена и подробности. Он решил попытать счастья и надавить еще немного:

— Прошу прощения, повелитель. Я не понимаю.

После этих слов кардинал жестом пригласил исповедника подойти поближе к краю мраморного возвышения. Его советники и адъютанты расступились, освобождая место, и вскоре Клэйв уже без помех и в полном сосредоточении разглядывал открывающийся перед ним вид на планету. На трансляцию в реальном времени накладывались гололиты наведения, выделяющее одно конкретное место — город-вышку. Различные пиктеры, установленные по всему возвышению, передавали изображение с уровня земли.

— Может статься, что вас действительно привело провидение, исповедник, — сказал Орквемонд. — Один из наших братьев по Церкви находится на том мире, в своей осажденной цитадели, — Его Святейшество кардинал Астра Леон Кирастес; некогда он командовал одной из наших лучших боевых групп, но в последнее время посвятил себя собственным начинаниям. Мы пришли за ним, рискуя собственными жизнями. По правде говоря, когда мы отправлялись в путь, то понятия не имели, в каком состоянии будет Ояда. Некоторые полагали, что скверна минует этот мир, и мы доберемся сюда беспрепятственно. Другие же опасались — и, как оказалось, не без оснований, — что, прибыв на место, мы обнаружим планету, объятую пламенем. Конечно, мы едва успели, отрезав нужную нам часть, но это еще не все. Если на то будет воля Трона, мы уйдем отсюда, выполнив нашу миссию.

Леон Кирастес. Клэйв знал это имя, хотя и понаслышке. Когда-то он был одним из величайших членов Синода, о нем говорили как о возможном делегате Совета кардиналов на Терре, энергичном человеке с репутацией сторонника решительных военных действий. Десятилетия назад казалось, что у него есть все шансы взойти на вершину церковной политической иерархии, но его звезда внезапно закатилась, будто потушили невидимый кулак мести.

— В таком случае я рад присутствовать здесь и наблюдать за вашими действиями, повелитель, — сказал Клэйв, и на этот раз ему не пришлось изображать нетерпение. — Слава Трону, вы прибыли, чтобы доставить кардинала в безопасное место.

Услышав это, Орквемонд снова улыбнулся, хотя на этот раз в его улыбке было еще меньше веселья. Он уставился на гололит с суровым выражением на суровом лице.

— Доставить в безопасное место? — переспросил он. — Похоже, вы меня не поняли, исповедник. Мы здесь не ради эвакуации. Кирастес — отступник, который в погоне за личной идеей-фикс поставил под угрозу кропотливый труд целого столетия. Я здесь, чтобы покарать его. Даже сейчас мои войска приближаются к цели и готовятся привести его ко мне в цепях. Я хочу посмотреть в глаза Кирастесу, когда буду выносить ему приговор. И планирую выяснить полный масштаб причиненного им вреда, прежде чем казню его здесь, на этом самом корабле.

Клэйв не нашелся с ответом. Он просто стоял как истукан, следя за взглядом кардинала, пока на экранах мелькали новые сведения о текущем бое. Это было неожиданно. Это делало ситуацию еще более опасной. Клэйву следовало подумать, спланировать все заново — и надеяться, что он еще не выдал себя.

— Кирастес обороняет то, что осталось от его королевства, — продолжил Орквемонд. — Несмотря на затраченные ресурсы, операция занимает больше времени, чем я рассчитывал. Тем не менее, на данный момент есть лишь два исхода. Либо мои войска задержат этого отступника в течение стандартного часа, что позволит мне собственноручно свершить правосудие Императора, либо я активирую орбитальные лазеры и уничтожу город прямо отсюда.

Ёрундур включал двигатели на полную мощность, разворачивался и давал крен, чтобы уклониться от самых сильных попаданий по кораблю. С каждой минутой раздавались новые и новые гулкие удары, от которых тряслись люмены. Постоянная защита галеона свелась к минимуму, а это означало, что сильный залп практически из чего угодно лишит их последней защиты, на которую они могли положиться.

Старый Пес с головой ушел в борьбу за выживание, так что едва заметил, как Бъяргборн вернулся на свой пост, проковыляв по палубе и рухнув на трон.

— Авгуры ближнего радиуса снова работают! — прокричал командир ривена.

— Значит, этот балбес вылетел на спасательной капсуле? — спросил Ёрундур.

— Ну, он считал, что сможет догнать пленника, господин, — ответил Бъяргборн, поворачиваясь на опорах трона и устанавливая новый маячок.

— Он ничего этим не добьется, разве что отправится в царство Моркаи, — вздохнул Ёрундур. — Попытайся найти капсулу, если сможешь.

«Аметистовый сюзерен» круто спикировал вниз, направляясь к нижней границе сферы битвы, прежде чем выйти из нее и развернуться влево, едва избежав последнего залпа «Мертвой Головы». Расстояние между двумя кораблями теперь было очень небольшим — скоро у них не останется места ни для каких маневров, которые имели бы смысл.

— Передайте имперские идентификаторы по всем открытым каналам, — приказал Ёрундур связистам, которые не спешили реагировать в отсутствие Суаки. — Я хочу, чтобы этот церковный линкор знал, кто мы такие.

Эскадрилья Экклезиархии теперь была прямо перед ними; корабли содрогались от количества попадающих по ним снарядов, соединение окружали концентрические круги огня, но флагман не жалел своих. Что бы ни происходило вокруг, корабли не двигались с места: они просто пережидали шторм. Это казалось странным. Даже если линкор прибыл сюда ради эвакуации, он мог подняться выше, не теряя при этом связи, сохраняя себя в целости и ведя подготовку к быстрому выходу из системы. По какой-то причине капитан не стронулся с того места, где находился в момент первого залпа орбитального лазера.

И все же, по крайней мере, это немного облегчило задачу. Теперь до испытания оставалось на несколько сотен миль меньше.

— Орудийная палуба, мне нужно максимальное рассеивание, всему составу перейти на корму, — передал Ёрундур по воксу. — Что вы можете предложить?

«Перезаряжаемся, повелитель!» — донесся отчаянный ответ с нижних палуб. На заднем плане Ёрундур услышал гулкие хлопки закрывающихся затворов. «Цель — произвести залп в течение двадцати секунд!» Ожидание могло оказаться слишком долгим.

— Сделайте все за десять. Целевые векторы отправлены.

Ёрундур взглянул на тактический экран дальнего действия. «Мертвая Голова» по-прежнему шел на сближение, намереваясь отрезать им пути к отступлению. Теперь вражеский крейсер пер напролом, наращивая обороты, чтобы занять ударную позицию. Впереди и вверху виднелись корпуса кораблей Экклезиархии, над которыми возвышался огромный корпус самого линкора. На фоне далекой пустоты они казались темными силуэтами, подсвеченными бушующей вокруг огненной бурей.

«Старый Пес!» — в коммуникаторе раздался трескучий голос Хафлои. Кровавого Когтя было едва слышно, слова казались шипением статики на фоне грохота помех.

— Ты, чертов дурень! — прогремел Ёрундур. — Где, черт возьми, тебя носит? Возвращайся на борт, пока я…

«Поздно, — последовал ответ. — Удалось… нижние палубы, где-то… расчетов не было, но я пролетел вслепую... щиты опущены, проник внутрь, сейчас… цель — добраться до мостика».

Пока Ёрундур собрался с ответом, артиллеристам удалось произвести залп, и пара снарядов полетела с кормы, метя в нос разворачивающейся «Мертвой Голове». Цель ставилась не повредить вражеский крейсер — на данный момент у них не было на это сил, а показать наблюдателям на «Непорочном предназначении», кому они хранят верность.

Снаряды ударили по преследующему галеон неприятелю, на мгновение искривив его пустотные щиты и немного сбив того с курса.

— Ты на корабле Экклезиархии? — требовательно спросил Ёрундур, просматривая отчеты о повреждениях и снова меняя траекторию полета «Аметистового сюзерена». Теперь все зависело от скорости.

«...думаю, это нижние палубы. Запахи… да, это плохо. Двигаюсь... на уровень главного мостика».

— Все двигатели на максимальную мощность! — Ёрундур окликнул Бъяргборна. — Бей по нему всем, что у нас есть, и не обращай внимания на эффективность.

«Аметистовый сюзерен» отреагировал мгновенно, подскочив, словно от удара. Галеон устремился к эскадрилье Экклезиархии, не обращая внимания на полученные удары; на маневры уклонения больше не было времени, они просто неслись к цели, будто все гончие ада гнались за ними по пятам. За время броска все тактические сигналы тревоги стали красными.

— Сообщения о чрезвычайном наращивании мощности! — крикнул Бъяргборн. — У них есть шанс!

— Обгоните его! — прорычал Ёрундур, вцепившись в подлокотники трона. Казалось, до кораблей Экклезиархии можно доплюнуть; через секунду «Аметистовый сюзерен» окажется за их строем, прикрытый длинными рядами активных орудий. — Кровь Русса, вперед!

Затем пустота побелела. И в космос обрушился шквал огня — колоссальная, вращающаяся и обжигающая глаза неоновая стена, затопившая каждый экран и перегрузившая те немногие авгуры, что со скрипом вернулись в строй. На мгновение даже Ёрундур вздрогнул, зажмурился и стиснул кулаки. Удар будет ужасающим: даже если им повезет, с галеона сорвет последние пустотные щиты, а корпус вдавит внутрь.

Но огненная волна их так и не настигла. Залп был достаточно сильным, но он исходил не от «Мертвой Головы» — обстрел вели четыре эскорта Экклезиархии, стрелявшие одновременно. «Аметистовый сюзерен» прорвался под их строем, метнувшись сквозь их изменчивые тени, словно брошенный болас.

«Лед и железо», — неохотно подумал Ёрундур. Это был потрясающий залп, исключительно слаженный.

— Теперь сбавьте скорость и поднимайте нас, — приказал Старый Пес, переключаясь на датчики заднего обзора. — Держите нас на дальней стороне линии огня.

Линейный крейсер предателей оказался разгромлен, попав под перекрестный огонь мастерски нацеленных лэнс-ударов. Его хребет был сломан, а ухмыляющееся лицо-череп раскололось на куски.

По всей длине почерневшего корпуса виднелись рвущиеся в космос газы, за которыми следовали внутренние взрывы.

Корабль терял мощность прямо на глазах Ёрундура, заваливаясь в сторону гравитационного колодца Ояды. Его охота завершилась.

В другой день Старый Пес, возможно, счел бы это убийство недостойным: ведь он полагался на огневую мощь сомнительного союзника вместо того, чтобы сразиться с врагом в одиночку. Но, с другой стороны, его корабль представлял из себя ржавый остов, игрушку, угнанную у пирата и превращенную в лучшем случае в полусерьезный военный корабль; настоящая-то цель лежала на планете внизу, так что по этому поводу Космический Волк огорчался лишь до известного предела.

На личный экран трона поступило кодированное сообщение, переданное с главной матрицы приемника корабля.

«Неопознанное частное судно, — гласила надпись, помеченная вверху рунами Экклезиархии. — Сохраняйте дистанцию и курс, не мешайте нашему развертыванию. Если подойдете на расстояние удара, следующий залп будет по вам».

«Вполне справедливо», — сказал себе Ёрундур, составляя план дальнейших действий. На данный момент все, чего хотел Старый Пес, — на мгновение укрыться в тени эскадры, воспользовавшись их численностью и мастерством, чтобы еще немного продлить свою жизнь.

— Капитан, убедись, что мы сохраняем соответствующее местоположение. Если увидишь еще один объект наведения — немедленно докладывай мне.

Затем Ёрундур обратился к Хафлои, пытаясь нацелить локатор в море помех.

— Щенок! — крикнул он по связи, не совсем уверенный, что его услышат. — Не пытайся найти крысу! Слышишь? Оставайся на месте или убирайся с этого чертова корабля! Их глаза и пушки нужны нам в другом месте. Плевать на Клэйва, просто не делай ничего, что может их разозлить!

Было неясно, дошло ли что-нибудь из этого сообщения. Ёрундур взглянул на визор наблюдения в реальном времени — туда, где в пустоте висела огромная тень линкора, подумал о Хафлои, который шастал по его дну, и содрогнулся. Чертовы Кровавые Когти — у них в башке больше костей, чем мозгов!

— Что там с авгурами? — спросил он Бъяргборна.

— Частично восстановлены, повелитель, — последовал ответ. — Несколько систем вышли из строя во время рывка, но я работаю над ними.

— Можешь связаться с варанги?

— Работаю над этим, повелитель.

Ёрундур откинулся на спинку трона, наблюдая за бушующим вокруг них орбитальным боем. На данный момент он сделал то, что должен был: они находились под защитой более могущественных сил, укрытые от самого сильного шторма. Ёрундур не питал иллюзий по поводу того, что эта передышка даже меньше, чем временная: снаружи находилось еще больше хищников, настолько много, что они могли бы сокрушить даже висящий над ними линкор, — но все, о чем просил Гуннлаугур, это немного времени.

Ёрундур не мог отвести глаз от «Непорочного предназначения». Линейный крейсер по-прежнему не сдвинулся ни на дюйм, даже когда вокруг него бушевала буря. Это вселяло тревогу. И чем дольше он смотрел, тем больше тревога росла.

— Почему же он не шелохнется? — пробормотал он, барабаня пальцами по подлокотнику трона. — Что я упускаю?

Взлетев по последней лестнице в уже разрушенный дверной проем, Гуннлаугур ворвался в командный центр. Переступив порог, он легко сменил молот на болтер, и Ингвар без разговоров последовал его примеру.

Командный центр представлял из себя обширное шестиугольное помещение диаметром более сорока ярдов, со стенами — от пола до потолка — из бронированного стекла, и располагался почти на самом верху смотровой башни. Главное место занимала центральная колонна, окруженная экранами дисплеев и блоками сенсоров. Винтовая лестница вела на верхний уровень, отгороженный металлическими сетчатыми панелями. Пол был сделан из толстого ферробетона, практичного и взрывостойкого. А вокруг бушевал огненный шторм, от которого конструкция скрипела, и давил на стекло, будто норовя прорваться внутрь.

Повсюду валялись мертвецы: одних бросили на корпуса когитаторов, другие застряли между стеллажами с оборудованием. Большинство были в багряной форме, кое-кто — в черных панцирях. Все поверхности испещрило лазерными попаданиями, оставившими длинные полосы на стекле и пластали. Теперь сомнений быть не могло: они сражались друг с другом. Солдаты в багрянце пытались добраться до подножия лестницы, а солдаты в тяжелой панцирной броне пытались их остановить. Оборонявшихся было не так много — их осталось лишь четверо; они пригнулись пониже на внутренней стороне лестничного пролета, держась против трех десятков солдат в багрянце, сгрудившихся под прикрытием перевернутых письменных столов и сенсорных станций и приготовившихся к последнему рывку.

Увидев это, Гуннлаугур на долю секунды заколебался. Он обратил внимание на серебряный узор, нанесенный на панцири обороняющихся, двойные силовые клинки у каждого из них, ничего не выражающие шлемы, полностью закрывающие лицо, и крошечные значки с золотыми херувимами на правой стороне груди…

— Убрать их всех, — прорычал Раскалыватель Черепов, открывая огонь из болтера.

Ингвар присоединился к вожаку, и они вместе распылили масс-реактивные снаряды по всему помещению. Ударная волна разрывала корпуса приборов, пробивала бронестекло, разносила бронежилеты солдат, превращая пол в крошево. Космические Волки побежали к лестнице прямо сквозь разрывы под хор прерывистых криков и вторичных детонаций.

Неподготовленные к такому солдаты были перебиты в первой же волне. У открывшихся бойцов в панцирной броне дела обстояли немногим лучше — троих сбило с ног попаданием снарядов и отбросило к центральной колонне, а детонации болтов разорвали тела на части. К тому времени, как Гуннлаугур добрался до винтовой лестницы, в живых остался только один защитник, который, пошатываясь от ударной волны, пытался найти укрытие. Раскалыватель Черепов сделал добивающий выстрел, целясь выжившему в голову.

Но боец в черном уклонился от этого выстрела. Каким-то образом он двигался быстрее, чем кто бы то ни было — отпрыгнул в сторону, дав болту пролететь мимо шлема и врезаться в пласталевую обшивку. Затем он снова вскочил на ноги, сжимая в обеих руках по клинку, и бросился на Волчьего Гвардейца. Гуннлаугур сделал мощный замах болтером, намереваясь размозжить противнику голову, но движения бойца в черном снова оказались слишком быстрыми: он поднырнул под болтер, направив клинки в живот космодесантника.

Гуннлаугур увернулся, уходя с траектории движения одного из мечей, но второй, вспыхнув энергетическим полем, вонзился ему в броню, на дюйм погрузившись в керамит. Волчий Гвардеец развернулся, чтобы ударить человека в лицо, но его шлем уже разнесло вдребезги болтом Ингвара, пронзившим его навылет.

— Тормозишь, варанги? — удивленно спросил Ингвар.

Забрызганный кровью и осколками брони Гуннлаугур выругался, отпихивая от себя обезглавленное тело. По правде говоря, он не был медлительным — это мечник действовал стремительно. Движения воина были чрезвычайно быстрыми, быстрее, чем позволяло любое не модифицированное человеческое тело.

— Что это за бойцы? — прорычал варанги, взбегая по лестнице.

— Я уже видел их эмблему раньше, — сказал Ингвар, подбегая ближе. — Когда все это началось.

Космические Волки взбежали по винтовой лестнице, лязгая ботинками по стальным ступеням, и оказались в большом зале с высоким потолком, расположенном на самом верху башни.

Зал отличался от других: в нем царил полумрак, будто в часовне. Он был круглым, с узкими щелями окон. Пол устилал толстый ковер, на стенах висели драпировки. Сводчатый потолок возвели в стиле имперской готики, а в темных нишах стояли гранитные статуи святых, освещенные мерцанием установленных в ряд свечей. В дальнем конце комнаты возвышался огромный алтарь. Он выглядел редкостным и ценным — такая вещь скорее могла бы оказаться в сердце собора на мире-святилище, а не на промышленной планете на грани уничтожения. Вдоль стен размещались книжные шкафы, уставленные стопками томов в кожаных переплетах. Напротив алтаря, недалеко от того места, где вышли Космические Волки, высилась еще одна статуя — отлитый из чистого золота идеализированный херувим, держащий в юной руке пучок стрел.

Это было странное место. Внутреннее убранство в целом соответствовало ортодоксальному имперскому культу, но перемежалось диковинными предметами — артефактами ксеносов, археотехом, хранящимся в сверкающих стазисных полях, и гололитами, тихо воспроизводящими зацикленные записи.

В темных нишах висело оружие. Некоторые из образцов выглядели очень древними. Очень многие, похоже, имели фенрисийское происхождение, и это беспокоило. Действительно, чем пристальнее Гуннлаугур их разглядывал, тем больше подмечал вещей с Фенриса — фрагменты доспехов, таблички с названиями боевых кораблей Ордена, рунические дощечки и звериные тотемы, запертые в стеклянных шкафчиках. Волки будто попали во что-то вроде логова эзотерического коллекционера, в мрачный музей награбленного, и все это — в сочетании со строгой иконографией Экклезиархии.

Перед алтарем на коленях стоял мужчина. Крепкого телосложения, он носил темную ниспадающую мантию, отделанную серебром. Рядом находилась женщина в таком же черно-серебряном одеянии, с длинным церемониальным мечом в руках. Ингвар и Гуннлаугур навели на них болтеры, каждый на свою цель, но ни тот, ни другой не стреляли. Снизу доносились завывания ветра и приглушенный треск далеких пожаров. Снаружи, в лагере, все еще бушевала битва, а в помещении были только они вчетвером.

— Встать, — скомандовал Гуннлаугур.

Женщина посмотрела на космодесантника. Прошло мгновение, а мужчина так и не шевельнулся. Чтобы улучшить обзор, Раскалыватель Черепов сдвинулся левее и увидел, что тот молится, беззвучно шевеля губами. После завершения ритуала человек на коленях открыл глаза. Он медленно поднялся на ноги, опираясь рукой о пол, чтобы не упасть, и тяжело дыша. Наконец он повернулся, одернув мантию на своей широкой фигуре, и при виде Волков у него на лице промелькнуло удивление.

— Вы, — пробормотал человек и криво усмехнулся. — Хотя, наверное, так и должно быть.

Женщина выглядела то ли дряхлой, то ли больной. Черная мантия свободно облегала ее худощавую фигуру. Длинные волосы были убраны с лица, придавая профилю строгости. Меч, который она держала в руках, являлся скорее реликвией, чем оружием; вряд ли женщина владела им более, чем символически.

Мужчина обладал смуглой кожей оттенка темной бронзы и голубыми глазами. Коротко подстриженные волосы открывали застарелые шрамы на лбу и затылке. На нем были риза и палантин верховного жреца имперского культа, хотя Гуннлаугур и не видел таких цветов прежде.

Все предметы из ткани здесь были глянцево-черными с серебристой отделкой, и это сочетание цветов причудливо переливалось в свете свечей.

Лицо мужчины было лицом маньяка. Челюсти сжаты до предела, вены на шее вздуты. Казалось, он почти не моргал, если вообще моргал. Беглый осмотр показал, что оружия при нем нет. Гуннлаугур опустил болтер, прижав его к доспеху. Ингвар же по-прежнему держал женщину на прицеле.

— Имя? — потребовал Гуннлаугур.

— Я думал, вы знаете.

Мужчина сомкнул дрожащие руки на поясе:

— Леон Кирастес. Кардинал Астра, чего бы это ни стоило, хотя, полагаю, теперь меня лишили и этого. Так что отныне я просто Леон. Или сир Кирастес. Выбирайте сами.

— Что здесь произошло?

Кирастес нервно пожал плечами:

— Они меня настигли. Вы меня настигли. Охотники так долго шли по моему следу, что я уже и забыл, каково это — жить свободно.

Кардинал одарил женщину улыбкой:

— Ну что, Бута, рада, что все закончилось? Ты начинаешь что-то делать. Ты полон энергии. Годы идут, и это затягивает, но дело нужно довести до конца, потому что ты дал клятву. Клятвы, клятвы, клятвы. Мы обещали, что сделаем что-либо, и это заставляет нас двигаться, заставляет действовать. Даже у Архиврага есть эта болячка, а? Иначе почему они нападают и нападают на нас из века в век? Думаю, кое у кого из них это тоже сидит в печенках. Однако клятвы. Клятвы!

Гуннлаугур провел повторное сканирование. Сердцебиение мужчины было прерывистым, а показатели жизнедеятельности — перегруженными. Его тело пронизывала аугментика, хотя большая часть улучшений, похоже, не работала или была неисправной.

— Мы проделали долгий путь, чтобы тебя найти.

— Держу пари, что так оно и было.

— И теперь ты идешь с нами.

Кирастес решительно покачал головой:

— Я никуда не пойду.

— Это была не просьба, — сказал Ингвар.

— А это не было неповиновением, — ответил Кирастес. — Через несколько мгновений я умру. Ахероза — сильный яд, и я убедился, что принял большую дозу. Мне не хотелось, чтобы Аксит вонзил в меня свои грязные ногти. Вы бы тоже не хотели подобного. Здесь я желал лишь одного — завершить Обряды Вознесения в сопровождении Буты. И мне даже не дали закончить все наедине! Вот вам и служба длиною в жизнь.

Ингвар издал недовольный рык:

— Мы получим ответы на наши вопросы.

— Да хоть сейчас, — сказал Кирастес, и у него на лбу снова выступил пот. — Берите столько ответов, сколько пожелаете, — конечно же, если добрейший кардинал Орквемонд не тронет это место еще хотя бы несколько мгновений. И если у нас будет время, то я расскажу все, что пожелаете. Я хочу все рассказать. Я сгорал от желания рассказать кому-нибудь. Просто оглянитесь вокруг — вы же видите, что это всегда было связано с вами.

Духовник придвинулся поближе к Ингвару; он заметно прихрамывал, кожа на его шее темнела по мере движения.

— И все потому, что у вас нет души, сын Русса, — сказал Кирастес. — Ты — дьявол, нежить. Твои знания не имеют значения, потому что ты даже не человек. Ты — издевка, ошибка, отброс. Как исповедник ты никуда не годишься, но большего у меня нет, так что — вот и все. Если хочешь остановить то, что я натворил, то ты опоздал. Дело сделано. Клятва исполнена, и я могу идти с миром.

За все это время лицо женщины никак не менялось — оно ничего не выражало. Кирастес, напротив, казался торжествующим, его взгляд лихорадочно пылал.

— Я победил вас, — сказал исповедник, ткнув пальцем в грудь Ингвара. — И это все, что сейчас имеет значение, и когда все занесут в анналы, именно так они и поведают. Что я победил вас.

— Что значит разорен? — требовательно спросил Ольгейр. — Тебе-то откуда знать?

Виадук все еще был забит шевелящимися телами — мужчины и женщины сновали по развалинам в поисках добычи или убежища, но никто из Волков не обращал на них никакого внимания. Поодаль лежал труп предателя, уже начиная разлагаться после исчезновения той темной магии, которая так долго удерживала его в целости.

Рука Ольгейра заныла от напряжения из-за того, что он, хотя и ненадолго, перенес на нее весь свой вес. Ухватившись за поручень на краю провала в главном уровне виадука, космодесантник удержался от падения прямо в горящее сердце буровой установки, но ему все равно потребовались все его силы, чтобы выбраться на поверхность. Кровеносные сосуды пульсировали, сердца все еще колотились быстро и напряженно.

Ошейник Бальдра почернел, как потухший уголь. Как и Ольгейр, Бальдр пострадал от хаосита — броня была пробита, а серо-стальная обшивка местами облезла. Дышал он затрудненно. Однако в конце концов Бальдр заставил себя подняться на ноги, мотнув головой, чтобы прочистить мысли, и отдуваясь.

— Я... видел это, — мрачно ответил он.

— Ты видел то, что это существо тебе показало.

— Это существо показало мне то, что видело прежде.

— Они же врут.

Бальдр повернулся к брату:

— Врут, еще как. Обманывают и будут обманывать, но этот... он был там.

— Откуда ты можешь это знать?

Бальдр заколебался.

— Сам знаешь, откуда.

— Я-то думал, что ошейник защищает тебя от...

— Так и есть. В основном. — Бальдр устало потянулся за мечом и начал счищать с него грязь. — Но он становится слабее. И каким-то образом сильнее. Он борется со мной, и в конце концов кто-то из нас сломается. — Бальдр вложил меч обратно в ножны. — Так что я узнал, и на что питал надежду Зовущий Бурю, и что Фенрис лежит в развалинах. Ты слышишь меня, Тяжелая Рука? В развалинах!

Этот образ будто сломал границы возможного. Фенрис был вечен. Кто-то из членов Стаи мог умереть, могла погибнуть вся его Стая, даже Гримнар однажды уйдет за грань смерти… но сам мир останется, останется Гора — неподвижная точка, вокруг которой вращается вся их Вселенная.

До тех пор, пока не наступит Время Конца. До возвращения примарха, когда все будет брошено в горнило испытаний.

— Так расскажи мне все, — попросил Ольгейр.

— Я не все понял, — запинаясь, произнес Бальдр. — Думаю, там было множество сил. Я уловил вонь малефикарума от бури. Должно быть, это были образы Архиврага, но не только они. Остатки банд, осколки старых легионов — они были там вместе с одноглазым предателем. Моря кипели, пламя охватывало горы. Я видел... может, я видел, как Мидгардия врезалась в солнце. Я видел, как это произошло: верегельд для всей системы. А потом, когда все случилось, я видел, как черные корабли спускаются на планету: они приземлились прямо на лед, и их внутренности раскрылись. Я видел, как племена строем шли в эти корабли.

— Никогда. Обман, все обман.

— Откуда тебе знать, брат? Нас там не было.

— И этого существа тоже.

— Мы были здесь.

Теперь тон Бальдра стал жестче:

— Бежали по этому угасающему следу, не взвидя света. И ради чего? Ради кровной мести? Какого-нибудь средства от этого проклятого колдовского ошейника? Тебе следовало оставить меня Ньялю, пока была возможность.

Ольгейр фыркнул:

— Да не было никогда такой возможности. Ты бы уже умер, а мы отскребали бы разделочные доски в Этте, мечтая о том, чтобы снова убраться подальше с родного мира.

— Выходит, ты даже не сомневался?

— Сомневался.

Ольгейр стряхнул кровь с топора:

— Я с самого начала сомневался и говорил Гуннлаугуру, что ты заразишь нас всех. И когда вернулся с Кефы, то повторил то же самое. Меня не отпускали опасения. Для меня важна чистота. Важно, что мы отличаемся от этого... существа. До падения еще далеко, брат. Мы все знаем, как далеко.

И тогда он вспомнил невидящие глаза. Молнии с черными краями, зеленое свечение вокруг омерзительной плоти, необузданную силу, которая пронизывала жаркую ночь. Старые раны, нанесенный тем самым воином, заныли под доспехами: он стоял перед ним, или, по крайней мере, перед ним стояло существо, взявшее его имя.

Бальдр посмотрел ему прямо в глаза:

— Значит, наверное, ты был прав.

— Э, да какое это теперь имеет значение? — Ольгейр накинул на плечи шкуру. — Мы все дали клятву, и на этом все закончилось. Боги, кончай ныть, нам хватило этого от Гирфалькона, когда тот вернулся; он-то, по крайней мере, все перерос. Решения приняты. Мы их поддерживаем.

— Фенрис разорили. Вот где нам следует быть.

— Ха. — Ольгейр снова примагнитил топор к поясу. — Мы там, где мы есть. Такова судьба. По-другому никак. И никогда не верь ни единому слову, услышанному от предателя. — Тяжелая Рука глубоко вздохнул, наполняя легкие горячим, пропитанным маслом воздухом. — Все, хватит. Нужно возвращаться к Гуннлаугуру.

Бальдр посмотрел на труп предателя.

— Так что ты ему скажешь?

— Мы сделали, как он просил, — ответил Ольгейр, направляясь к выходу. — Больше и сказать-то нечего.

Бой не прекращался. Превозмогая залпы лазерного огня, все новые волны атакующих прибывали с ревом и прорывались к защитным кордонам. На острие атаки были истребители — в основном «Фурии», переоборудованные и поврежденные, но не растерявшие смертоносности.

За ними следовали эскортные корабли-носители, затем — более тяжелые канонерские барки, а за ними, на удалении, но непрерывно приближаясь, — огромные хищники, способные нанести реальный ущерб.

Ёрундур охрип, без перерыва выкрикивая приказы, чтобы убедиться, что команда находится в нужных местах и делает то, что надо. Требовалось восстановить пустотные щиты во всех секциях корпуса, потушить пожары на трюмных палубах кормы, быстро пополнить запасы орудийных палуб, не мешкая охладить плазменные двигатели, прежде чем снова их запустить. Все это время лазерные батареи не прекращали работу, и постоянно сохранялась острая необходимость в маневрах уклонения.

— Ну-ка, подведи нас поближе к этому… как там его? — крикнул Ёрундур.

— «Праведность действий», повелитель, — нараспев произнес Бъяргборн, занятый одновременно десятком дел.

Фрегат Экклезиархии, мощное судно с высоким носом и более длинными, чем обычно, орудийными палубами, быстро увязал под огромным количеством ударов. Еще несколько точных попаданий — и положение станет серьезным.

— Нацелить все орудия на атакующих противников, — приказал Ёрундур. — Я хочу, чтобы на фрегате знали, что мы с ними заодно.

— Еще один запрос с «Непорочного предназначения», повелитель, — доложил Тьяде, сменивший Суаку на посту главного связиста. — Они по-прежнему запрашивают подробности о нашем составе и регистрации.

— Не отвечай, — отрезал Ёрундур. — Понадобится — изобрази сбой в передаче данных и дай мне знать, как только узнаешь о наведениях на цель.

Старый Пес вел опасную игру. Эскадрилья Экклезиархии, несмотря на все свое мастерство, не могла удерживать позиции дольше пары часов, пока не получит слишком высокий урон. Если бы у их командиров было поменьше забот, то, без сомнения, возникло бы куда больше вопросов к галеону без опознавательных знаков, который на такой безрассудной скорости ворвался в их строй. Все, что мог сделать Ёрундур, — это помочь эскадре Экклезиархии сконцентрироваться на основном противнике, не ввязываться в неприятности и не добавлять им лишних проблем.

— К огневому прочесыванию готовы, повелитель! — крикнул офицер связи артиллерии.

— Хорошо, — сказал Ёрундур. — По моей команде начинайте непрерывный заградительный огонь.

Остатки лазерных орудий «Аметистового сюзерена» обрушили свою мощь на корабли, атакующие «Праведность действий», уничтожив крыло «Фурий» и нанеся урон другим судам — по-видимому, сильно модифицированным торпедным баркам. Потом линейные орудия продолжали вести огонь, выпуская снаряды и разрушая один корабль за другим.

Как только схема атаки набрала обороты, Ёрундур перешел к самому неотложному вопросу:

— Что с поверхности? Есть хоть что-нибудь?

Бъяргборн покачал головой:

— Если они передали нам сообщение, пока наши авгуры «ослепли», то оно потеряно. Я пытался отследить стаю, но все буровые вышки в огне, повсюду отражающие экраны…

— Мне не нужны оправдания, просто дай любые данные, которые у тебя есть.

— Тогда включаю видеопередачу с шлема варанги, — сказал Бъяргборн. — Всего несколько секунд, зафиксированных автосканерами, прежде чем те отключились.

Ёрундур повернулся к одному из экранов трона, пока на него выводились данные.

Было трудно что-либо разобрать — из-за искажения данных все выглядело беспорядочно, как люминофор, который вращался и подпрыгивал вместе с резкими движениями Гуннлаугура. Старый Пес прищурился, анализируя все, что мог. Он увидел тела — множество мертвецов со следами ударов силовых клинков на корпусе. Некоторые были в форме корпехов Экклезиархии, которую стая хорошо изучила за последние несколько месяцев. Даже несмотря на все помехи, Ёрундур понял, что этих солдат убили не Космические Волки — эти удары не походили на те, что наносят астартес: более короткие, колющие. Ни культистов, ни воинов-ренегатов он не видел вообще.

Трансляция прервалась. Ёрундур откинулся на спинку трона, погрузившись в напряженные размышления. Что-то было не так со всей обстановкой внизу.

— Покажите мне линкор поближе, — приказал он.

Бъяргборн подчинился, переместив ряд тактических изображений «Непорочного предназначения» на экраны трона.

— Абсолютная неподвижность, — сказал Ёрундур, обращаясь то ли к самому себе, то ли к Бъяргборну. — Ты бы стал сохранять эту позицию во что бы то ни стало, командир ривена?

— На поверхности их войска, — предложил Бъяргборн.

— В их распоряжении есть собственные, очень мощные транспортники. Покажи мне нижнюю часть корабля, как можно ближе.

Бъяргборн сделал как велено, и вскоре Ёрундур уже смотрел на полые жерла шести тяжелых орбитальных лазеров, применявшихся, чтобы прокладывать для спускаемых аппаратов путь в зоне боевых действий. Конусообразные стволы были гигантскими, они выступали из подкорпусных пластин, словно железные вулканы. И каждый был активен — питающие механизмы горели сигнальными огнями, силовые установки явно были настроены на максимальную мощность.

— Скитья, эта штука наводится на поверхность, — пробормотал Ёрундур. — Командир ривена, можешь связаться со стаей?

— Никак нет, повелитель. Будем продолжать попытки.

— Скажи им, чтобы убирались. Им всем, сейчас же.

Затем Старый Пес попытался связаться с Хафлои. Трижды он не получил в ответ ничего, кроме помех. На четвертый раз передатчик сообщил о слабом уровне связи.

— Щенок, я очень надеюсь, что ты это слышишь. Если ты еще на этой штуке, если ты еще жив, выкинь Клэйва из головы.

Космический Волк глубоко вздохнул. Разговор обещал быть напряженным.

— Вот что ты должен сделать…

Клэйв по-прежнему дергался от каждого попадания. «Непорочное предназначение» намного превосходило в размерах старый галеон Космических Волков, но это не имело значения, как и то, что у линкора имелись гораздо бóльшие защитные возможности: Клэйва все равно потряхивало, когда палуба под ногами сильно шаталась.

Он не был бойцом. Не был никогда. Был должностным лицом при бойцах, из тех, что не прочь пролить немного крови, когда того требует необходимость, но это — погружение в сердце неистового, идущего по всем направлениям пустотного боя с хрустом заклепок и прогибающимися арками, — выматывало ему нервы.

Исповедник попытался сосредоточиться. Его окружали опасные люди, хотя всего несколько мгновений назад Клэйв видел в них верных союзников. Пока никто не догадывался об истинной причине, по которой он находился в системе Ояда, безопасность Клэйва была под вопросом. Все, что нужно было делать, — это притворяться, пока у эскадрильи не получается выйти из системы: ровно до тех пор, пока не удастся снова смыться с корабля и прошмыгнуть куда-нибудь, где никто не знает его по имени, а титул более весом.

Но если людям Орквемонда каким-то образом удастся доставить Кирастеса живьем на борт, а тот, увидев на Клэйва, узнает его лицо по рапортам, или вспомнит имя, или позывной, раскрыв игру… что ж, в таком случае все усложнится. Остается надеяться, что Волки сделали за него всю грязную работу, не дав кардиналу сбежать, и вынудили Орквемонда применить заветные орбитальные лазерные установки, уничтожившие все улики до того, как мир перейдет в руки врага.

Клэйв будет стольким обязан своим бывшим тюремщикам — какая ирония.

В другой день, когда у него не так подскочило бы давление, он, возможно, улыбнулся бы от такого поворота событий.

— Итак, милостивый государь, — сказал Клэйв, решив завести разговор, чтобы отвлечь Орквемонда. — Вам позволено рассказать, что натворил этот человек? Должно быть, что-то серьезное, раз вы отправились за ним через полсектора.

Орквемонд, казалось, был раздражен.

— Честно говоря, мне бы не хотелось здесь находиться. По слухам, миры по всему Империуму падают, как листья зимой. Орудия этого корабля нужно нацелить на крепость, которую мы еще, быть может, сумеем удержать.

Кардинал устало покачал головой:

— И все же. Закон есть закон, и я несу ответственность за его соблюдение. Кирастес давным-давно потерял здравый смысл, и на его совести — смерть многих верных душ.

Мостик содрогнулся от нового сокрушительного удара где-то по левому борту. Вспыхнули люмены, и издалека, с крыши мостика, донесся непонятный грохот. За все это время Орквемонд практически не шелохнулся.

— Кирастес был ревностным, — сказал кардинал. — Он проявлял слишком много рвения — но, прошу заметить, не во имя истины, не похвального. Нет, Кирастес так и не понял, что преследование ереси — это многолетний кропотливый труд. Поспешно вынесенные приговоры без оглядки на то, чьи дома будут сожжены, ставят под угрозу сами основы нашего ордена. Он пресекал любой намек на отклонение от нормы, к чему бы это ни привело, и не прислушивался ни к чьим советам. И, когда Кирастес прослышал, что на ледяном мире Фенрис якобы практикуются запрещенные обычаи, то начал расследование.

Орквемонд вздохнул:

— Он не мог его не начать. Кирастес ничего не мог с собой поделать, хотя это с самого начала было дурацкой затеей, обреченной на провал. Волки не уступают, не смиряются и не прощают. Когда он продолжил упорствовать, то потерял свои корабли и агентов. И все же Кирастес не сдавался. Он и в самом деле воображал, будто скрутит их в бараний рог. Каким-то образом, — и это правда впечатляет, — он собрал флот, состоящий из трех отдельных орденов Сороритас, в дополнение к силам, которые объединил под своим именем. И развязал войну.

Орквемонд мрачно усмехнулся.

— Он вступил в войну с орденом Первого основания. Если это не безумие, то я уж и не знаю, как еще это назвать.

И в этот момент Клэйв внезапно вспомнил, где слышал это имя. Инцидент на Фенрисе! В схолах и на конклавах Экклезиархии о нем до сих пор поговаривали вполголоса. Но это произошло более века назад. Подробные записи, как и следовало ожидать, были тщательно стерты, а то, что осталось, запечатано в самом секретном хранилище. Что до самого Клэйва, то он никогда до конца не верил в подлинность этой истории и считал ее чем-то наподобие поучительного мифа, призванного преподать юным послушникам урок о непосильных целях.

— Если бы на этом все закончилось, — продолжил Орквемонд, — он потерял бы свою репутацию, не более того. После трех недель ожесточенных боев, в ходе которых силам Церкви был нанесен ужасный ущерб, Кирастес совершил побег. Если верить официальной истории, то после этого он и вовсе покинул Экклезиархию, лишившись положения и привилегий, став умудренным, но гораздо более слабым человеком.

— Однако ясно же, что это неправда.

Орквемонд лукаво посмотрел на спутника:

— Говорят, с тех пор он работает в церковных структурах. Вот почему нам потребовалось так много времени, чтобы его найти. Большинство из тех, кто все еще принимал его приказы, совершенно не в курсе этой истории. Они видели знак кардинала на пергаменте — и делали то, что он им велел. Даже когда мы сами начали расследовать дело Кирастеса, то на каждом шагу натыкались на препятствия — ни имена, ни цепи командования не разглашались. Оперативники не знали имен или званий тех, кому подчинялись, они знали лишь место назначения для своих материалов. Даже когда дело доходило до применения инструментов, они продолжали настаивать, что ничего не знали. Никто никогда не говорил, что Кирастес был простаком. Только то, что он был маньяком.

Клэйву стало еще неуютнее. Именно так все и было. Приказы поступали с самого верха, с использованием всех необходимых кодов доступа и подтверждающих печатей. Никаких имен, никаких подробностей. Вот почему Волки не получили от него весомого проку — по крайней мере, в начале пребывания исповедника в плену.

— И все же ради чего? — спросил Клэйв. — Все это?

— Он продолжает свою войну, — сказал Орквемонд. — Делает тайно то, что больше не может делать открыто. Это тянулось десятилетиями — прямо у нас под носом, у них под носом. Не стоит заблуждаться: если Волки когда-нибудь узнают о том, что произошло, не сомневайся — глотки каждого из нас окажутся под их топорами.

— Но, милостивый государь... Волки. Они же, без сомнения... радикалы.

— Может, и так. Я и сам не испытываю к космодесантникам теплых чувств, независимо от их породы. Но они — творения Императора, освященные святым каноном, и никто из нас не обладает властью, чтобы отменять то, что создал Он. Насколько мне известно, на Фенрисе могут найти пристанище чудовища, выходящие за рамки разумного, но пока мы не получим законных указаний от самого Тронного мира, освященных и проверенных высшей властью, его обитателей трогать нельзя.

— Тогда как вы все это узнали?

Орквемонд иронично приподнял брови:

— С трудом. Он неплохо заметал следы. Несколько стационарных объектов, которые контролировала его клика, были опустошены, как только мы узнали об их существовании. Поскольку текущая война становилась все ожесточеннее, он, должно быть, разослал сотни своих людей прочесывать все вокруг, чтобы его приказы стало невозможно отследить, и усердно работая, чтобы в суматохе битвы не выплыло то, что Кирастес старался сохранить в тайне. Но он командовал целыми армиями, исповедник. Даже в таком огромном Империуме, как наш, даже при таком количестве глаз повсюду подобные вещи не так-то просто скрывать.

Клэйва заново охватило беспокойство. Он был одним из этих агентов. И его приказы относительно Рас Шакех были именно такими — уничтожить обнаруженные архивы до того, как они попадут в руки врагов или имперцев. Исповедник даже не знал, что было в этих архивах, только то, что от них нужно избавиться. В его положении вопросов не задавали — это был самый верный путь к неприятностям. И все же после всего услышанного трудно было не чувствовать себя в дураках. Или даже виновным.

Клэйв хотело было испытать удачу по максимуму и задать еще несколько вопросов, но с мостика стали поступать сообщения от оперативников. Орквемонд поднял руку, призывая исповедника к тишине, и внимательно их выслушал. Когда кардинал закончил, по длинным командным шеренгам раздались приказы, и несколько советников в капюшонах отвесили поклоны и без промедления приступили к выполнению новых заданий.

— Что случилось? — спросил Клэйв, обращаясь в основном к самому себе, но, уже направляясь обратно к своему командному трону, Орквемонд в последний раз взглянул на исповедника.

— Боюсь, что время вышло, — ответил кардинал, и в его голосе слышалось разочарование. — Мои войска на поверхности сообщают, что сопротивление оказалось сильнее, чем ожидалось, и что прямо сейчас они подвергаются нападению вражеских частей. Для эвакуации потребуется больше времени или больше высадок, но оба варианта для меня неприемлемы.

Орквемонд поднялся по низким ступеням и уселся на трон, положив руки на расположенные в подлокотниках панели управления.

— Мы сделали все, что могли, — мрачно сказал кардинал. — Похоже, вы упустили шанс лично повстречаться с Кирастесом, исповедник, но, по крайней мере, сможете наблюдать за окончательным подавлением его мятежа; возможно, это принесет некоторое удовлетворение.

Послышались новые звуковые сигналы; на этот раз они сообщали не о повреждениях, а о ходе подготовки к орбитальному удару — о том, что потребуется колоссальный запас энергии и переброска питания от множества других подсистем.

— Другого выхода нет? — спросил Клэйв, стараясь, чтобы у него в голосе прозвучало больше разочарования, чем облегчения.

— Ни в коем случае, — ответил Орквемонд, открывая защитный кожух на панели и подготавливая средства управления огнем. — Все закончится сейчас.

Было удручающе странно смотреть, как он стоит там, — под прицелом столь долго взращиваемой ненависти, на краю гибели, но не раскаявшийся и злорадствующий.

Ингвар внимательно изучал Кирастеса, пока тот говорил, выискивая любой признак обмана, уловок или еще чего-нибудь, чтобы оправдать применение силы, которое, как ему всегда казалось, должно произойти в этот момент. Он хотел сразиться с кардиналом, причинить ему боль, отомстить за всех, кто погиб по вине этого человека. И все же все они были здесь, запертые в темной комнате на верху обреченного перерабатывающего шпиля, не имея даже этого скудного удовлетворения и приговоренные лишь выслушивать новые истории.

Это напомнило Ингвару об упадке сил, накатившем в конце его долгой службы в Карауле Смерти, — не из-за осознания, что врагов Империума больше, чем можно себе представить, а из-за того, что Империум и сам в числе этих врагов, подобный змее, пожирающей собственный хвост и свое самое выдающееся потомство еще до того, как оно появится на свет.

Каждая душа в этой комнате, все четверо, присягнули Всеотцу. По совести, каждый из них и сейчас следовал присяге, и все же они здесь, с клинками, обнаженными, но пока не пущенными в ход, и повторяют слова ненависти, зародившейся более века назад, на пресном языке дипломатов.

— Расскажи нам все, — проговорил Гуннлаугур хриплым от сдерживаемой ярости голосом.

И человек рассказал. Он этого хотел. Ему не терпелось поделиться подробностями, поведать обо всем, перечислить причиненные увечья. Ему хотелось похвастаться, будь то перед космодесантниками или перед самим собой.

Прислушиваясь, Ингвар отметил еще одну опасность — в этом месте не было доступа к связи, что изолировало их от Ёрундура и Ольгейра. Космические Волки не могли позволить себе долго оставаться в таком положении, особенно если учесть плачевное состояние города за пределами стен. Тем не менее, ради этого они проделали долгий путь, и если судьба могла предоставить им лишь знание, оно было хоть немного, но лучше, чем ничего.

— Я нож в вашем боку, — выкрикнул Кирастес. — Кара за ваши многочисленные грехи! Скрытый шип, разрывающий вашу плоть!

— Ты приказал убить Хьортура Кровавого Клыка, — сказал Гуннлаугур.

— Хьортур Агейр Хват по прозвищу «Кровавый Клык», Волчий Гвардеец. Он умер благодаря мне.

— И другие члены Ордена.

— Да, — множество других.

— Зачем?

Кирастес тихонько захихикал, и из уголка его рта потекла тонкая струйка крови:

— Да затем, что вы все заслуживаете смерти! Понимаете? Все вы. Я-то знаю, что вы творите на этом вашем адском мире. Уж я-то знаю, что вещают ваши шаманы и какая ересь бродит по смрадной лачуге, которую вы называете Горой. У меня ушла целая жизнь, чтобы все это выяснить. И когда я рассказал об этом другим, они были потрясены. Все говорили одно и то же: «Да как это можно терпеть? Почему мы сжигаем местечковых еретиков в отстойниках городов-ульев, когда у всех на виду — целая развращенная планета?» И, знаете, я никогда не ведал, что на это ответить. В конце концов, когда оправдания заканчиваются, наступает время действовать. Поэтому давным-давно я пришел на ваш мир.

Ингвар вслушивался не только в сами слова, но и в то, что этот человек в них вкладывал. Кирастес никак на это не реагировал — он действительно верил, что игра окончена, что он уже победил. Глаза кардинала блестели — слишком ярко. И все-таки за этой безумной бравадой скрывались остатки страха, глубоко запрятанные крупицы чего-то, чему еще предстояло проявиться.

— Вначале, — продолжал Кирастес, с трудом выговаривая слова, — у меня был лишь представительский флот, как и предусматривал протокол. Для большинства миров этого вполне достаточно. Я бы высадился на планету вместе со свитой, и мы бы немного осмотрелись. Может, впоследствии мы бы ушли с чувством удовлетворения. Но вы ведь не могли допустить даже этого, да? Вы так жаждали битвы, так гордились своей ложной святостью, что мои агенты вернулись ко мне в капсулах для трупов. Я понял послание. Что вы выше любой власти, даже той, которая выступает от имени самого имперского культа. Бестактность. Невежливость. И глупость! Такие штучки могут сработать в ваших отсталых глухих трясинах, но в более цивилизованном мире они не подействуют. Поэтому нам пришлось явиться снова.

Гуннлаугур посмотрел на Ингвара.

— «Вторжение дураков», — сказал Раскалыватель Черепов.

— Похоже на то.

Ингвар посмотрел на Кирастеса в упор:

— Это произошло в 886 году по вашему календарю, верно?

— Так вот как вы это называете? Ха. Удивительно, что вы вообще ведете записи.

— Мы многое помним, — сказал Гуннлаугур. — Это была никчемная войнушка. Никто не испытал радости от участия в ней.

— Нет, не помнят, и больше ничего не испытывают! — рассмеялся Кирастес. — Потому, что они все умерли.

Высказавшись, кардинал зашелся в кашле. А когда, тяжело дыша, остановился, его подбородок был в крови.

— Три недели войны. Три недели мы бились о вашу оборону как рыба об лед! Вскоре стало понятно, что победа невозможна. Мы даже не могли вас наказать. Так что же нам оставалось делать? Бежать, поджав хвосты? Нет, у нас все еще оставались средства. Мы могли записывать имена. Мы могли прослушивать ваши сообщения и узнавать, кто был там, кто делал это с нами. Вот как мы распорядились этим временем. Мы истекали кровью, и все ради этого. К тому времени, как я покинул ваш мир, когда мои корабли горели и разваливались на части, я знал, кто сотворил это с нами. Я знал виновных. И это был не конец. Это было лишь начало.

— Сколько? — спросил Ингвар.

— Все, — уточнил Кирастес. — Все боевые командиры, все командиры отделений.

— Быть такого не может, — возразил Гуннлаугур.

— Да ну? Ты что, в курсе насчет судьбы каждого из твоих братьев?

На лице кардинала появилась кровавая улыбка:

— Космодесантники погибают сплошь и рядом. Вот в чем загвоздка. Вы всегда с кем-то воюете, несетесь из одного мира в другой. Думаю, что для вас настали тяжелые времена. Кроме того, вы никогда не отказываетесь от возможности пролить кровь. И это еще одна слабость.

Кирастес вытер подбородок рукавом мантии, оставив на нем темное пятно.

— Так как, по-твоему, погиб Хьортур? В бою с зеленокожими? Да уж, все выглядело именно так, вот только там, рядом с ним, были мы. И поэтому ты никогда не задумывался, сколько сотен твоих сородичей погибли от рук зеленокожих за прошедшие столетия? Можешь их сосчитать?

На мгновение сардоническое выражение исчезло с лица духовника, и он погрузился в краткое раздумье.

— Обман — вот и все, что нам оставалось. Идти рядом с вами, сражаться плечом к плечу с вами. Пока не наступит время для настоящего приказа.

Ингвар ощутил тяжесть клинка в руке; зудящее желание пустить его в ход было сильным как никогда.

— Не могло же все это делаться втайне.

— Это было невероятно трудно, — признал Кирастес. — Весь аппарат был не в курсе относительно истинной цели. Приказы отдавались без указания источника, записи защищали или уничтожали, целые полки солдат оставались в неведении. Но вы забываете, что единственное, что в этом Империуме умеют делать мастерски, — выполнять приказы. Я хорошо усвоил это в своей прошлой жизни: можно приказать священнику отрубить собственную руку, и если у тебя есть соответствующие полномочия, он так и сделает. Мы не допускаем вопросы, превращая сомнение в преступление, — и таким образом подготавливаем почву для подобной скрытой работы.

— Даже если и так, — сказал Гуннлаугур. — Нас не так-то просто убить.

— Нет! Вас чертовски непросто убить, каждого из вас! Мне пришлось потратить все свое состояние, чтобы создать армию, способную на это. Когда-то я мог пересчитывать находящиеся в моем распоряжении планеты, как иные люди пересчитывают продовольственные карточки. Теперь же их не осталось, все потрачено. Может быть, по пути сюда вам попался кто-нибудь из моих охотников. Отличные, верно? Настолько, насколько я мог их подготовить. Конечно же, они все равно гибнут. Но даже если уничтожить сотню, всего одного хватит, чтобы подобраться достаточно близко. Именно затем я и создал свои подразделения: чтобы подобраться достаточно близко.

С этими словами Кирастес пошатнулся и, тяжело дыша, припал на одно колено. Женщина, которую он назвал Бутой, потянулась, чтобы взять кардинала за руку. Ни один из Космических Волков не стронулся с места.

— Это вы напали на нас, — почти с недоверием произнес Гуннлаугур. — Вы пришли на наш мир…

— Адский мир!

— Ты же никогда не ступал на него.

— Тогда что же вы скрываете? Зачем держать его в тени?

— Мы не скрываемся, — с тихим презрением произнес Ингвар. — Где бы ни шла битва, мы всегда там. Мы не просим понимания, не говоря уже о приязни, мы просим одного: чтобы наши владения оставались у нас в руках.

— Есть лишь Его владения! Вот в чем урок! Вы пичкаете друг друга своими побасенками, корчите из себя героев собственных занудных саг и никогда не оглядываетесь. Вы никогда не рассматриваете то, во что верите, что делаете. Какой вообще смысл сохранять Империум, если его сердце прогнило? Нет! Вас всех следует вырезать! Будь у меня силы, я бы сделал это сам!

Ругань Кирастеса оборвалась, и кардинал задышал еще тяжелее.

— Как бы то ни было, я нанес удар. Скромный, по сути, но все-таки удар. Я победил вас. Я победил!

И для Ингвара это было хуже всего. Узнать, что Фалкрум, который так долго принимали за порождение могущественных и злобных сил Архиврага, на самом деле детище озлобленного, уязвленного человека, который разбазарил состояние целой системы ради одной лишь личной мести, — это обесценивало все.

— И все же мы выстояли, — сказал Ингвар. — Ты напрасно потратил время, кардинал. Фенрис не изменился. Орден продолжает сражаться.

Кирастес приподнял бровь:

— Ты и впрямь уверен в этом, что ли?

Духовник снова закашлялся кровью, растопырив пальцы на полу. Бута опустилась на колени, подложив ему руку под грудь.

— Отойди от него, — сказал Гуннлаугур, поднимая болтер.

На мгновение женщина посмотрела на Раскалывателя Черепов, затем перевела взгляд на Ингвара.

— Уходи, Бута, — прохрипел Кирастес. — Дай им исполнить то, зачем они пришли. Они понимают только это. Полагаю, я дал им все основания для гнева.

В конце концов женщина отпустила Кирастеса, и, прихрамывая, отошла в сторону, съежившись рядом с алтарем. Снаружи, из глубины коридора, до лестничного колодца донеслись встревоженные голоса.

— Я догадывался, что однажды кто-то из вас доберется до меня, — сказал Кирастес. — Какое счастье, что это случилось сейчас, когда все уже…

Гуннлаугур выстрелил; болт прошел сквозь улыбку кардинала и попал в пол за ним. Обезглавленное тело Кирастеса тяжко опрокинулось.

Ингвар направил болтер на женщину.

— Стой, — сказал Гуннлаугур, поднимая руку. — Ты приняла тот же яд?

Женщина кивнула.

— Какова твоя роль в этом?

Казалось, она пыталась ответить, но слова застряли в горле. Бута посмотрела на Ингвара, затем перевела взгляд на Гуннлаугура, руки у нее тряслись.

Ингвар подошел ближе.

— Это была не вся правда, верно?

Бута по-прежнему не могла ответить. Глаза женщины расширились, вены на виске пульсировали. Палец Гуннлаугура соскользнул со спускового крючка со слабым керамитовым щелчком.

— Есть что-то еще, — сказал он. — Забирай ее. Мы уходим.

Полет в спасательной капсуле выдался головокружительным. Во время перелета Хафлои не пользовался наручными фиксаторами — только придерживался за них одной рукой, пока капсула совершала пируэты и закручивалась, плывя сквозь этот круговорот. Сенсорное оснащение капсулы было минимальным — один-единственный экран с элементарными схемами ближайшей пустоты, изображение на котором бешено мигало и прокручивалось. И все-таки Бъяргборн отлично поработал, зафиксировав дух машины на траектории движения крысы. После долгого рывка по направляющей трубе спасательная капсула промчалась сквозь лавину взрывающихся со всех сторон звездолетов, с визгом преодолев узкую пропасть между «Аметистовым сюзереном» и «Непорочным предназначением».

Тем не менее, затея с самого начала была рисковой. Пожалуй, она была попросту безрассудством. Если бы Хафлои чуточку поразмыслил, то, возможно, никогда бы не полез внутрь этой штуки. Во время полета капсула Клэйва, без сомнения, могла передавать коды доступа Экклезиархии, сообщая принимающему кораблю все необходимое для того, чтобы опустить секцию пустотных щитов и безопасно доставить его внутрь. У Хафлои ничего подобного не было — лишь надежда на то, что ему удастся быстро проследовать за крысой, держась достаточно близко, чтобы проскользнуть под экранами и каким-то образом проникнуть в корпус, когда подвернется момент.

Конечно, из этого ничего не вышло. У крысы была слишком большая фора, и, хотя Хафлои перегрузил двигатели своей капсулы, чтобы сократить этот разрыв по времени, первый аппарат исчез из захвата за несколько мгновений до того, как чуть не врезался прямо в приближающийся линкор. Из-за потери цели капсула Кровавого Когтя резко отклонилась от курса. Хафлои пришлось приложить немало усилий, чтобы справиться с основными элементами управления, выводя аппарат из самоубийственного пике и возвращая его на траекторию, хотя бы близкую к устойчивой. Высокие борта линкора завертелись на крошечном экране; тот передавал изображение в реальном времени, быстро восстанавливая фокус и отображая ряды активных орудийных жерл.

В течение нескольких неуютных секунд крушение об эти шкафуты казалось неизбежным. Потребовалось огромное усилие, чтобы повернуть нос капсулы под опускающийся пустотный щит, вплотную приблизившись к раззолоченным бортам корабля; наконец накопилось достаточно энергии, чтобы проскочить между физическим корпусом и сверкающим энергетическим полем, пройдя по периметру борта. Топливный счетчик замер, двигатели забарахлили, а точек входа все не находилось: все ангарные ворота были заперты, а лобовой броне спасательной капсулы не хватало мощи, чтобы пробить внешнюю броню корабля самостоятельно. Хафлои подвел аппарат так близко, как только мог, прочесывая искусственный ландшафт, словно поверхность астероида, все время притягиваемую к нему непреодолимой силой.

И вот в последний момент возможность представилась. Приближающийся лазерный залп ударил по линкору в пятистах ярдах впереди; выстрел пробил поврежденный сектор пустотного щита и глубоко вонзился в корпус за ним. Твердые плиты разлетелись в стороны, сорванные со своих креплений внутренними взрывами. Хафлои немедленно бросился в брешь, ныряя в эпицентр взрыва и до упора выжимая рычаги управления. Обзорные экраны, охваченные огненным штормом, приобрели дикий янтарно-красный цвет, пока капсула не остановилась с треском, застряв в крошащихся остатках полуразрушенной секции переборки.

Хафлои без промедления выбрался наружу, распахнув поврежденный люк капсулы и подтянувшись вверх, и выпал в мир воющего, визжащего и струящегося пламени. Перегретый шлем моментально вышел из строя, показывая мешанину прыгающих, пронизанных статикой полуобразов; почти ослепший Хафлои карабкался по рассыпающемуся клубку плавящихся стоек и распорных балок так быстро, как только мог, пока его доспехи не поглотил поток жидкого пламени. В конце концов Космический Волк вывалился во внутренний коридор, почерневший и дымящийся; дыхание, пробиваясь сквозь перегруженный вокс-фильтр, обжигало плоть.

В коридоре Хафлои снова смог побежать, проталкиваясь подальше от огня и обломков; в конце концов добрел до исправной переборки, протиснулся в нее и запер за собой. Дым был повсюду: он вырывался из вентиляционных отверстий, скапливался на палубе. Вспыхнули люмены, и до Хафлои донесся рокот тяжелых орудий, грохочущих на палубе над ним. Вскоре он ушел далеко вниз, глубоко в уровни трюмов, провонявших прометием, ржавчиной и человеческими испражнениями.

Конечно же, первыми ему на глаза попались люди самого низкого ранга: их униформа напоминала тряпье, а бледная кожа была вся в грязи и смазке. Он оказался в узком проходе, по стенам которого шли трубы с охлаждающей жидкостью, булькающей по всей длине магистрали. Увидев космодесантника, эти людишки подняли крик и, натыкаясь друг на друга, побежали к ближайшему трапу.

Хафлои громко взревел, наслаждаясь звуком своего усиленного воксом боевого клича, и его голос бешено разнесся по замкнутому пространству. Кровавый Коготь бросился на команду корабля, широко раскинув руки, — на его шкурах все еще мерцало пламя, а доспехи были буйной смесью выцветшего белого и обожженного черного.

Он не собирался ловить их всерьез, но кто-то из них второпях уронил навигационный планшет; Хафлои наклонился и поднял его. Быстро вывел на экран схему верхних и нижних уровней и увидел, что проделал долгий путь вниз. Кое в чем это играло ему на руку, поскольку на нижних уровнях не было множества хорошо вооруженных солдат, но имело свои недостатки, так как теперь ему придется долго пробираться к крысе. Для этого Хафлои следовало попасть на командный уровень — туда, куда можно привести почетного гостя.

Он бросился бежать. Он прорывался вверх, вглубь корабля, усердно работая, и разгонял перед собой смертную команду, прокладывая прямой маршрут. Никто из команды не остановился, чтобы оказать сопротивление — они, должно быть, решили, что разбудили какого-то демона из внешнего ада, хотя Хафлои понимал, что, как только он доберется до основных оперативных уровней, все станет сложнее.

И тут он услышал, что поступило сообщение от Ёрундура. Каким-то образом, несмотря на повреждения шлема и неутихающий лазерный шторм, бушующий между кораблями снаружи, Старому Псу удалось выйти на связь. Хафлои уже готов был отклонить вызов, догадываясь, что на него обрушится шквал проклятий и требований вернуться на галеон.

— Скитья, — выдохнул наконец молодой космодесантник и прислушался.

Как только сообщение закончилось, Хафлои развернулся на пятках и двинулся в обратном направлении, переходя с трусцы на спринт. Он рванулся назад по мосткам и обходным путям, обгорелые доспехи скрежетали и звякали о тесные железные конструкции, перед глазами все плыло от дыма, а сабатоны скользили по промасленной палубе.

Навигационный планшет подсказал нужный маршрут, но несколько тоннелей доступа обрушились или были завалены тяжелой техникой. Глубинные уровни походили на забытые горные выработки — темные, загроможденные, коварные. Вскоре Хафлои наткнулся еще на одну команду: кое на ком были противовзрывные костюмы для экстренных ремонтных работ, а кое-кто был вооружен и явно искал его. Космодесантник быстро и жестко растолкал людей, но останавливаться и добивать их не стал: ему просто нужно было успеть пробежать, продолжать движение, прибавить шагу.

Вскоре оба его сердца забились быстрее, кожа раскраснелась. Хафлои снова поскользнулся, врезавшись в скопление трюмных насосов, помчался вниз по крутому склону и завернул за резкий поворот. Воздух опять стал горячее, и по всем поверхностям прошла рябь. Впереди послышался нарастающий рев чего-то массивного, вроде теплообменника или силового преобразователя.

Хафлои вбежал в помещение, полное техников в капюшонах, и пришлось потратить драгоценное время, чтобы ударить двоих о раму люка и вырубить третьего, и только потом двигаться дальше. Лазерные разряды, нацеленные откуда-то сверху, щелкали и свистели вслед Хафлои, но у него не было времени на ответный огонь, — он просто мчался дальше, все быстрее и быстрее.

К тому времени, как Хафлои добрался до места назначения, он уже чувствовал колоссальный прилив энергии, от которого волосы на коже вставали дыбом, а на доспехах вспыхивали разряды статического электричества. Сбежав по длинной грузовой дорожке, Хафлои оказался носом к носу с целой группой вооруженных до зубов корпехов. Космический Волк ударил, покалечив сразу двоих, и ринулся вперед, ворвавшись в помещение с высоким потолком, разрисованное сигнальными полосами; внутри гуляло эхо, отражая многочисленные тревожные сирены. Хафлои выстрелил из болт-пистолета, разбив блокировочную панель дальнего дверного проема, и высадил дверь плечом.

Лазерный огонь обрушился на космодесантника — и сзади, и спереди, и с верхних балконов. По обе стороны были отвесные железные стены, сплошь забитые работающими приборами, инкрустированными Шестерней Механикус; пар струился из них, словно слезы. Большие подъемные платформы несли на себе группы слуг и сервиторов в мантиях, с шипением поднимаясь вверх при помощи полированных стальных поршней. Над ними возвышалась огромная шахта доступа, проходившая через множество палуб; она мерцала от энергии, заключенной в тугих жгутах кабелей в черной оправе. Огромное пространство было плотно запружено как обычной командой, так и вооруженными людьми. Кто-то запаниковал, когда Хафлои протолкался сквозь них; другие сопротивлялись, замедляя его движение.

Палуба впереди оборвалась ярдов через пятьдесят, а дальше настил сменился ничем — открытой пустотой; пригодная для дыхания атмосфера удерживалась внутри лишь благодаря стазисным полям. Ствол одного из гигантских орбитальных лазеров уходил вниз, в колодец — широкий изгиб из чистого адамантия, похожий скорее на внешнюю оболочку жилой башни, чем на орудие. Он уже светился, его внутренности переливались бело-голубым мерцанием, скрытым за тяжелыми решетками, направляющие лопатки мигали в ожидании неминуемой разрядки.

Главный ствол был слишком огромен, чтобы Хафлои мог вывести его из строя напрямую. Направленный на космодесантника лазерный огонь уже доставлял затруднения: у него не было укрытия, а в этом пространстве, напоминающем пещеру, находились сотни вооруженных солдат. Уклоняясь от летящих в него лучей, Кровавый Коготь запрыгнул на одну из платформ, расположенных на уровне пола, очистил ее выстрелами из болт-пистолета, а затем нажал на рычаг. Платформа с грохотом поползла вверх, а Хафлои потянулся к крак-гранатам на поясе. Взял две и настроил их на практически мгновенную детонацию.

Когда платформа подошла к первой ступени шахты доступа, Хафлои прыгнул вверх и в сторону, под градом лазерных разрядов преодолевая широкую пропасть.

Он с размаху врезался прямо в толстые силовые кабели. От удара Хафлои покачнулся, будто пьяный, но сунул гранаты в более толстые основные отверстия трубопровода, оттолкнулся от кабелей и тяжело рухнул на палубу ярдов на двадцать ниже. Еще до того, как он ударился о палубу, сдетонировали снаряды, взорвавшись с диким треском высвобожденной энергии; оборванные кабели замелькали вокруг Хафлои, словно хлысты. Из-за поломки немедленно сработали аварийные сирены, и из люков доступа высоко в стенах, в камеру хлынуло еще больше техников. Подача энергии на орбитальные лазеры прервалась, замигала, а затем полностью прекратилась, расплавив длинную цепочку конденсаторов размером с резервуар, и они шрапнелью разлетелись по камере.

Теперь Хафлои очутился в окружении. Отряды корпехов осторожно приближались к нему, ведя непрерывный огонь, нанося уколы, проникающие в броню и швыряющие космодесантника из стороны в сторону, будто пиная марионетку. Лексмеханики прикрывали смертных, пуская в ход странное оружие, которое Хафлои даже не опознал. За ними шли оружейные сервиторы, а в самом конце всей этой компании находились еще более неприятные создания — клеть-шагоходы, вооруженные промышленными лазерами и вращающимися аппаратами для резки металла. Все это время перерезанные кабели с глухим стуком падали вниз, и наконец хлестнули по палубе, взметнув тучи искр.

— Глаза Хель, — проворчал Космический Волк, выпуская широкую россыпь болтов и вынудив ближайших корпехов поспешно забиться в укрытия. — Что-то их многовато.

Хафлои прокладывал себе путь обратно к ближайшим туннелям доступа, дававшим относительное укрытие, пробиваясь сквозь группы вооруженных людей и принимая на потрепанную броню все новые и новые выстрелы. Люди рассеялись перед лобовой атакой Хафлои, но затем ополчились на него всем скопом, пытаясь сбить космодесантника с ног плотными огненными залпами с дальнего расстояния, и бóльшая часть этих выстрелов попадала в цель, заставляя пошатнуться.

Хафлои протиснулся в первый попавшийся люк, затем вскарабкался по узкому проходу. Поднявшись на несколько ярдов, он обернулся и разрядил весь магазин пистолета в ближайших преследователей. Пока те орали, Хафлои перезарядился и снова набрал скорость.

Теперь он был под прицелом. Они просто продолжали бы наступать, отделение за отделением, и рано или поздно превосходство в численности дало бы о себе знать. Хафлои следовало выбираться сейчас же — найти шаттл, абордажную торпеду, что угодно.

— Я выиграл для стаи немного времени, — на бегу сообщил он Ёрундуру по воксу, не без удовлетворения слушая, как позади одна за другой взрываются линии подачи энергии. — Но на этом все — скажи им, чтобы убирались оттуда, и убирались немедленно.

Видения никогда не покидали его. Они наваливались на Бальдра на бегу — иллюзорные виды тающих в голубоватом пламени ледяных покровов, спектральные демоны, сражающиеся с призраками в ночных небесах, кора Мидгардии, которая смялась и разорвалась, превратившись в озера магмы. Бальдр яростно заморгал, пытаясь сконцентрироваться на абсолютно вещественном зрелище разрушений вокруг него, но образы из видения все наплывали и наплывали, вытесняя реальный мир.

Конечно, Ольгейр был прав — враг лгал. И все же… стая уже так долго вдали от Ордена. В каждом уголке пустоты они видели немало свидетельств ослабления имперского контроля, — словно вспучившийся континент мало-помалу сползал в море, разрушаясь по краям, валун за валуном, пока сама земля не сокрушится под волнами. Может статься, все крепости уже пали. Быть может, все миры объяты пламенем…

Вероятно, кое-кто из его братьев приветствовал бы это. Устав от нескончаемых изнурительных трудов, они бы встречали Час Волка с ревом, радуясь, что им наконец-то выпало участвовать в судьбоносных событиях, которые утопили бы серость действительности в крови храбрецов. Бальдр не разделял их энтузиазма. В его глазах бои велись за нечто бóльшее, нежели обычный престиж, — они шли во имя сохранения чего-либо, чтобы лелеять самобытность. Враг приносил небытие, уничтожение, распад стабильной материи, превратив ее в мешанину, вопящий корм для демонов. Такое будущее стояло за каждым еретическим видением, когда-либо посещавшим Бальдра, подкрепляя и одновременно подтачивая его. Еретик-астартес, которого он убивал бок о бок с Ольгейром, тоже знал это — все они знали эту истину. Любое хвастовство, каждая насмешка — все это по сути было пустым звуком, потому что их конечную цель никогда нельзя стереть или забыть. Они были вестниками пустоты — не просто предателями Империума, но и предателями собственного вида, променявшими бренную славу на вечное угасание.

— Не получается вызвать Гуннлаугура, — задыхаясь, пробормотал бегущий рядом Ольгейр, перепрыгивая через три ступеньки за раз, чтобы добежать до трапов на посадочные площадки. — Думаю, у Старого Пса тоже.

Бальдр ничего не ответил: он бежал. Впереди виднелись стены орбитальных посадочных площадок, уже полыхавших вовсю.

Один из десантных аппаратов Экклезиархии пытался взлететь под настоящим шквалом лазерного огня; из двигателей машины валил дым, а стабилизаторы уже накренились набок. Каждый уровень вышки кишел солдатней — практически все это были ренегаты разных мастей, занятые охотой на последних защитников Ояды или просто поисками, чем бы поживиться.

Но, добравшись до ворот, Бальдр с Ольгейром увидели Гуннлаугура и Ингвара, которые направлялись в другую сторону. На плече Гирфалькона висел человек — женщина, но это не особенно ему мешало: оба космодесантника двигались быстро, перепрыгивая через обломки.

— Варанги! — позвал Ольгейр. — Новость от Ёрундура! Он...

— Знаю, — крикнул в ответ Раскалыватель Черепов. — С нами только что тоже связались. Кажется, времени в обрез.

Бальдр повернулся и последовал за вожаком стаи; уже вчетвером они направились обратно к восточным галереям буровой установки по тому же маршруту, что и прежде. И сразу же вслед за этим командную рубку над ними сотрясли взрывы, превратив бронестекло в облака крутящихся кристалликов.

Бальдр посмотрел на небо. Испещренные черными и багровыми пятнами тучи продолжали скачку, их закручивали огненные бури и пронизывали молнии, но теперь в их движениях присутствовало что-то еще — ускорение, усиление колебаний. Штормовая полоса над самой вершиной буровой вышки темнела и уплотнялась. Что-то влияло на атмосферу сверху.

Он видел подобное в других мирах и знал, чем оно вызвано.

Ингвар поравнялся с братьями; он бежал легко, несмотря на дополнительный вес на плече.

— Ты прикончил предателя?

Бальдр кивнул.

— Тяжелая Рука прикончил, — буркнул он. — Не без помощи.

— Что он там делал?

В суматохе задания, среди всех этих стычек Бальдр даже не задумался на этот счет. Подавляющее большинство тех, кто шастал по буровой вышке, было обычной смертной шпаной, и внезапно наткнуться на настоящего астартес-еретика — редкий случай. Пожалуй, странно, что из всех возможных платформ для высадки он выбрал именно ту.

— Да кто его знает, — ответил Бальдр. — Больше ничего не сделает.

Ингвар на мгновение уставился на брата, а потом снова с головой ушел в погоню. Настил под ногами стал более шатким, будто рушился сам фундамент города.

Прямо сейчас у Бальдра были собственные вопросы. Он мог бы поинтересоваться, нашел ли Ингвар ответы, которые искал в той башне, кто такая эта женщина, которую он спас после ее обрушения, и удалось ли выяснить, что такое количество солдат Экклезиархии делает среди руин.

Но вместо этого он лишь бросил еще один мимолетный взгляд на небо — туда, где облака снова потемнели. Воздух потяжелел — так бывает перед потопом, так вздыхает отступающий прибой перед цунами…

— У нас ничего не выйдет, верно? — пробормотал Бальдр; эти слова вырвались сами собой.

— Справимся, черт побери, — прорычал в ответ Ингвар. — Хватит пялиться вверх, прибавь-ка шагу.

— Что случилось? — спросил Клэйв; он ожидал, что вот-вот случится толчок от активации орбитальных лазеров, а за ним — столпы энергии, пронзающие облака внизу. Вместо этого на командном мостике царил шум и гам: слуги перекрикивали друг друга, а в транспортных трубах гремели новые контейнеры с приказали.

Но до исповедника никому не было дела. Орквемонд, казалось, был в ярости; он выкрикнул своим ординарцам на нижних ярусах несколько команд вперемешку с руганью. Вид с мостика высоко над ними исказился оттого, что на пустотные щиты обрушилась серия лазерных ударов. Клэйв поспешил к Орквемонду, набираясь смелости, чтобы прервать кардинала, но в итоге решил, что не стоит. Когда палуба накренилась, Клэйв, пошатываясь, вернулся к свободному терминалу и запросил отчет о состоянии дел. Бóльшая часть выданной информации не имела для него никакого смысла, но было ясно, что из-за утечки энергии орбитальные батареи только что вышли из строя. Судя по реакции экипажа, это была не простая неисправность оборудования, а полномасштабная механическая авария.

Клэйв прошаркал к соседнему терминалу, где с сосредоточенным выражением лица сидела оператор в нашивках капитан-лейтенанта.

— Что происходит? — спросил он.

Оператор бросила на него раздраженный взгляд:

— Ты еще кто такой, черт возьми?

— Исповедник кардиналов, сестрица, — холодно ответил Клэйв. — Так что придержи язык и выполняй приказ.

Он знал, что выглядит не лучшим образом, но все же сказал это, и оператору хватило ума не перечить.

— Что-то нарушило подачу питания на лазеры. Мы меняем маршрут подачи энергии, но это непростая операция.

— «Что-то»? Что?

— Никто не знает. Просто... что-то.

При этих словах у Клэйва внезапно скрутило живот. Они не могли погнаться за ним. Это было невозможно. Кардинал закрыл проход в пустотном щите, как только спасательная капсула Клэйва оказалась в безопасности, запечатав их внутри. И все-таки, если бы что-то еще попало по корпусу…

— Какие корабли поблизости от нас? — спросил Клэйв.

Она посмотрела на него с недоумением:

— Не понимаю, как...

— Отвечай на вопрос, черт побери. Какие корабли находятся в нашей зоне поражения?

Капитан-лейтенант переключилась на локальное авгурное сканирование, которое показало сотню опознавательных знаков кораблей, вращающихся и покачивающихся друг вокруг друга. Наибольшие размеры были у капитальных кораблей эскадры, а наименьшие — у истребителей-перехватчиков. Где-то посередине находилось несколько промежуточных судов, большинство из которых несли опознавательные знаки Ояды; они прятались от апокалипсиса так долго, как только могли. Только у одного судна не было определенного названия, а лишь идентификатор класса и несколько сигналов протокола связи.

— Что это за корабль?

— Неизвестно. Но этот корабль помог в обороне «Праведности действий», поэтому его оставили в покое, а больше данных я не могу получить. — Оператор пожала плечами. — Похоже на кучу старого корсарского хлама. Они отказываются отвечать на запросы.

Волки. Рядом. Клэйв предполагал, что фенрисийцы, скорее всего, убегут куда-нибудь подальше, чтобы не рисковать попасть под огонь орудий Экклезиархии. Он отвернулся от офицера и вскарабкался обратно на командный пост, теперь уже не обращая внимания на дурное настроение Орквемонда.

— Повелитель, вам надо навести орудия на этот корабль! — крикнул Клэйв, взбегая по ступенькам. — Тот галеон в двух точках от «Праведности действий»… его нужно уничтожить!

Кардинал бросил на Клэйва раздраженный взгляд.

— Отойди, исповедник, — предупредил он. — Сейчас не время для...

— Это не союзник! Милостью Трона, наведитесь на него!

Лицо Орквемонда вспыхнуло.

— Довольно! — рявкнул кардинал. — Никогда не указывай мне, что делать на моем собственном мостике, или я наплюю на звания и прикажу выбросить тебя в шлюз.

Орквемонд снова переключил внимание на панели управления вокруг него:

— Время практически вышло. Главный артиллерист, что там с основным орудиями?

Человек, сидевший за громоздким терминалом с экраном, расположенным прямо под троном, украдкой взглянул на кардинала; лицо главного артиллериста скрывал выпуклый аугментический фильтр, а в руках болтались импульсные кабели.

— Восстановление неминуемо, повелитель. Выполняются завершающие переключения соединений, после чего вы сможете открывать огонь по своему усмотрению.

— Как только получишь разрешение на ведение огня, доложишь мне. Выяснили что-нибудь, почему отключилась подача энергии?

— Ничего конкретного, повелитель. Сейчас все нижние палубы заполнены корпехами, мы изолируем эту зону.

Клэйв сжал кулаки, бессильно стоя на возвышении среди экранов, по которым текли потоки данных. Ладони взмокли. Это убежище больше не казалось ему безопасным. Стоит ли предпринимать еще одну попытку побега? Идти больше некуда. Если в ближайшее время кардиналу удастся нанести удар, уничтожив последние остатки Фалкрума на Ояде вместе с Волками, находящимися на поверхности, то это все еще будет наилучшим шансом выпутаться из этой истории. Как только линкор благополучно вернется в варп, без сомнений, можно будет разобраться с тем, что последовало на борт вслед за исповедником. Конечно. Главное — не прекращать игру: запаниковав, Клэйв допустил серьезную ошибку.

Однако, когда исповедник уже собрался ретироваться, главный артиллерист торжествующе стукнул окутанным кабелями кулаком по пульту.

— Повелитель, у нас получилось! — с облегчением воскликнул он. — Подача энергии восстановлена на полную мощность, вы можете открыть огонь, когда пожелаете.

Глаза Орквемонда вновь запылали — на сей раз от удовольствия.

— Открыть огонь, сейчас же, — прорычал кардинал. — Расщепите этот город на атомы.

Это можно было почувствовать еще до того, как получится увидеть, — ускорение ветра, повышение его температуры, пятна в облачном покрове. Полный орбитальный удар требовал таких колоссальных энергозатрат, что даже его прицельные лучи создавали хаос в верхних слоях атмосферы. Пока Гуннлаугур мчался вперед, он почти мог сосчитать истекающие секунды. Суматоха вокруг Волчьего Гвардейца — вопли и ругань, рушащиеся строения, треск прометиевых огней, — отошла на задний план, остались только предметы, которые можно обойти или перепрыгнуть. Теперь все зависело от скорости — продолжай бежать, продолжай двигаться, добеги до корабля.

Времени у них было в обрез, но, с другой стороны, эта авантюрная затея с поиском всегда была на грани безумия — эдакий сознательный спринт прямиком в топку с надеждой, что им удастся извлечь из пепла секреты. Но Гуннлаугур не жалел об этом. Пустить болт в того типа… пусть это убийство и было самым заурядным, не требующим никаких особых умений, по крайней мере, оно замкнуло круг. «Никогда не оставляй убийство неотмщенным», — это правило старше самого Ордена, оно было священным для племен Фенриса даже в те долгие пустые годы, когда среди них еще не появился Всеотец.

Так что, помимо всего прочего, здесь присутствовало и удовлетворение. Задание выполнено, долг погашен. Перед тем, как Волкам пришлось покинуть вышку, Гуннлаугур прихватил из комнаты кое-какие записи — несколько свитков и записных книжек, и это, без сомнения, прольет еще один луч света на содеянное Кирастесом. Конечно, прочесть эти записи можно будет только в том случае, если они уцелеют, а в этом не было никакой уверенности.

Раскалыватель Черепов и Ингвар вдвоем спрыгнули с заброшенного балкона, с хрустом приземлившись на нижнюю секцию. Гуннлаугур украдкой покосился на брата.

Каким-то образом при приземлении тому удалось уберечь женщину от перелома позвоночника, ловко сманеврировав на бегу.

— Она очнулась? — спросил Гуннлаугур, и звук его шагов эхом отразился от стен окружающего их туннеля.

— Без сознания, — ответил Ингвар, тяжело и часто дыша. — Но жива.

— Крепкая.

Четверо Космических Волков помчались дальше, то узнавая постройки, мимо которых проходили ранее, то замечая свежие зияющие дыры в палубах, под которыми рухнули колонны. В конце концов космодесантники добрались до зала, где приземлился «Хлаупнир», все еще загроможденного обломками. Несколько банд отчаявшихся мародеров напали на шаттл, пытаясь пробраться внутрь. Оставленные для охраны кэрлы собрали силы, чтобы отбить атаку, и неплохо с этим справились еще до появления своих повелителей. Как только фенрисийцы увидел, что к ним приближается стая, то отошли внутрь шаттла и завели двигатели.

Гуннлаугур не стал тратить время на то, чтобы разделаться с мародерами. Он прорвался сквозь толпу запрудивших трап ренегатов, отшвырнув одного из них в сторону, и с глухим стуком врезался в корпус. Оттуда Гуннлаугур протиснулся через переходную камеру, быстро вскарабкался по небольшой лесенке, выскочил через люк и плюхнулся на командный трон.

— Экстренный взлет, без задержек, — прорычал он, нажимая на рычаг гермозатворов и разворачивая трон.

Едва он это сделал, кэрлы, уже занявшие посты, активировали главные двигатели и затопили зал огнем, пожертвовав несколькими мародерами, которые все еще норовили пробиться в шаттл. Ольгейр и Бальдр пристегнулись, готовясь к взлету, а Ингвар вместе с женщиной, должно быть, спустился вниз. Гуннлаугур взял управление на себя и увеличил тягу даже после разворота корабля, направляя машину к неровному выходу во внешнем крыле платформы.

Все вокруг затряслось. Камнебетон под ними прогнулся, вздымаясь и опускаясь, как обмолоченное зерно. Опорные балки треснули, их разбросало в стороны и осыпало пылающую пустоту разлетевшимися заклепками.

— Вот оно... — пробормотал Ольгейр, вцепившись в подлокотники трона.

Воздух замерцал, вначале появилась вспышка, затем резкое ускорение, свет стал ярче и теплее. Стены вокруг засветились красным, затем оранжевым, затем — ярко-желтым.

Гуннлаугур направил нос «Хлаупнира» в пролом и вдарил по рычагам до отказа. Шаттл рванул вперед, разгоняясь до максимальной скорости, в то время как стены вокруг раскалились добела. Проход разваливался, плавясь, лопаясь и превращаясь в бурлящий газовый шар, пока Волки мчались наружу.

— Зубы Русса, — спокойно сказал Бальдр. — Посмотри на температуру корпуса.

Гуннлаугур не стал обращать на это внимание. Он продолжал выжимать двигатели на полную, унося их из ада в мир ослепительного, сверкающего, обжигающего сетчатку света. Орбитальный лазерный луч достигал сотен ярдов в диаметре: это был огромный столб разрушения, который окутывал все вокруг, уничтожая другие источники тепла и энергии и заключая их в свои единственные и ужасные объятия. Передние экраны побелели, экраны авгуров — тоже, атмосферные датчики завизжали, двигатели взвыли от перегрузки.

И вот Космические Волки вырвались за горизонт уничтожения; задняя часть «Хлаупнира» пылала, извергая потоки плазмы, словно комета. Только тогда Гуннлаугур рискнул бросить быстрый взгляд на экран заднего обзора перед тем, как направить корабль в открытое море.

На эпицентр лазерного луча невозможно было смотреть прямо, даже глазами астартес. Края лазерной полосы гремели, уходя прямо в открытый океан и вздымая огромные столбы перегретого пара. Очертания города-вышки едва просматривались сквозь разрушительный луч, размытые из-за тепловых колебаний, на фоне жидкого неона чистой энергии лэнса они походили на бледно-серую дымку. Город начал прогибаться, разрушаться, он скатывался в руины, плавился, принимая новую форму, в то время как пристройки, настилы и насосы рушились, взрывались и растворялись. На миг силуэт вышки стал нечетким, заколебался, будто призрак, но город все еще был огромен, даже в состоянии распада.

Затем активная зона главного генератора сдетонировала. Гигантский огненный шар, подпитываемый лазерным лучом, вспыхнул, раздулся, словно сердце запертого на земле солнца, и вырвался наружу, окруженный лучезарной энергией.

«Хлаупнир» подхватило ударной волной и швырнуло сквозь тлеющий океан, словно игрушку; компенсаторы перегрузились, а атмосферные турбины заработали. Аппарат перевернулся носом через корму, неистово вращаясь. На какой-то жуткий миг нос корабля был направлен прямо в хлесткие волны прометия.

Гуннлаугур отключил все двигатели, кроме рулевых, и вернул ось корабля в прежнее положение, заставив машину склониться и скользить по волнам, как плоский камень.

Раскаленные, словно из печи, ветры проносились мимо, раздувая океанский пожар и превращая пламя в клубы бесконтрольного кипения.

Волчий Гвардеец дернул рычаг управления, подняв носовую часть корабля, как раз в тот момент, когда ураган стих и лазерный луч окончательно исчез из поля зрения. «Хлаупнир» круто повернул, быстро набирая высоту; внешние пластины все еще дымились, но корпус уцелел. В течение нескольких мгновений открывался вид на разверзшийся внизу ад — море бушующего пламени, отмеченного обугленным остовом города-вышки, от которого остался лишь скелет из металлических стоек, забрасываемых бурлящей пеной. Из его эпицентра, вершина которого достигала двухсот ярдов в высоту, вырвалась огромная стена воды, уже обрушившаяся на ближайшие буровые установки и угрожавшая в свою очередь обвалить и их.

Но затем «Хлаупнир» скрылся в облаках смога, и видимые в реальном времени объекты снова скрылись из виду. Шаттл грохотал, сотрясался — и продолжал мчаться, не сбавляя высокой скорости и готовясь к запуску пустотных двигателей.

Ольгейр издал долгий, низкий свист, затем от души рассмеялся.

— Отличный полет, Раскалыватель Черепов, — сказал он.

Гуннлаугур не улыбнулся. Он держал обе руки на рычагах управления, готовый преодолеть облачный покров и вернуться в зону поражения на орбите. Одному Руссу известно, что они там обнаружат.

— Подожди говорить «гоп», — рыкнул он. — Мы еще не перепрыгнули.

— Ищите внутрисистемный корабль! — рявкнул Ёрундур, набирая на консоли серию дополнительных команд. — Как только удастся его засечь, дайте широкий защитный залп на надир. И, кто-нибудь, сообщите местонахождение щенка.

«Аметистовый сюзерен» двигался тяжело и неуверенно, меняя позицию среди многолюдного орбитального балета. Корабли Экклезиархии все еще находились очень близко, хотя к этому времени их изрядно потрепало, и строй начал распадаться. Гигантское «Непорочное предназначение», выполнив свою работу, мало-помалу возвращалось к жизни; нос и днище линкора посверкивали от лазерных попаданий, мощные плазменные двигатели готовы были вспыхнуть.

Ёрундур все еще толком ничего не знал о Хафлои. Насколько он знал, «Хлаупнир» уничтожило орбитальным лазером; теперь с Ояды доносились лишь сбоящие завывания помех, и даже изображение планет было размытым и дрожащим. Почуяв кровь, корабли Архиврага устремились в атаку, беря на мушку все, что в силу упрямства или глупости не ушло с орбиты. Галеон нужно было уводить, и как можно быстрее, иначе в скором времени от корабля ничего не останется.

— Вижу «Хлаупнир»! — торжествующе объявил Бъяргборн, меняя вектор сближения. — Перехожу на курс перехвата.

— Вот и прекрасно, — буркнул Ёрундур, стараясь не выдать облегчения. — Открыть свободный огонь по всем флангам! Пока мы не отошли подальше, тут станет еще жарче.

Так и вышло. Эскадра Экклезиархии развернулась и начала отходить; корабли сопровождения отклонялись в сторону, чтобы изменить векторы для резкого набора скорости. Как раз по завершении маневра один из малых эсминцев попал под мощный перекрестный огонь, и его щиты перегрузились. Копья лэнс-огня угодили ему под пластины корпуса, пробив их и выведя из строя двигатели. Серьезно поврежденный корабль начал крениться назад к гравитационному колодцу.

— Продолжайте движение, — приказал Ёрундур, наблюдая, как с полдюжины кораблей Архиврага начинает выходить на дистанцию удара. Уследить за ними всеми было нелегко, а на прицелах не оставалось свободного места. — Как только достанем их, убирайтесь отсюда на полных оборотах.

По галеону стали попадать тяжелые удары — скоординированные залпы, от которых пустотные щиты взвизгивали, угрожая пропустить выстрелы по корпусу.

Ёрундур не останавливался, продолжая неуклонное снижение, а потом наклонил судно кормой вниз. Начался отсчет секунд, и каждая тянулась дольше предыдущей — мучительно и слишком медленно. Старый Пес ожидал в любой момент услышать рокот и проходящий по корпусу скрежет и треск крупного пролома.

И тут он увидел его — из атмосферы за ним вырывался огненный шлейф, гладкие очертания почернели, но двигатели еще работали!

— Тащите их сюда! — закричал космодесантник.

— Повелитель, мы на волоске от...

— Черт, да я отлично знаю, где мы, так что тащите их сюда.

Во второй раз «Аметистовый сюзерен» спустился опасно близко к атмосфере планеты, и его тормозная тяга яростно полыхала. Пара вражеских истребителей, запущенных с ближайшего авианосца, устремилась за галеоном, но тут уж ничего нельзя было поделать. Ёрундур не сводил глаз с авгуров, пытаясь принять на борт шаттл в самый последний момент. Где-то в глубине, почти за пределами досягаемости сенсоров, Старый Пес осознавал, что «Непорочное предназначение» с боем вырывается из орбитального сражения, увлекая за собой десятки вражеских кораблей.

— По моей команде — опустить кормовые щиты, — предупредил он, отсчитывая время до нужного момента и наблюдая за повышением температуры корпуса. — Открыть двери ангара, приемным бригадам быть наготове…

Вражеские истребители сблизились с галеоном, обстреливая их плотным огнем, отчего корабль потряхивало. Ёрундур не обращал внимания на атаку, предоставив это измотанным артиллеристам. Хронос грохотал, авгуры отслеживали приближающийся «Хлаупнир», счетчики урона ползли вверх, все выше и выше…

— Давай! — крикнул Старый Пес.

Пустотные щиты с треском схлопнулись в пасти ангара, мгновенно подставив корпус под новые удары. «Хлаупнир» устремился к проему, в последний момент развернулся, чтобы поравняться с консольными дверными панелями, и наконец ворвался внутрь.

— Сваливаем! — взревел Ёрундур. — Поднять щиты, включить плазменные магистрали на полную мощность! Уведите нас из этой распроклятой системы!

— Шаттл класса «Арвус» приближается с правого борта носового сектора, — хладнокровно доложил Бъяргборн, пока «Аметистовый сюзерен» начал набирать скорость.

— С церковного линкора?

— Да, повелитель.

Ёрундур развернулся к экрану дальнего обзора, чтобы рассмотреть шаттл поближе. Он двигался неравномерно, точно двигатель был неисправен, а в кабине пилота зияла трещина, через которую выходил кислород.

— Сообщения?

— Похоже, система связи не работает. Звука нет, но я улавливаю странную закономерность в освещении. Ну, может, совпадение, но…

Ёрундур присмотрелся. Огни шаттла мигали на первый взгляд беспорядочно, словно его системы электропитания полностью вышли из строя.

Вот только порядок в их мерцании был, и не случайный: Старый Пес опознал ювик.

«От-кры-вайте во-рота, ку-ски скит…»

— Волоки его внутрь, — приказал Ёрундур, и его захлестнула волна облегчения. — Это все. Уходим!

Галеон снова со скрипом развернулся, взмывая вверх и удаляясь от бушующей тропосферы. Истребители противника летели следом, преследуя их, будто взъерошенные вороны, но артиллерии все еще удавалось сбивать то один, то другой, не давая этим машинам учинить резню. Корабли Экклезиархии полностью вышли на вторую космическую скорость, оставляя за собой в пустоте след из обломков. И теперь не было никакой возможности отплатить им — галеон никак не смог бы настичь эскадру. Крыса сбежал, и это сильно задевало, несмотря на все достижения.

Несколькими секундами позже «Аметистовый сюзерен» догнал подбитый «Арвус», принимая на себя все новые лазерные и кинетические попадания. Гуннлаугур вызвал Ёрундура из ангара, едва тот оказался в зоне видимости, и приказал немедля выйти из системы; это одновременно и вызвало облегчение, и выбесило Ёрундура — тот и так шел со всей возможной скоростью. Под прикрытием последнего массированного залпа кормовых орудий «Арвус», петляя, вломился внутрь. К этому времени макропушки почти исчерпали свой основной боезапас, но они выплюнули все. что оставалось, продемонстрировав впечатляющую резкость, и уничтожили еще четыре мчащихся истребителя, прежде чем пришлось переключиться на лазерные пушки и тяжелые болтеры.

— Теперь врубай полный ход! — прогремел Ёрундур, разворачиваясь, чтобы оценить перегруженность пути. Даже когда «Аметистовый сюзерен» набирал скорость по прямой, Старый Пес продолжал оценивать угрозы и рассчитывать углы в попытках проложить путь, который увел бы их подальше от обреченного мира. — Все векторы на горизонт Мандевилля! Давайте-ка протянем еще чуток, а?

За спиной загрохотали сабатоны. Не успел Ёрундур обернуться к возвращающейся стае, как в коммуникаторе с треском, как выстрел, взорвался Хафлои.

«А ты не спешил, да?» — отдуваясь, раздраженно выпалил Кровавый Коготь.

— Чудо, что ты вообще выбрался, — ответил Ёрундур. — Крысу ты, как я понимаю, не выследил?

«Без шансов».

— Значит, смылся. Черт бы все это побрал.

В коммуникаторе раздалось шипение, похожее на смешок:

«Может, да, а может, и нет. Нельзя было просто так взять и уйти, не подкинув им пищу для размышлений».

Он сделал это. Сбежал.

«Непорочное предназначение» плыло сквозь варп вместе с бóльшей частью эскорта, с которым прибыло на Ояду. Клэйв понятия не имел, каков нынешний курс линкора. Он вообще мало что знал о намерениях Орквемонда; ему было известно лишь то, что кардинал люто досадовал из-за того, что Кирастеса не доставили к нему лично, и считал уничтожение ренегата с расстояния прямо-таки полным поражением.

Однако для Клэйва все сложилось как нельзя лучше. Волки, застрявшие на своем скрипучем галеоне-развалюхе, не сумели подобраться достаточно близко, чтобы отомстить, — а ведь они, несомненно, жаждали этого. Правда, кто-то из них, похоже, каким-то образом все же пробрался на борт линкора и атаковал орбитальные лазеры, но ясно, что нарушитель либо погиб, либо был вынужден спасаться бегством — Клэйв слышал, как что-то бормотали о пропаже резервного шаттла. С тех пор, как корабль прорвал завесу реальности, прошло уже много времени, и повреждения постепенно устранялись. Наконец-то Клэйв смог немного расслабиться. И в кои-то веки поразмыслить, что дальше.

Убраться с «Непорочного предназначения» следовало как можно скорее. Легенда Клэйва, наспех высосанная из пальца, не выдержала бы сколько-нибудь пристального рассмотрения.

При первой же возможности необходимо поговорить с Орквемондом и втолковать тому, что Клэйву нужно вернуться к своим прежним обязанностям. Что шаттла, который доставил бы его до ближайшего учреждения Экклезиархии, вполне достаточно, а уж дальше он справится сам. Вернувшись в лоно Церкви, Клэйв вновь сможет воспользоваться личными счетами и связаться со своей старой сетью партнеров. Кое-кто из оставшихся союзников Делво, без сомнения, согласится помочь, если Клэйв сумеет доказать, что заслуживает затраченных сил.

Лучше всего, подумал исповедник, вообще забыть о «Фалкруме». Теперь с ним покончено, последняя станция проекта уничтожена, а его идейный вдохновитель погиб. Волкам больше не на кого охотиться, а Церкви больше нечего бояться. Клэйву придется двигаться дальше, искать новых покровителей и новые цели. Как только он расстанется с Орквемондом, избавившись от всего этого проклятого дела, все снова станет проще.

Все уже начинает налаживаться. Команда подыскала ему новую одежду, наняла штат прислуги, чтобы заботиться о его нуждах, и выделила удобные покои на командных уровнях. С тех пор, как корабль вошел в варп, исповедник был предоставлен самому себе. И Клэйв потратил это время с пользой — отведал изысканные блюда, приготовленные в трапезных для командования, ознакомился с прекрасной коллекцией религиозных книг в личной библиотеке кардинала и начал сызнова намечать путь к величию.

Прошло семь дней, и Орквемонд вновь нанес ему визит. Клэйв только что расправился с очередным пышным ужином в своих личных покоях и подумывал о том, чтобы отойти ко сну. Орквемонд явился без предупреждения, войдя в каюту в сопровождении четырех корпехов и женщины в черной тунике и перчатках.

— По Его бессмертной воле, — сказал кардинал, слегка склонив голову в знак приветствия. — Вижу, вы наслаждаетесь нашим гостеприимством, исповедник.

Клэйв встал, вытирая подбородок. Орквемонд выглядел внушительно даже без брони. Корпехи держали лазганы наготове. Женщина стояла позади и хранила молчание, но ему совсем не понравился ее вид.

— Вы были невероятно великодушны, повелитель, — ответил Клэйв. — Надеюсь, что все в порядке?

— Все прекрасно. Хотя повреждения на нижних уровнях оказались значительными. Вопреки здравому смыслу, похоже, что на борт поднялся всего один воин. Необычно. Я до сих пор не уверен, как и даже зачем была предпринята эта вылазка. У вас нет мыслей на сей счет?

Клэйву стало не по себе. Тон этого человека нельзя было спутать ни с чем — исповедник и сам частенько прибегал к такому тону при допросе подозреваемых.

— Никаких. Хотя слуги Архиврага могут быть могущественны, их цели трудно постичь.

— Истинно так. Вот почему я велел провести экспертный осмотр поврежденных участков корабля. Я должен был убедиться, что меня не обвели вокруг пальца.

Орквемонд протянул руку, и корпех подал ему маленький кусочек металла. Клэйву хватило одного взгляда, чтобы понять, что это такое — инфопланшет, способный хранить часы показаний.

— Это все, что удалось найти. Его оставили на самом видном месте, как раз там, где мы могли на него наткнуться. Любопытно, правда? Справа от места, на котором стоял угнанный шаттл, среди обломков внешних противопожарных дверей.

Клэйв не мог отвести от кардинала глаз. Во рту появился тошнотворный привкус. Он пытался придумать, что бы такое сказать, но на ум ничего не шло.

— Здесь много чего сохранено, — сказал Орквемонд. — Не желаете ли прослушать небольшой отрывок? Что ж...

Кардинал щелкнул переключателем, и включилась потрескивающая аудиозапись:

«Я даже не уверен, что “Фалкрум” — это один человек. Я же уже говорил».

Орквемонд выключил запись.

— Это еще не все. Похоже, они записывали все беседы, которые вели с вами. И один из них, явно недовольный тем, что вы пытались улизнуть от их присмотра, счел своим долгом оставить копию записей здесь.

Перед глазами у Клайва все поплыло. К горлу подступил комок. Он снова взглянул на женщину.

— Вся эта ситуация выводит меня из себя, — сказал Орквемонд. — Портит мне настроение. Однако ж, когда кажется, что все идет хуже некуда, у Него есть способы вознаградить верующих. Я хотел узнать правду о «Фалкруме» и посчитал, что в этом мне отказано. Однако теперь я понимаю, что озарение поджидало меня, поданное, так сказать, на блюдечке.

Тошнота у Клэйва усиливалась.

— Повелитель, я почти ничего не знаю, — он предпринял слабую попытку возразить. — Вы поймете это, если прослушаете записи с этой штуки. Я смог поведать им очень немногое.

Орквемонд кивнул корпеху, тот закрыл двери и запер их на ключ. Женщина шагнула к исповеднику, вытаскивая из-под туники что-то металлическое и острое.

— Возможно, они недостаточно сильно на вас нажимали, — сказал Орквемонд. — Мои слуги очень старательны, и у них есть способы докопаться до истины, несмотря на... путаницу, с которой сталкиваются по пути.

Женщина принялась раскладывать другие инструменты, ни разу не взглянув Клэйву в глаза. Два корпеха подошли и встали рядом. В руках они держали кандалы.

Клэйву хотелось плакать. Он был так близко…

— Повелитель, в этом нет необходимости, — попытался было исповедник. — Я же могу просто... рассказать.

Орквемонд улыбнулся — настолько холодно и безрадостно, насколько это было возможно представить:

— Но вы и так уже нагло обманули меня, исповедник. Мне это не по душе. И, как я уже сказал, из-за этого у меня испортилось настроение.

Клэйв едва заметил, как его усадили обратно на стул, а на запястьях сомкнулись кандалы. Женщина закончила свои приготовления и начала приближать к исповеднику кончик стального шипа.

— Я хотел заполучить Кирастеса, но подойдешь и ты, — сказал Орквемонд, бросив на Клэйва последний едкий взгляд, и повернулся к женщине:

— Дознаватель, можете начинать, когда будете готовы.

Гуннлаугур был прав — женщина оказалась крепкой. Глядя на нее, Ингвар поражался все больше.

По меркам смертных, эта особа была престарелой: лет ста, а то и старше. Судя по туго натянутой коже на лице, она многократно проходила процедуры по омоложению, хотя сейчас их эффект начал ослабевать.

Худая, по-видимому, недоедавшая, она явно не отличалась крепким здоровьем даже до того, как заключила со своим повелителем самоубийственный пакт. Принятый на Ояде яд быстро распространялся по телу, выводя из строя органы, превращая кровь в желе и закупоривая легкие.

Они были вдвоем в отдельном медицинском отсеке «Аметистового сюзерена». Перед их прибытием стены, палубу и потолок выдраили начисто, и теперь в свете двух полос люменов все сияло белизной. Женщина лежала на жесткой койке с шершавой подушкой под головой. Когда Ингвар доставил ее, корабельные медикэ сделали все возможное, и на какой-то момент у Космического Волка появилась надежда, что она придет в чувство. Но в итоге старший офицер, сведущий человек из старой команды Коллаквы, лишь покачал головой.

«Ахероза, — мрачно сказал он. — Ужасная штука».

Медикэ уложили женщину поудобнее, насколько могли, и оставили их наедине. К руке ей подключили капельницу с морфексом, подготовили флаконы с обезболивающими препаратами.

По всем вводным Бута должна была умереть еще во время перелета с Ояды. Но что-то поддерживало в ней жизнь — может быть, сила воли. Ингвару вспомнилась Байола: та была такой же. Было в наступлении этого момента — последнего момента — что-то такое, что действовало на всех. Они всегда хотели поговорить.

— Он ведь обманывал, верно? — сказал Ингвар.

Гирфалькону хотелось так много узнать. Все, связанное с обнаружением Кирастеса, вызывало разочарование: и то, что Волки опоздали и не смогли как следует отомстить, и то, что столько так и не выяснили. Если бы время не поджимало так сильно, ему бы хотелось вытянуть из кардинала всю информацию до последней крупицы — историю «Фалкрума», систему функционирования, оперативные базы…

Бута слабо улыбнулась.

— Нет, он не лгал, — просипела она. — На самом деле Кирастес никогда не лгал. Даже мне.

— Значит, чего-то недоговаривал.

Женщина прикрыла глаза.

— С чего ты взял, что мне есть что еще сказать? Ты дьявол. Я всю жизнь положила на то, чтобы причинять вам боль.

— Он посвятил этому жизнь. Может, и ты тоже — в начале. — Ингвар все время пристально наблюдал за ней. — Но я же видел, как ты к нему относилась. Думаю, ты занимаешься этим уже очень давно. Достаточно, чтобы задуматься, почему все твое существование потрачено впустую на навязчивые идеи одного-единственного человека. Кирастес хранил веру до самого конца, потому что не мог иначе. Но что-то мне не верится, что ее сохранила и ты.

Женщина улыбнулась и снова приоткрыла глаза, налитые кровью:

— Надо же, какой философ. Я-то надеялась, ты разозлишься на меня, варвар.

— Хочешь — могу. Или ты можешь потратить остаток времени, чтобы спасти хоть что-то.

— И дать то, что тебе нужно?

— Мне нужна только правда. А представь, ты отправишься ко Всеотцу с легким сердцем.

— Всеотец. — Бута покачала головой — пренебрежительное движение, полное боли и презрения. — Богохульство. Какое же богохульство. Вот с этого-то все и началось.

— Вам не приходило в голову, хоть на мгновение, что, вредя нам, вы вредите трудам Императора?

— Труды можно испортить. Возможно, давным-давно, когда Он впервые вас создал, вы были почище.

— В нас ничего не изменилось. Это признают даже наши враги — Космические Волки сражались в Его войнах еще до появления Церкви…

— Церковь существовала всегда!

— Ты что, собираешься устроить со мной диспут по истории? Сейчас? — Ингвар ухватился за край койки, опершись на ее каркас. — Как тебя зовут-то?

— Бута Авелина.

— Ты была заместителем кардинала, так? Самым старшим из его командиров?

— В конце концов — да.

— И как же вы все это провернули?

Авелина изменилась в лице. Пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

— Да так, как он и сказал. Мы пытались начать войну и проиграли. Поэтому пришлось делать то, что дóлжно, тайно.

— Но для этого требовались целые полки. Их же невозможно спрятать.

— А мы их и не прятали. Это были силы Астра Милитарум, флота, СПО. Они действовали у всех на виду как часть обычных цепочек командования. По большей части эти войска не представляли из себя ничего необычного. Но некоторые, — иногда десятки, иногда сотни, — были нашими. Их мы создавали и обучали. Их внедряли — тщательно, на протяжении десятилетий. Даже сами эти люди мало что знали — вплоть до того момента, когда получали закрепленный в памяти приказ.

Она мучительно сглотнула.

— И вот после этого у них оставалась только одна цель. Во имя этой цели они готовы были умереть. Схема была следующей. В разгар сражения, — а это всегда были крупные сражения, и чем крупнее, тем лучше, — мы старались разместить вспомогательные силы в нужном месте. Шли рядом с вами. Они разворачивались только тогда, когда мы им говорили, и только в тот момент, когда цель открывалась. Это была самая сложная часть нашей работы — мониторинг, принятие решения о том, когда активировать схему. Кирастес потратил все свое состояние, чтобы развить эту способность к прогнозированию. Он мог бы возглавить целую епархию. А может, и большего бы добился. Однако в конце концов увидеть, как вы страдаете, оказалось важнее.

В голосе женщины послышалась горечь?

Или это просто боль дала о себе знать?

— И все насмарку, — пробормотал Ингвар.

— Ой ли? — Бута повела плечами. — Сколько времени вы потратили, гоняясь за нами?

— Причинишь нам зло, и мы непременно за тобой придем.

— А Леон считал, что первоначальное преступление совершили вы.

Голос женщины все слабел и слабел. Споры о том, кто начал кровную месть и по какой причине, казались еще бессмысленнее, чем когда-либо.

— Итак, вы закончили работу, да? Все ваши средства иссякли, все ваши войска выведены?

— Да, мы потратили все деньги. Остались ни с чем, и в конце концов на нас открыли охоту наши же люди. Я уж раздумывала, кто доберется до нас первым — они, вы или кто-то еще. Судьба распорядилась так, что добрались и вы, и они.

— Ты так и не ответила. Все ли ваши войска уничтожены?

Бута заколебалась. Взгляд женщины метался, будто у школьницы, которую застали за шалостью. Ингвар задумался, насколько сильно годы секретности повредили ее рассудок. Возможно, когда-то Авелина действительно могла произвести впечатление. Теперь же она была изломана, выгорела дотла, и, по-видимому, понимала это.

— Ояда была последней базой, — неохотно сказала Бута. — Последним местом, где располагались подразделения, находившиеся под нашим влиянием. Все охотники, которые были в нашем подчинении, пребывали там, тренировались и ожидали команды-активатора.

— Почему? Кирастес сказал, что в списке больше не осталось имен.

— Ну да, так и есть. По крайней мере, к тому времени, как вы до нас добрались. Управлять схемой стало сложнее. Раньше мы контролировали целый флот. Огромный флот! И все растрачено, уничтожено. Ситуация была непростой — мы полагались на агентов в Администратуме Ояды. Эти полки предназначались, чтобы оборонять планету. Быть на ней на случай появления врага. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы отправить их за пределы мира. Сам понимаешь, почему.

— Вы перевели их? Куда?

— Туда, где должен быть владелец последнего имени. Последний из списка. Леон был непреклонен: нужно собрать их всех. Поэтому мы отправили полки на сборы по секторам. Пусть выполнят свою работу — и все закончится. Они уже отбыли. Может, вы даже пролетали мимо наших транспортеров по пути в систему. Ха! Представь, проходите мимо охотников, считаете, что те эвакуируются…

Женщина быстро бледнела. Взгляд стал рассеянным, а кожа посерела.

— Куда они отправились? — спросил космодесантник. — Что за имя?

— Вы черти, — невнятно произнесла Авелина, улыбаясь. — И получите по заслугам.

Ингвару захотелось схватить ее за плечи и встряхнуть, но это сломало бы женщине позвоночник. Он придвинулся поближе — не для того, чтобы угрожать ей, а просто чтобы услышать, что она скажет. По мере того, как жизнь этой женщины уходила, исчезал и последний шанс получить нужную информацию.

— Мы с тобой лицом к лицу, — сказал Космический Волк. — Ты же видишь, что я не черт и не дьявол. В глубине души ты понимаешь, что совершила ужасную ошибку, которая поглотила всю твою жизнь. И у тебя есть самый последний шанс хотя бы отчасти загладить вину на смертном одре, нужно лишь захотеть.

— Я никогда не нарушала клятвы.

— Все, что мне нужно, это имя. Последнее, чего хотел Кирастес.

Тогда она бросила на Космического Волка странный взгляд.

— Думаю, вы с ним два сапога пара. Родись я на вашем ведьминском мире, точно так же служила бы и вам. Подумай об этом. — Последние краски отхлынули от щек женщины. — Я бы погубила себя ради другого бесполезного дела и растратила свои клятвы ради другого тирана.

Ингвар не сводил с нее глаз. Авелина ускользала, и любые его слова уже не имели никакого значения.

— Ах, теперь я вижу его, — прошептала женщина. — Я вижу его среди хоров ангелов. Я вижу, как поднимается золотая завеса.

И, самое странное, она подмигнула Гирфалькону — лукавый жест, говоривший, что в ней все еще есть какая-то искра, некий намек на ту, кем она была давным-давно.

— Не совсем. Я больше не хочу его видеть. Я просто хочу отдохнуть. Хочу, чтобы все закончилось. Столько времени я была вся в этом. А ведь это даже не моя месть. Мы все просто выполняли приказы.

Бута посмотрела Ингвару прямо в глаза, и выражение ее лица внезапно прояснилось — предсмертный момент, когда переход между мирами неизбежен и виден, как обрыв в небытие.

— Черная Грива, — сказала она не без удовлетворения. — Громовой Кулак Черная Грива. Это последний. Вот кого должен был заполучить Кирастес.

— Итак, выкладывай все как есть.

Гуннлаугур восседал у себя в покоях на троне. Это был тяжелый кусок камня, вырванный из внутренней части «Хлаупнира» и привинченный к палубе «Аметистового сюзерена». На граните виднелись руны; некоторые из них вырезались так давно, что почти стерлись, но фенрисийские узоры еще можно было различить: они змеились под подлокотниками и поднимались к изголовью.

Кроме Раскалывателя Черепов, в комнате находился только Ольгейр. Шлем он снял, лак с бороды соскреб. На доспехах у него по-прежнему оставались следы боя — почерневшие вмятины на наплечнике; скоро броню снимут, чтобы осмотреть в кузне.

— Последыши старых легионов, — сказал Ольгейр. — У них свои трюки. Но этого оказалось мало.

— А Фъольнир?

— От него была большая польза.

— Он... не дрогнул?

Ольгейр внимательно посмотрел на вожака стаи.

— Он держит себя в руках с тех самых пор, как мы вытащили его из-под носа Ньяля. Сам знаешь.

— И все же.

Гуннлаугур поерзал на холодном камне, пересиливая желание побарабанить пальцами по трону или еще как-нибудь пошевелиться. Он не мог угомониться: снова рвался в путь, на поиски новой добычи, терзаемый нетерпением. С возвращением в варп все чувства обострились.

— То была… извращенная тварь. Близость к этому, ну…

— И потому ты отправил его со мной? Посмотреть, справится Бальдр с этим или нет?

Гуннлаугур приподнял бровь с искренним удивлением:

— Ты что, правда думаешь, что я бы так поступил? Ну нет. Его нужно было убрать, вот и все.

Он говорил правду. По крайней мере, Гуннлаугур убеждал себя, что так оно и есть. В бою, в круговерти событий и необходимости принимать решения — все могло быть и по-другому: после боя не всегда получалось восстановить точную картину.

— Так что же оно там делало?

— У нас было не очень-то много времени для разговоров, — сыронизировал Ольгейр. — Бальдр может знать больше.

— Тогда поговорю с ним.

— Они повсюду, варанги. Старые легионы! Повыползали из своих логовищ, что твои кислотные пауки. Знаешь, что я думаю? А я думаю, что они пользуются разбродом и шатаниями, вот и лезут туда, куда им вздумается. Для этого и причин особых не нужно: та тварь просто приперлась обгладывать мясо с костей.

— Да. — Гуннлаугур перевел дух. — Да, похоже, так оно и есть. Время испытаний. Может быть, он сгорит сам по себе, как и все остальные. Но что, если в этот раз так не выйдет...

Казалось, Ольгейр был чем-то обеспокоен.

— Что-то еще, Тяжелая Рука? — спросил Гуннлаугур.

На мгновение показалось, что ничего подобного нет.

— Тебе и правда не помешает переговорить с Бальдром, — сказал наконец Ольгейр. — И тот… он ему кое-что рассказал. О Фенрисе. О боях там.

— Боях?

— Он сказал, что наш родной мир разорили.

Гуннлаугур хохотнул:

— Он что, видел это собственными глазами? — Раскалыватель Черепов покачал головой. — А потом невесть как попал именно сюда, выискивая тайники с топливом на первом подвернувшемся городе-вышке? Да брось. Вранье это все, брат.

— Бальдру-то я так и сказал.

— Но тебя самого это не успокоило.

Еще одна нерешительная пауза.

— Нас так долго не было. Ни известий, ни связи. Кто его знает… Сам же говоришь, что это какой-то разгон.

Гуннлаугур покачал головой:

— Да, но есть незыблемые вещи, — по крайней мере, до возвращения Русса. Это существо случайно не видело никаких следов Волчьего Короля, пока скиталось?

— Рано или поздно нам придется вернуться, — сказал Ольгейр.

— Как и планировалось.

— Итак, ты удовлетворен? Убил того, кого хотел, закончил охоту?

Гуннлаугур мрачно улыбнулся:

— Кого хотели — убили. Что до охоты… не знаю. Мне нужно изучить то, что мы оттуда забрали. Гирфалькон разговаривает с последней выжившей. Он умеет ладить со смертными; я бы поставил на то, что он разузнает еще что-нибудь. — Варанги подался вперед, перенес вес на каменные подлокотники и сцепил закованные в броню пальцы. — Я знаю, ты хочешь вернуться, брат. Я знаю, что это значит для тебя, для всех нас. И мы вернемся, когда обретем уверенность. Когда я смогу принести что-то, чтобы предъявить остальным, показать, за чем мы уходили. Если предъявим меньшее, то наши головы полетят — и с полным правом, нет?

— Но, варанги, что может нас ожидать, если мы опоздаем?

Улыбка Гуннлаугура исчезла.

— Я приму решение, — сказал он. — Когда все будет сделано, когда все станет известно. Не раньше.

Откровенно говоря, Бъяргборн не ожидал увидеть Хафлои снова. Даже для его повелителей переброска с одного корабля на другой в спасательной капсуле во время пустотного боя — смелая затея. Как только галеон вернулся в варп, капитан захотел посмотреть своими глазами и проверить — просто чтобы убедиться, что со всеми ними не сыграли какую-нибудь злую шутку. Он спустился в главный ангар корабля; двери приземлившегося там шаттла распахнулись, и Бъяргборн напрягся в опасении, что изнутри хлынут мстительные бойцы Экклезиархии. Однако в конце концов на камнебетон, прихрамывая, спустился одинокий Хафлои; шкуры с него содрали, а броня выглядела так, словно ее какое-то время обжигали в доменной печи.

Кровавый Коготь снял шлем, тряхнул рыжей головой и ухмыльнулся.

— Зачетно прокатился, — объявил он.

На самом деле он был серьезно ранен. Один лазган не представлял для космодесантника особой опасности, но сотни, нацеленные в одну точку и с близкого расстояния, могли нанести существенный урон. Когда сервы сняли с него броню, степень повреждений стала очевидной. Большая часть брони была донельзя изуродована, сочленения опалены, а кабели управления оборваны. Еще несколько метких выстрелов — и Хафлои бы никогда не вернулся.

Ёрундур рад был возвращению Хафлои и поприветствовал его чуть более теплым, чем обычно, ворчанием. Гуннлаугур велел ему спуститься в медицинский отсек, чтобы его там подлатали. И только когда Хафлои, едва держась на ногах, уже уходил, Волчий Гвардеец хлопнул того по изодранному наплечнику.

— Молодчина, — сказал Ёрундур, криво усмехнувшись. — Когда все закончится, может, мы и не станем отправлять тебя обратно.

После встречи Бъяргборн задержался на командном мостике, занимаясь текучкой — в основном уборкой после того, что натворила Суака. Ёрундур ничего не сказал по этому поводу. Надзор за ней, да и за остальными, не входил в обязанности Бъяргборна, но именно он замыкал цепочку командования, по крайней мере, основного состава человеческого экипажа. Рано или поздно этот вопрос всплывет. Может, были какие-то звоночки, которые он упустил? Сколько еще людей из старой команды корсара может сломаться под давлением? Можно ли по-прежнему доверять кому бы то ни было из них?

Закончив срочные дела на мостике, Бъяргборн отправился вниз, на медицинские уровни. После любого боя нужно подсчитать потери, распределить оперативные группы, оценить состояние экипажа. Капитан спустился по длинной маглев-магистрали, вышел на медицинском уровне и направился к гермодвери. Войдя, он пошел вдоль рядов коек, проверяя, сколько сможет выкарабкаться, краем глаза наблюдая за суетой медперсонала и подсчитывая быстроту, с которой расходуются скудные запасы медикаментов. Все койки уже были заняты ранеными; тем, кому не повезло попасть сюда позже других, пришлось лежать на полу с капельницами, приколотыми к стене, или с забинтованными конечностями в очереди на перевязку. Внутри, как и в любой медицинский палате в таких условиях, стоял неприятный душок — смешанный запах химикатов и отходов жизнедеятельности, плохо отфильтрованный перегруженными вентиляционными установками.

Хафлои мог бы потребовать отдельную палату, и ему бы ее предоставили. Однако Кровавый Коготь без доспехов стоял в углу, у каталки с медкомплектами, в окружении полубессознательных инвалидов и суетливого персонала, и латал свои раны самостоятельно. Когда Бъяргборн подошел к Хафлои, тот, видимо, уже заканчивал, затягивая последние швы собственноручно зашитых ран и укладывая сверхпрочные иглы обратно в стальные лотки. При виде Бъяргборна Хафлои широко улыбнулся.

— Командир ривена! — сказал он. — Рад, что ты пришел.

Бьяргборн поклонился:

— Просто… я рад видеть вас живым, повелитель.

Хафлои пожал плечами — изумительно неоднозначный жест. Ни намека на какой бы то ни было страх, на малейшее беспокойство о собственной безопасности, — иногда это обескураживало.

— Так что же произошло? Ну, с той офицером?

— Не знаю. — Бъяргборна тут же сызнова охватило чувство вины, острое ощущение неудачи. — Моя команда обыскивает ее каюту, но, по-моему, вряд ли они что-то найдут. Если это моя вина, то…

— А-а, выкинь из головы. — Хафлои обработал последнюю рваную рану каким-то антисептиком, согнул руку, проверяя швы. — Они не со льдов. Ну, ты же понимаешь, о чем я? Из другого теста, чем мы. Мозгляки. Гуннлаугур в курсе. Ты чертовски хорошо потрудился, придав им форму, и он этого не забудет.

Кровавый Коготь потянулся за бинтом, обмотал им предплечье.

— В любом случае, все это не навсегда. Если немного повезет, скоро вернемся на настоящий военный корабль. Ты сможешь гордиться тем, что им командуешь. — Космодесантник завязал бинт. Синяки на его коже уже не казались настолько зловещими. — Как тебе это нравится, а? Настоящий дреккар, с командой, которая умеет выполнять приказы.

Звучало и вправду заманчиво. Сейчас Бъяргборн хотел только одного — слезть с этого скрипучего остова и продолжить службу так, как его учили. Временами — в том числе и сейчас — он жаждал этого до боли.

— Когда этот момент настанет, — сказал Бъяргборн, как всегда, сдерживая чувства, — я возблагодарю Всеотца.

Хафлои засмеялся и пошел к выходу, протискиваясь между койками и разминая руки, чтобы стряхнуть онемение.

— Это пройдет, командир ривена, — сказал он. — Я собираюсь поговорить с Раскалывателем Черепов. Если он там добился, чего хотел, мы отправимся домой раньше, чем ты думаешь. Думаю, это наша последняя прогулка на этой ржавой посудине.

Бъяргборн проводил космодесантника взглядом. Затем он оглянулся вокруг, на толпу кэрлов и нефенрисийцев, столпившихся в безвкусной палате, более изукрашенной, чем приспособленной для медицинских процедур.

— Так или иначе, это может быть и правдой, — сказал он про себя, наконец расшевелился и снова занялся делами.

Они снова собрались в Круглом Зале, как в былые времена. В каминах полыхал огонь, и по стенам расползались темно-красные отливы пламени. Помещение полнилось эхом от отдаленных варп-двигателей, а из-за стен доносился приглушенный шум и лязг множества внутренних систем звездолета.

Гуннлаугур дождался, пока последний из стаи, Хафлои, займет свое место, и наклонился вперед, касаясь локтями гранита.

— Итак, все оказалось не тем, чего мы ожидали, — сказал Варанги. — Да, там был список. Список братьев нашего ордена, и все отмечены как цели для убийства. Да, наши враги добились кое-каких результатов. Но все это — плод помешательства, а не четкого замысла.

Все слушали, Ингвар — с особенным вниманием. У него была возможность ознакомиться кое с какими свитками, найденными на Ояде, но только Гуннлаугур прочел их все.

— Это тянулось десятилетиями, — продолжал Гуннлаугур. — Со времен Вторжения дураков. Помните саги про это побоище? Я-то припоминаю, как остальные потешались над ними в Зале Огня. Тогда еще думал, что смеемся попусту. Никто не вышел бы из такой ситуации с честью. Одно радует — та история произошла до меня.

— И с нее-то все и началось? — с сомнением спросил Ольгейр.

— Во-во. Один-единственный человек, которого мы щелкнули по носу, и он готов был пожертвовать собственными людьми ради мести. Его-то мы и уложили на Ояде. Не знаю, может, он как-то впечатлял, когда управлял флотом, но мы нашли только замкнутого в собственной горечи демагога. Убить его — все равно что прикончить больную собаку.

— Кардинал действовал без поддержки Церкви, — добавил Ингвар. — Экклезиархия в этом не участвовала — во всяком случае, намеренно. Он орудовал в одиночку. Как только в Церкви узнали, что Кирастес все еще в строю, то и сами захотели с ним покончить.

— Может, церковники и мерзавцы, — сказал Гуннлаугур, — Но не все они полоумные. А тот — точно.

Хафлои низко и цинично хохотнул:

— Надо же, беда какая. И как он это провернул?

— Кирастес был кардиналом астра, когда еще что-то из себя представлял, — ответил Гуннлаугур. — В прошлом он мог создавать целые армии. На Ояде мы повстречали кое-кого из его… креатур. Выглядели они так себе, но дрались умело. Едва они появились у Кирастеса, он сразу начал распределять их по полкам Астра Милитарум, а собранные силы отправлял в те зоны боевых действий, где активно участвовали мы. Они подбирались так близко, как только могли, перли прямиком в гущу сражения — с одним-единственным именем, отпечатанным в памяти. Затем, когда в горячке боя все становилось как в тумане, охотники наносили удар. А затем… просто шли к новому убийству. А Кирастес переходил к следующему имени.

Ёрундур нахмурился:

— Да быть такого не может! Убийства бросались бы в глаза…

— Кому бы? — возразил Гуннлаугур. — Жертвами убийств оказались только те, кто были командирами во время Вторжения дураков, а оно случилось сто четырнадцать лет назад. Как по-твоему, сколько воинов из разных стай дотянули до этого времени? Черт, да мы теряли гораздо больше бойцов в одиночных сражениях — и ни разу не остановились и не спросили, как все они погибли.

— Вот-вот, с Хьортуром так и вышло, — сказал Ингвар. — Они все так подстроили, будто это работа зеленокожих, и никому не пришло в голову проверить, потому что в тот день от лап орков погибли и другие наши братья. Кирастесу было неважно, знаем ли мы, чьих рук это дело, важно лишь то, что он это сделал.

— Поверить не могу, — сказал Ольгейр. — Как они вообще составили этот список?

Гуннлаугур мрачно усмехнулся:

— Я просмотрел все свитки, чтобы найти ответ. Похоже, список собирали на орбите Фенриса — в тот единственный раз, когда они там побывали. По-видимому, во время боя людям кардинала удалось перехватить кое-какие сообщения, а Кирастес торчал там достаточно долго, чтобы извлечь расшифровки. Думаю, это все, что у них вообще было. В остальном они исходили из этого.

— Сообщения же передавались на боевом канте, — сказал Бальдр.

— Взломать-то его трудно, но не невозможно, — сказал Ингвар. — Особенно, если у тебя есть десятки лет, чтобы поработать над этим.

— Они не во всем и разобрались, — сказал Гуннлаугур. — Некоторые данные были просто догадками. Я нашел в свитках упоминание о Свенгаре Сломанном Топоре. Согласно записям, убили его тридцать лет назад во время совместной кампании в системе Артаф-Ро. Не знаю, правда ли его там убили. Но я точно знаю, что Свенгар не мог участвовать во Вторжении дураков — его тогда еще и на свете не было. Или они неправильно перевели какое-то сообщение, или перепутали имя, или кому-то из клерков их Администратума просто нужно было что-то добавить в отчет. Кто его знает. Но не надо их считать какими-то всемогущими комбинаторами. Это был всего-навсего раздавленный человечишка, который похерил собственное будущее — и все ради того, чтобы напасть на врага, который едва ли помнил о его существовании. Полнейший бардак. Очень вредный бардак...

— Но теперь все кончено, верно? — спросил Хафлои. — Ты убил кардинала, забрал записи? Мы рассчитались с долгом...

— Почти, — сказал Ингвар. — Ояда — единственная база, которая еще действовала. Здесь был их последний запас бойцов, сохраненный ради последнего в списке. Доберись мы туда на несколько дней раньше, успели бы застать их на месте — это были военнослужащие Милитарум из гарнизонов системы, дислоцированных для защиты буровых установок.

— Кирастес отправил их за пределы планеты, — сказал Гуннлаугур. — Боги их знают, как, но они все сейчас в варпе. Кардинал врал даже перед смертью — он еще не закончил.

— Осталось всего одно имя, — произнес Ингвар. — Черная Грива, Громовой Кулак.

Воцарилось молчание.

— Кто? — наконец переспросил Хафлои.

— Старый ярл Берек, что ли? — спросил Ольгейр.

— Или Рагнар? — добавил Ёрундур.

— Я же говорил, — заметил Гуннлаугур с кислой ухмылкой на лице. — Сплошной бардак.

— Это имя назвала выжившая женщина, — сказал Ингвар. — Она умерла прежде, чем я успел что-то уточнить. Вряд ли, по-моему, она рассказала бы всю правду, даже если бы осталась в живых — Кирастес даже со своими людьми был мастером недомолвок.

— Берек участвовал в битве в 886 году, — сказал Гуннлаугур. — Я помню, как в бытность мою Кровавым Когтем он рассказывал об этом в Зале Огня. Хьортур тоже был там — до того, как стал Волчьим Гвардейцем. Это входило в целое изложение саг, и они не зацикливались на этом сражении, но и без внимания оставить не могли. Помнится, я подумал, что Громовой Кулак, должно быть, сыграл какую-то важную роль в обороне. Может, отчасти поэтому его и сделали Волчьим Лордом. Не знаю. Думаю, он предпочел бы, чтобы его помнили за что-то другое.

Ольгейр посмеивался, и из его толстого горла вырывался низкий рокот.

— И что же нам теперь думать? Что этот человек стоит и за смертью Берека?

— Ну уж нет, — твердо ответил Ингвар. — Тело ярла нашли. И мы знаем, кто его убил — Рагнар слышал, как сам убийца похвалялся этим, и за его смерть отомстили в открытую, воин против воина.

— Значит, они охотятся за Рагнаром, — сказал Бальдр. — Снова промашка — во время Вторжения Молодого Короля еще и на свете не было.

— Но у них с Громовым Кулаком одно имя, — сказал Гуннлаугур. — И оно, пожалуй, вполне могло бы прозвучать в переговорных сообщениях во время штурма. Это совпадение всегда казалось мне удивительным — что имя, которое Волчий Лорд получил из-за бионики, совпадает с родовым именем его преемника. Похоже, это судьба, но что об этом мог знать Кирастес? Все, что у него было, — это боевой кант, и ему пришлось сопоставлять эту информацию с орденом в его нынешнем виде. К тому времени, когда в списке появилось имя Громового Кулака, Берек уже много лет как погиб; вероятно, Кирастес специально приберег напоследок имя, которое ненавидел больше всего, — имя, которое к тому времени уже принадлежало другому.

— О деяниях Рагнара говорит половина Галактики, — сказал Ингвар. — Они знают, что он Волчий Лорд, почитаемый среди нас, как и Берек. Ошибаются эти люди или нет, но у них достаточно информации, чтобы найти того, кого они ищут.

Ёрундур откинулся на спинку трона.

— Ты точно уверен? Похоже, что у них ошибка на ошибке сидит и ошибкой погоняет.

— Полки отправлены, — сказал Гуннлаугур. — Я читал путевые листы — пятьсот тысяч солдат из Неизменных Ояды. Их четырнадцатая наступательная танковая часть включает более пятисот охотников Фалкрума — практически все, что у них осталось, и все они получили приказ убить Громового Кулака Черную Гриву.

Ольгейр шумно выдохнул.

— Пять сотен! — фыркнул он. — Моркаи, не хватит. Только не на Рагнара.

— В открытом бою — может быть, — ответил Ингвар. — Но охотники так не действуют. Они будут рядом, сражаться с тобой бок о бок. Сами знаете, как это бывает, когда что-то начинается. Связь прерывается, приказы забываются. Любой воин может оказаться сам по себе. В этот-то момент они и нанесут удар — внезапно, точно в цель, которая к этому не готова.

— Они не промах, — предупредил Гуннлаугур. — Мы уже прочувствовали это на себе. Если у охотников есть укрытия и элемент неожиданности, они представляют опасность. Кирастес знал, что его время на исходе, и поставил все, что у него было, на эту миссию — финальную часть своей долгой игры.

— Значит, возвращаемся домой, — твердо сказал Хафлои, ища поддержки у братьев. — Возвращаемся, доказательства мы получили. Ты же этого и хотел? Чего-то, что можно показать остальным.

— Рагнар сейчас не на Фенрисе, — тихо проговорил Бальдр Фъольнир.

Все взгляды обратились к нему.

— Тебе-то откуда знать? — спросил Хафлои.

— Оттуда, что эта война поглотила Фенрис.

Лицо Бальдра, как это часто бывало, исказилось от боли. Он не поднимал взгляда, продолжая смотреть в камень.

— Там больше не за что сражаться. Так что Рагнар выдвинулся дальше, туда, где нам всегда было предначертано встретить его снова.

Ольгейр, казалось, смутился, но Ёрундур по-прежнему был настроен скептически.

— Даже без полученных данных можно было бы довольно точно предугадать, куда Кирастес направит свои полки, — сказал он. — Мы все видели, как растет уровень насилия.

— И все-таки даже то существо сказало мне, — продолжил Бальдр. — Не то, что с Ояды, а то, что на чумном скитальце, несколько месяцев назад. Оно сказало, что это начнется на Кадии. И с тех пор каждую ночь я наблюдаю, как приближается этот час, чувствуя, как пророчество постепенно воплощается в реальность. Сейчас этот мир призывает каждого.

— Врата Хельвинтер, — сказал Ингвар. — Крепость на краю света.

— Войска туда и отправлены, — пояснил Гуннлаугур. — Это самый последний пункт в записях и последняя информация, собранная агентами Кирастеса перед роспуском Фалкрума. Мы знаем, как все пойдет с этого момента — приказы отданы, взятки выплачены, доводы высказаны. Охотники оказываются там, где сражаются Черногривые, и когда настанет момент, курок будет спущен. Кирастесу не нужно присутствовать там лично — ему лишь нужно расставить все по своим местам.

— Тогда отправим сообщение, — сказал Ольгейр. — Отправимся на охоту, найдем астропата-ретранслятора, как делали все это время. Передадим новости ярлам.

— Ни одно наше сообщение не дойдет до адресата, — сказал Ингвар. — Кто нас будет слушать? Кровавый прилив уже начался — каждый корабль, направляющийся к Вратам, вскоре будет уничтожен. И если мы хотим это остановить, нужно следовать за ними.

— Эти корабли нас опережают, — сказал Ёрундур. — Маршруты уже проложены. Ты что, правда думаешь, что мы сможем их догнать?

— Мы можем настичь все, что угодно, — сказал Гуннлаугур.

— Варп жутко штормит, — с сомнением произнес Хафлои.

— Его еще можно прочитать, — сказал Бальдр. — Ван Клиис свое дело знает.

Хафлои повернулся к Бальдру:

— А с тобой как быть? Мы говорили, что не вернемся, пока не отыщем обе наши цели.

— А мы возвращаться и не собираемся, — спокойно ответил Бальдр. — Мы продолжаем идти. Это всего лишь еще один шаг на пути.

— Ну так-то у нас и выбора нет, — сказал Гуннлаугур. — Если они приземлятся на Кадии, доберутся до места назначения…

— Варанги, ты видел то же, что и мы, — устало сказал Ольгейр. — Все флоты, каких бы размеров они ни были, идут в одном направлении. Это не просто заварушка, вроде той, в которую мы только что попали — это катаклизм, о котором жрецы твердят уже много лет. Если мы двинемся туда, — если вообще доберемся, — станем камешком среди оползня. В настоящем бою наша лохань продержится разве что пару минут. И за это время мы каким-то образом должны найти полки Кирастеса, живыми высадиться на поверхность и устранить тайных убийц прежде, чем остальные имперские силы в зоне боевых действий во главе с Рагнаром порвут нас на куски как предателей.

Ингвар улыбнулся:

— Да, таков наш план.

Ёрундур покачал головой:

— Ну и план, с ума сойти можно.

— Согласен, — сказал Гуннлаугур. — Но это необходимость. Вы все знаете, чего стоит Молодой Король. Знаете, как высоко ценят его готи. Кирастес действовал в своих интересах, но враг помощнее не постесняется воспользоваться его бреднями. Нам нужно попытаться.

— Значит, этот совет собрали не для обсуждения, — сказал Ольгейр. — Ты уже все решил, а от нас хочешь, чтобы мы поддержали.

— Ну, ты можешь высказаться, Тяжелая Рука, — сказал Гуннлаугур. — Я выслушаю.

— Я за то, чтобы двигаться дальше, — настойчиво произнес Ингвар. — Мы рисковали всем, чтобы напасть на этот след. Мы не можем сойти с дороги сейчас, как только все начало прояснятся.

— Верно, — согласился Бальдр. — Судьба вела нас туда с тех пор, как мы покинули Фенрис на «Ундрайдере». Теперь, когда мы знаем правду, то должны быть там.

Хафлои рассмеялся:

— Да, и это будет настоящая битва, достойная того, чтобы нацарапать ее на твоей могильной плите. В чем дело, старина? Уклоняешься от настоящего боя?

Ольгейр бросил на брата предостерегающий взгляд, но заговорил Ёрундур.

— Если мы и возьмемся за это, то надо действовать споро, — сказал Старый Пес с мрачным, как всегда, лицом, явно взвешивая шансы. — Тяжелая Рука прав — в серьезной схватке этот корабль долго не протянет. Придется  добраться на нем до места высадки, а затем вылететь на «Вуоко», положившись на скорость и удачу, чтобы преодолеть орбитальный барьер смерти.

Ингвар кивнул:

— «Хлаупнир», может быть, протянет и подольше. Бъяргборн и верные нам люди заслуживают шанса на спасение, лишь бы удалось им воспользоваться. Остальная команда… что ж, они уже доказали свою сомнительную ценность.

— Все это можно будет продумать позже, — сказал Гуннлаугур. — А пока, Тяжелая Рука, говори. Говори прямо.

Ольгейр сильно нахмурился, потирая виски кончиками пальцев. Он покосился на Ингвара, затем на Бальдра, словно прикидывая, кого винить больше всех. Наконец откинулся на спинку трона, расправив свои громадные плечи, и криво улыбнулся.

— Я никогда не уклонялся, если можно было взять в руки клинок, — заявил он. — И готов снести башку любому, кто скажет обратное, все равно, из стаи он или нет. Если я снова получу возможность предстать перед Рагнаром как воин его отряда, которому нечего стыдиться, то я ею воспользуюсь. Да я бы прорвался через глотку преисподней, чтобы там оказаться!

Гуннлаугур кивнул:

— Ясно.

— Ты отдаешь приказы. Мы им следуем. Таков порядок вещей, я не жалуюсь. Но когда все будет сделано — и если к тому времени кто-то из нас останется в живых, — я не стану делать вид, будто не хочу все это закончить.

Пока он говорил, ни разу не взглянул на Бальдра.

— Мы — часть Великой Роты, если они примут нас обратно. Наше место в этой Стае.

— Все мы хотим этого, — сказал Гуннлаугур. — И когда мы действуем, то получаем шанс воплотить это желание в жизнь.

С этими словами Раскалыватель Черепов повернулся к остальным.

— Теперь-то мы знаем, чем все закончится. Оно и к лучшему. Если мы там погибнем, то напоследок поучаствуем в чем-то значительном. А выживем — будем вечно рассказывать об этом деянии в Зале Огня. Чего еще желать?

Гуннлаугур положил ладони на стол; керамит звякнул о нагретый огнем камень.

— Да будет так, и довольно разговоров, — сказал он. — Запускаем двигатели и отправляемся к Вратам Хельвинтер!

Позже, когда все разошлась, Гуннлаугур остался наедине с Ингваром.

— Я помню, как ты вернулся в стаю, — сказал Гуннлаугур некоторое время спустя.

Ингвар криво усмехнулся:

— Тогда я отведал паскудного имперского пива. И вообразил, будто от этого стал мудрее Ульрика.

— Нам всем не мешало бы иногда проветриваться. Может, тогда мы бы лучше понимали, почему такое бывает.

— Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

— Очередное изречение твоего Ультрадесантника?

— Каллимах то и дело сыпал цитатами. Думаю, на Макрагге это вдалбливают с младых когтей.

Гуннлаугур усмехнулся и угрюмо посмотрел на импровизированный круглый стол.

— Шутки в сторону. Это принимает какой-то нелепый оборот. Хьортур никогда бы этого не признал, он бы сказал: «Убейте их всех», — но мы на краю гибели, а Империум находит все новые способы напакостить Ордену. Однажды кто-нибудь подсчитает, сколько структур мы ополчили против себя, и задаст вопрос, их ли в этом вина. Может, дело в нас.

Ингвар пожал плечами:

— Темный Ангел, с которым я служил, никогда не упускал случая сказать, что однажды нас истребят.

— Вы с ним дрались?

— Несколько раз был близок к этому.

Гуннлаугур казался удрученным.

— Жаль, что ты ему башку не проломил.

— Хотя через какое-то время я уже склонялся к тому, чтобы поверить, — сказал Ингвар. — Думать, что мы — изгои. Тут ничего не поделаешь: когда тебя постоянно окружает инквизиция, и ты видишь, как они говорят о тебе, как смотрят на тебя… Черт возьми, за нами тоже охотились инквизиторы — более могущественные, чем этот кардинал!

— Что заставило тебя изменить мнение?

— Возвращение. — Ингвар улыбнулся. — Инквизитор — это нечто исковерканное. Кардинал — примерно то же самое. У них стылая кровь и хилые руки. Мы думаем, что нас ненавидят, так как считаем, будто весь Империум состоит из им подобных, но это не так. Они — всего лишь поверхностный слой накипи. Миллиарды, неисчислимые множества людей, те, кто строит города и управляет космическими кораблями, — они другие. Они пьют. Они дерутся. Они восхищаются хорошим оружием и смеются над заносчивыми слабаками. Они такие же, как мы. А мы об этом забываем.

— Может, и так…

— Я серьезно. Попробуй как-нибудь поболтать с первым попавшимся гвардейцем. Скажи, пусть назовет святых примархов. Ну, Сангвиния-то гвардейцы должны знать. Если он набожен, то, может, перечислит еще несколько имен. А затем упомяни Русса — и увидишь, как он улыбается, будто примарх смотрит на него сверху. И если вы сидите в окопах, где кровь хлещет с неба, спроси гвардейцев, кого бы они хотели видеть рядом на высоте — Кровавого Когтя, который с ревом умрет за них, или Темного Ангела, который за все время и словечком с ними не перекинется.

Гуннлаугур задумался.

— Я же говорил. Нам бы всем не помешало выйти, как ты, во внешний мир.

— Не завидуй, брат. Я многое потерял. Надо было вернуться домой, чтобы об этом вспомнить.

— В то время я не знал, что и думать об этом.

— Вот-вот. И это привело к тому, что творится сейчас.

— Все шло к этому с самого начала.

— Фъольнир тоже бы так сказал.

При этих словах лицо Гуннлаугура помрачнело.

— Еще одна загадка, — сказал Раскалыватель Черепов. — Мы ни на шаг не приблизились к его исцелению. А на что я рассчитывал, — что мы врежемся в Древо Жизни, которое только и поджидает, когда мы оборвем с него плоды? — Гуннлаугур покачал покрытой шрамами головой. — Надо бы решить этот вопрос перед тем, как вернемся.

Ингвар кивнул:

— Но Бальдр хочет идти с нами. Хочет проделать все это. Вероятно, ему нужно пройти этот путь; кроме того, если кто-то из нас и знает правду о происходящем, то только он.

— Каждый раз, когда мы сталкиваемся с врагом, который познал истинный малефикарум, Бальдр меняется. Вот почему мы так долго держались в тени. Но у нас — Кадия, там колдовство царит, как нигде в Галактике. Это-то меня и беспокоит.

— Самый сильный яд может стать самым действенным лекарством.

— Еще одно из твоих макраггских изречений?

— Нет. Просто слабая надежда.

Гуннлаугур вздохнул.

— Да. Может быть, это все, что у нас осталось.

Как только курс был задан, «Аметистовый сюзерен» лег на намеченный варп-маршрут. При первом же прыжке команда напряглась, готовая к лязгу корпуса и скрежету заслонов. Как обычно, поначалу переход вызвал смесь тошноты и дезориентации; несмотря на это, впоследствии все наладилось. Шли часы — не случалось никаких серьезных поломок. Ремонтные бригады работали, устраняя повреждения, полученные при пустотном сражении; к общему удивлению, и сварочные швы не лопнули, и люмены остались на месте, и никто не бился головой об обшивку корпуса с воплями, что всех настигнут когти.

Часы перетекали в дни. Один этап сменялся другим, и на каждом обошлось без чрезвычайных происшествий. Корабельные кузни продолжали трудиться — ремонтировали оружие, по возможности латали броню Космических Волков. Раненые члены экипажа поправлялись и возвращались к работе.

Численность экипажа сократилась, но не катастрофически. У команды Бъяргборна даже нашлось время заново осмотреть орудийные галереи с высоты оядского опыта, чтобы еще усовершенствовать системы.

Каждый из стаи потратил это время по-своему. Ёрундур строил оперативные планы по проникновению в Кадианскую систему, тщательно обдумывая все возможные варианты. Ингвар, на котором варп-переход сказывался почти так же сильно, как на обычном смертном, очищал разум, изучая свитки с Ояды. Ольгейр и Гуннлаугур проводили часы в тренировочных отсеках, тренируя друг друга, чтобы поддерживать мышцы в тонусе. К ним частенько присоединялся Хафлои, но он подолгу оставался и наедине с собой — бродил по полупустым коридорам трюмных палуб, словно охотясь на невидимых призрачных существ. Это было время ожидания, вынужденное затишье перед бурей, когда все были заперты в узких и скрипучих стенах галеона.

Для Бальдра это время прошло на удивление спокойно. Он ожидал, что при входе в эмпиреи на него нахлынет привычный приступ боли — нарастающее давление на виски, приглушенный гул голосов, вытесняющий его собственные мысли. Вместо этого вокруг оказались лишь физические объекты — прочные, нетронутые, надежные.

«Похоже, тебе полегчало, брат», — сказал ему Ингвар.

И это было правдой. Хотя и странной, принимая в расчет нынешние обстоятельства.

Во время перехода царила безмятежность, так что ван Клиис иногда выбиралась из своего убежища. Бальдр знал, когда она прерывала уединение и уходила в личные покои. В конце концов он неизбежно направился туда.

Бальдр вошел в покои астропата; та одарила его своей умной понимающей улыбкой и указала на диван. Она выглядела лучше, чем обычно, хотя тяготы долгого путешествия по варпу всегда брали свое, иссушая кожу так, что она начинала обтягивать кости, а морщины — усугубляться.

— А знаешь, почему переход проходит так спокойно? — спросила ван Клиис, направляясь к буфету, где на подносе стояли пара оловянных бокалов и графин.

Она налила себе, зная, что гостю предлагать выпивку не стоит.

— Ну-у… повезло, наверное, — сказал Бальдр.

— Ха! Шутить изволишь, — ван Клиис снова уселась на диван напротив космодесантника. На этот раз на ней было бирюзовое платье, висящее чересчур свободно. Она взболтала содержимое бокала и сделала большой глоток. — Шторма бушевали так долго, что я уже сомневалась, прекратятся они или нет.

— Каждый переход, который мы совершали после Фенриса, был не из легких.

— Вот-вот. И с каждым разом все хуже, — проворчала ван Клиис. — Видишь ли, Бурлящее море называют океаном. Так оно и есть! Океан с течениями, приливами и зыбью. Если корабль один, то в этих водах можно и утонуть. И чем более ты одинок, тем хуже. Существа… они сбиваются в стаи, всплывают из глубин. Как акулы, когда почуют кровь.

Она сделала еще глоток.

— Наш переход не лучше. Даже хуже... Но вот смотри. Там тысячи кораблей. Тысячи! Я вижу их на вершине... Будто звезды в пустоте, и все испещрены следами душевных огней. Их так много, так много! Они разрушают Мир, раскалывают его на части. Провидение не может отследить их все... Следы громоздятся, заходя один на другой — все становится плоским. В жизни такого не видела!

Ван Клиис наклонилась вперед, положив тоненькие локти на тоненькие колени:

— Как-то я побывала в секторе Сол. То был самый длинный переход из всех, что я совершала. Я видела сам Тронный мир, — ну, издалека и только в варпе. Он был как грязная яма. Кажется, не видела и уже не увижу столько варп-следов: все бурлило, бурлило, так что и оценить что-либо трудно. Но это. Ха! Это... это затмевает все. Они движутся так же быстро, как и мы, кромсая эфир в кусочки.

— Что скажешь о них? — спросил Бальдр. — Имперцы?

— Некоторые. Большинство, как мне кажется. Но они все — по правую сторону ока. А по другую сторону… Ну и дела. Подозреваю, что там они — в громадном количестве. Громадном. Наверное, больше, чем когда бы то ни было.

Она усмехнулась:

— Раньше мне было скучно. Я думала, что так и умру здесь, выслеживая торговые караваны. Должна вас поблагодарить. Если бы ты мог это увидеть! Тебе бы понравилось. Тысячи тропинок в бурлящем море, словно ниточки жемчуга, рассыпанные по бархату. Это очень красиво.

Бальдр рассмеялся — казалось, усталость его немного отпустила:

— Так вот что успокаивает варп! Масса кораблей, идущих в одном направлении!

Лицо ван Клиис посуровело.

— Не обманывайся. Это ненадолго. Когда все души оказываются в одном месте в одно и то же время, это вызывает раскол в варпе. Это знает Враг. Это знают Верховные лорды. И коль скоро они идут на такой риск, значит, положение аховое. Приближаемся к большому шторму!

— И мы знаем.

— И хотите прибавить скорости?

— Я мог бы помочь тебе с этим.

Похоже, ван Клиис впервые поразилась по-настоящему:

— О чем ты?

— Я тоже их вижу. Корабли. Все. — Бальдр спокойно сложил руки вместе. — Я вижу окружающую их энергию и вихрь, в который они направляются. Я мог бы тебе помочь.

Ван Клиис ничего не ответила. Она сделала еще один глоток, затем вопросительно взглянула на Бальдра.

— Да, может, это просто чудные сны. И вообще, это запрещено. Не то чтобы мне нравился ортодоксальный кодекс, но некоторые вещи священны. — Она постучала себя по лбу, как раз там, где расшитая драгоценными камнями повязка скрывала Всевидящее око. — Только это. Все остальное — очень опасно.

Бальдр пожал плечами:

— Как знаешь. Но не сбавляй темп. Гуннлаугур хочет, чтобы мы были там раньше, чем прибудет любой другой корабль с Ояды.

— На этом галеоне? — кисло усмехнулась ван Клиис. — Хотя я знаю, как. Остается полагаться на то, что транспортировка войск — дело небыстрое. Может, этого и хватит. А может, и нет. Не могу сказать. Столько огней, столько огней… — Она снова посмотрела на Бальдра. — И почему вы так ее называете? Как же… Врата Хельвинтер?

Бальдр улыбнулся:

— Мы — народ саг. А это место было в сагах со времен Русса. — Улыбка его угасла. — Хельвинтер — это конец. Это хватка, которая никогда не ослабевает, это удушение жизни. Врата заперты, и это ее удерживает. Если они устоят, то и жизнь будет продолжаться. Если же они рухнут, останется лишь буря. Во всяком случае, так говорят скьяльды.

— И вы хотите отправиться туда?

— Да. И если ты доставишь нас туда вовремя, то сослужишь нам неоценимую службу.

Ван Клиис покосилась на него с кривой усмешкой:

— Напоследок, что ли? Прежде чем этот плавучий гроб окончательно развалится на куски? Думаю, да.

— Может быть. А может, и нет. — Бальдр наклонился поближе. — Все случится быстро. Вероятно, нас всех перебьют в первые же мгновения, но для эвакуации подготавливают внутрисистемный корабль. Знаешь, где он? Как только прорвем завесу, спускайся в ангар.

— К той скорлупке, на которой вы прилетели, парни? — ван Клиис усмехнулась. — И что, она меня спасет?

— Корабль быстрый и маленький. У командира Ривена приказ — взять с собой фенрисийскую команду и еще кого-нибудь из тех, кто преданно служил. Больше людей он взять не сможет. Возможности шаттла по части варп-перелетов ограничены, но, если повезет, их хватит, чтобы вытащить вас за пределы системы.

— Я бы сказала, что это должно изрядно повезти. — Ван Клиис покачала головой, не переставая улыбаться. — Ты был мне хорошим другом, Бальдр с Фенриса. Лучше, чем все капитаны, на которых я работала. Только подумать! Может, я бы привыкла к твоему зловонию и отсутствию вкуса. Возможно, я могла бы не обращать внимания на твое мнение касательно рунической магии, и просто простить твое невежество. Возможно, все это могло бы случиться…

Бальдр пожал плечами:

— Для начала выживи.

— Как и ты.

— Есть и другие достойные цели, кроме выживания.

— И другие опасности, кроме смерти.

Бальдр встал.

— Начинай собираться уже сейчас. Прибудем, и времени не останется — просто выдвигайся, уходи живо, не тащи никаких вещей.

— Никаких, кроме платьев. И шкатулки с драгоценностями из Гиперии!

— Предметы первой необходимости, — рассмеялся Бальдр.

— Ну… Для меня — да.

Она подняла глаза на Бальдра.

— Я постараюсь провести нас как можно ближе. При всем этом бурлении — настолько близко, насколько возможно. Для тебя я это сделаю, хотя для того старика не стала бы. Дам вам все шансы.

— Знаю. Спасибо.

— И да пребудет Его око со всеми нами.

Бальдр серьезно кивнул и повернулся к выходу.

— Так и должно быть, — сказал он.

Дни сменяли друг друга в безжалостной череде, которую отмечали одни внутренние хроносы корабля. И чем ближе они подходили, тем больше времени Ёрундур и Гуннлаугур уделяли подготовке ко входу в систему. Они собирались на командном мостике, иногда наедине, иногда с другими членами экипажа, и проговаривали последовательность событий.

— Мне бы хотелось, чтобы астропат прочитала это, — сказал Ёрундур в последний раз перед тем, как прорвать завесу. — Только это. Что-нибудь, что дало бы хоть какую-то подсказку, с чем мы столкнемся.

Гуннлаугур проворчал что-то согласное. На мостике внизу кипела работа — слышались ровные щелчки и жужжание функционирующих систем, — но на командном возвышении они были только вдвоем, и их лица подсвечивались зелеными отсветами гололитов.

— Да. Тем не менее, уже можно строить кое-какие догадки.

Ёрундур переключил голопроигрыватель трона на изображение Кадианской системы.

— Я говорил с навигатором. Она сказала, что варп-следы, ведущие на Кадию, еще видны и ведут к горизонту Мандевилля, а затем последовательно уходят в реальное пространство. Это означает, что Империум все еще удерживает точки входа. И мы, скорее всего, совершим переход по меньшей мере без потерь. Я бы удивился, если бы у нас не вышло пройти «перчатку» и добраться до самой планеты — все идут в одном направлении, а мы уж точно не входим в число главных целей. Все начнется на орбите. Вот там-то мы попадем в переделку по-настоящему.

— Все готовы, — сказал Гуннлаугур. — Я и Гирфалькон возьмем на себя мостик. Фъольнир проведет авгурное сканирование, чтобы найти нужные нам транспортники. Ольгейр подключится к коммуникационной сети Ордена, если у нас остался доступ к ней, и выяснит местонахождение отряда Рагнара. Затем, как только появится хоть какая-то связь, мы все вместе сядем на «Вуоко». В это время вы со Щенком будете охранять ангар и убедитесь, что «Хлаупнир» и «Громовые ястребы» подготовлены к эвакуации, и все кэрлы тоже.

— Нам не удастся долго водить за нос остальную команду, — сказал Ёрундур.

— Мы все устроим. Когда вырвемся в пустоту, будешь пилотировать «Вуоко». Если повезет, к тому времени у нас как минимум будет геолокатор, за которым можно будет следовать. Если же нет, что ж — положимся на лучшее.

— Что ты знаешь об этой планете?

— Немного. Размером с Терру, атмосфера стандартная, гравитация стандартная. Говорят, это величайшая планета-крепость в Галактике.

— Это о многих местах говорят.

— И мы не знаем, в каком состоянии будет Кадия.

Гуннлаугур сжал кулаки, а затем расслабил их, словно готовясь взяться за молот.

— Мы не знаем, что напало на это мир, знаем лишь то, что из-за этого противника мобилизованы все силы отсюда и до самого Мира-очага. Неизвестно, зачем туда отправили Рагнара. Мы не знаем, кто еще отправился на Кадию. Получается, ни черта мы не знаем!

— И не нужно. Как попадем в гущу событий, все и прояснится. Как всегда.

Гуннлаугур фыркнул, хохотнув:

— Ты явно побывал не в тех же зонах боевых действий, что я.

— У нас только одна задача. И это все упрощает.

— Верно. Перво-наперво высадка, тогда и увидим, как обстоят дела.

Он посмотрел на закрытые варп-заслонки. Они были менее шумными, чем обычно, будто бушующие за ними силы каким-то образом поутихли.

— Отродясь не видел, чтобы было так спокойно. Я не хочу идти куда-то в такой обстановке.

Ёрундур пожал плечами:

— Боги любят игры. Ульрик твердил об этом десятилетиями. Да все жрецы талдычили. Уже можно было подумать, что они так и норовят вогнать всех в уныние. Что они, может, всегда это говорят. А теперь мне кажется, что они все предвидели и просто не решались называть вещи своими именами. — Выражение лица Гуннлаугура посуровело. — Черный крестовый поход? Всегда подумывал, застану ли я его когда-нибудь.

— Нашел к чему стремиться, Раскалыватель Черепов.

— Но и пропустить такое не хочется. Не хочется, чтобы узнали, что меня не было там, когда распахнулись Врата. С тех пор, как мы начали нашу охоту, у меня в душе теплилась мрачная надежда на это. Что настал час. Что наш век оказался самым тяжелым, и на долю этого поколения выпали величайшие битвы.

Гуннлаугур самодовольно рассмеялся вполголоса:

— Вы слушаете саги, и все они только и вещают, будто в былые времена все было куда как посерьезнее. Примарх ходил среди нас, свет Императора еще сиял. А я хочу думать, что саги ошибаются. Что никогда прежде не было более грандиозных битв, чем эти, и что мы — мы сталкиваемся с самыми тяжелыми испытаниями, которые когда-либо выпадали на долю человечества. И когда мои битвы окончатся, и я, наконец, отправлюсь к Всеотцу, я хочу с высоко поднятой головой посмотреть в глаза умершим фенрисийцам и почувствовать себя одним из них.

Ёрундур бросил на него холодный взгляд:

— Знаешь, что я думаю, варанги? Я думаю, оставил бы ты эти речи для скьяльдов. Мы доберемся туда, перебьем этих предателей-скитнаедов, затем как-нибудь уговорим Гримнара не насаживать наши головы на пики, а потом вернемся к привычной жизни. — Старый Пес широко раскинул руки. — Отведаю меда и мяса в каминных залах. Высплюсь. И снова отправлюсь на какую-нибудь другую грязную войну.

Гуннлаугур усмехнулся.

— Когда доберемся, тебе придется по нраву, — сказал он, вставая с трона. — Когда прибываем в систему?

— Через шесть часов.

— Хорошо. Еще разок проведу бой с Тяжелой Рукой. Не засиживайся за изучением векторов: хочу, чтобы ты хоть немного отдохнул, пока все не началось.

— Я буду готов.

— Да. Вижу, что будешь.

Он сделал аккуратный разрез, чтобы изготовить последнюю часть доспеха. Корабельные кузни были плохо приспособлены для работы с керамитом; бóльшую часть тяжелого оборудования доставили с «Хлаупнира». Никому из команды Коллаквы никогда не дозволялось прикасаться к нему — только кэрлам, работавшим бок о бок с сервиторами и разрозненной группой лексмехаников, забранных с фенрисийского корабля. Они делали все, что было в их силах: шлифовали, удаляли с пластин самые сильные загрязнения, вставляли новые панели на место устраненных дефектов. Силовая броня была чем-то сложным и священным, даже величайшие Железные жрецы не до конца понимали, как работают ее системы; потому-то проводить работы таким образом само по себе было чем-то вроде богохульства, пусть и вызванного лишениями. В том виде, в каком они были на Фенрисе, сохранились только руны, тщательно отреставрированные и нанесенные руками самих воинов.

В своем давнем прошлом Хафлои не видел в этом особого смысла. До Вознесения в его племени рунические надписи наносили лишь готи, в то время как воины и охотники едва ли утруждали себя изучением основ этого ремесла. Но когда он оказался в Горе, все пошло по-другому. Трансформация тела сопровождалась трансформацией разума, и каждый Кровавый Коготь узнал и о священных знаках и их значении, и о том, что они могут сделать с оружием, щитом или кораблем. Руны перестали быть абстрактными надписями, сделанными лишь для того, чтобы задобрить богов бури и убийства, и стали символами более глубокой магии — корней, которые проникали в саму Изнанку Вселенной и черпали ее силу.

Поэтому Хафлои научился делать кое-какие руны своими руками. Конечно, ему было далеко до настоящего мастера, который годами работал в кузне с молотком и зубилом. И все же молодой воин совершенствовался с каждой последующей работой: наносил руны на края наплечников, изогнутые панели поножей, вырезал имена тех, кого сразил, или названия мест, где судьба даровала ему удачу. Теперь, когда пластина была вычищена и заново освящена, знаки снова стали видны — ожерелье из угловатых символов, которые петляли и вздымались на штормово-серой поверхности.

Кровавый Коготь разглядывал каждую деталь, пока сервы поднимали ее, готовую к установке на свое место. Отблески огня окаймляли каждый знак кроваво-красным — череда имен и мест, взятых с бою и получивших своего рода бессмертие.

Ингвар стоял рядом; его доспехи тоже устанавливали на место, поверхность брони была еще более побитой. Как и на теле, на доспехе со временем появлялись шрамы и изъяны, пластины покрывались вмятинами и становились шероховатыми. Доспехи Серого Охотника были темнее, старше — они выветрились, как и их владелец.

— Как самочувствие — готов? — спросил Ингвар, и на его лице вспыхнули искры от сверла.

В другой день Хафлои, возможно, возмутился бы от такого вопроса. Спросили бы о таком Тяжелую Руку? Все по-прежнему видели в Хафлои щенка, свежую кровь, влитую в стаю для количества, так как из-за потерь нарушались старые обычаи Ордена.

И все же, наверное, подразумевалось иное. В последние дни с ним и правда обращались по-другому. Кровавого Когтя по-прежнему подкалывали, но сдержаннее, даже с оттенком уважения. Может, и не стоило изводить остальных, агрессивно отстаивая свое право находиться среди них.

— Не знаю, — ответил Хафлои, чувствуя, как сенсорные расширения скользят в гнезде черного панциря.

Ингвар посмотрел на Кровавого Когтя.

— Не знаешь?

Хафлои повел плечом, чтобы сервы опустили подвешенный на цепях наплечник.

— А что ты хотел услышать? Что у меня на уме только одно — покрыть себя кровью врагов? Нет. Я не знаю. Я повидал множество миров. Но это… Кадия. — Он усмехнулся. — Думаешь, может, что я чего-то не понимаю. Но я знаю, что все это значит. Этот мир нельзя терять.

— Это не от нас зависит.

— Зависит, если мы там будем.

— Мы сыграем очень незначительную роль.

— Только если потерпим неудачу.

Настала очередь Ингвара получить правый наплечник, который позвякивал на цепях — тяжелый фрагмент весом почти со смертного человека.

— Ты когда-нибудь встречал Черную Гриву? — спросил он.

— Нет. Точнее, видел его в Зале Огня, на собраниях, как и все остальные. Наблюдал за ним.

— Что думаешь о нем?

Хафлои уже размышлял о Молодом Короле.

— Что он пытался стать кем-то. Или не стать. Что он все время носил это с собой.

Ингвар вытянул руки, надевая перчатки, и дал сервам вставить провода питания в узлы, расположенные под кожей.

— Я разговаривал с Черной Гривой перед уходом. Он показался мне каким-то усталым. Может, потому, что я сам устал. Однако я видел, как он сражается. На это стоило посмотреть!

Он одобрительно хмыкнул.

— Раскалыватель Черепов — самый опасный Волчий Гвардеец, которого я когда-либо знал. Однажды он сам станет ярлом. Но он всегда будет старше, чем Черная Грива, потому что Рагнар — это что-то особенное, такого таланта больше не появится.

— Так о многих воинах говорят.

— Да, может быть. Но Рагнар — это… будущее. Убери его, и что у нас останется? Груз наших предков и их вечного осуждения.

Он повернул кулак, проверяя соединения и по очереди перебирая пальцами.

— Считай, что тебе повезло, Серый Охотник. Ты — в величайшей из Великих Рот, которая спасет нас всех.

Хафлои смотрел, как сервы ритуально приподняли его шлем, а лексмеханик сбрызнул его маслом.

— Кем это ты меня только что назвал?

— Тем, кем ты и являешься. Думаю, что теперь можно перестать притворяться.

Шлем опустился на голову Хафлои — полая корона, украшенная прекрасными элементами археотеха, железом и золотом. Шлем сел на свое место со слабым шипением и щелчком, мгновенно окутав поле зрения филигранью боевой информации.

— Это так не работает, — сказал Хафлои. — Слишком быстро.

Затем опустился шлем Ингвара, скрыв его лицо за решетчатой броней.

— С Рагнаром было так же. Мы не подчиняемся Кодексу — что для нас правила? — Он сошел с постамента, готовый к закреплению последних деталей и нанесению священных масел. — Твое имя, твои деяния... Это одно и то же. Если бы ты этого не заслуживал, тебя бы так и не называли.

Энергетические системы брони завершили свои циклы и включились в работу, и Хафлои почувствовал легкую дрожь. Так бывало всегда — небольшой выброс эндорфинов, осознание того, что сейчас можно сделать с тем, что дано.

Он чуть не попятился снова. Хафлои все еще чувствовал себя молодым. У него в волосах появились рыжие пряди. До перемены имени могли пройти годы, десятилетия. Это было слишком рано. Слишком рано…

Но что-то сказать он не успел: на его едва подключенный ретинальный канал связи поступил сигнал тревоги. Ингвар, который только что взял клинок в новенькую перчатку, очевидно, тоже получил такой сигнал. Он посмотрел на Хафлои, и линзы его шлема вспыхнули.

— Вот и он, — сказал Ингвар. — Конец света.

Ни взрыва люмена, ни треска бронестекла, ни скрежета стали не слышалось: сплошь удары и скольжение, переход из одного регистра в другой — будто каблук соскользнул со ступеньки и опустился на твердую землю. На полном ходу «Аметистовый сюзерен» ловко переместился из потустороннего мира в реальный, вылетел из эмпиреев и резво устремился в осязаемую пустоту.

Авгуры развернулись, по экранам побежали потоки данных, и Гуннлаугур немедленно стал отдавать приказы с командного трона.

— Резко вниз, правый борт, затем снова вниз! — проорал он астронавигаторам и переключился на оперативно-тактический уровень. — Активировать все орудийные палубы, развернуть планширь, наведение по вашему усмотрению.

По всему мостику быстро разнеслись, перекрикивая друг друга, взволнованные возгласы:

— Поднять щиты! Полный разворот, мощность максимальная!

— По моей команде отключить поле Геллера! Перенаправить энергию на плазменные двигатели!

— Где датчики дальнего обнаружения, правый борт-зенит? Включить! Сию минуту!

Створки окулуса с грохотом закрылись, осыпав палубу хлопьями ржавчины. Ровный ритм варп-двигателей сменился отрывистым перестуком пустотных двигателей. Расположившись на рабочих местах по обе стороны высокого помоста, Ингвар, Ольгейр и Бальдр приступили к своим обязанностям; каждый руководил командой кэрлов, яростно трудившихся у машинных блоков. Бъяргборн занял привычное для себя место — полукруглую нишу чуть ниже главного трона, спокойно и непрерывно что-то говоря по вокс-трубкам и одновременно настраивая регуляторы на многочисленных консолях.

В пустоте перед галеоном проступали очертания других кораблей, резко выделяясь на фоне ближайшей к Кадии звезды. Большинство из них отстояли на сотни тысяч миль от галеона, но даже при этом исчерчивали бездну серыми и золотыми полосами — то были целые формирования, линии конвоев, стремительно идущие по спирали к одной невидимой точке. Неподалеку от галеона пустота вспыхнула и разорвалась: в реальное пространство вышел следующий корабль, по бортам которого стекали испарения. Затем — еще один, и еще; все они незамедлительно включали плазменные двигатели, активируя их так быстро, как только позволяли технические возможности.

Эти зверюги были не чета той мелюзге, что напала на Ояду: сюда прибыли линейные корабли первой линии, колоссальные и внушительные, их носы венчали соборы, а по бокам располагались орудия для сокрушения брони. В львиной доле случаев одного такого судна хватило бы, чтобы покорить подавляющее большинство миров, но сейчас их были сотни, и эти корабли двигались сквозь тьму, будто самостоятельные миниатюрные планетоиды — гордые, величественные, ощетинившиеся орудиями и готовые к атаке звеньями.

— Око Русса, — выдохнул Ольгейр, приподняв голову, чтобы получше рассмотреть собравшихся вокруг. — Отродясь не видел, чтобы так много...

— Врубай все на полную, идем как можно быстрее, — приказал Гуннлаугур. — Держитесь вне зоны досягаемости бортовых орудий и передавайте по всем открытым каналам сигналы имперского образца. Мы не похожи на санкционированный корабль, так надо хотя бы звуковые сигналы подать.

«Аметистовый сюзерен» прибавил ходу, его потрепанные двигатели громыхали и гудели. Вскоре галеон обогнали гигантские военные корабли — они будто не замечали маленькое суденышко, спеша к истинной цели впереди. Все шло по-прежнему — одиночные всплески энергии один за другим вырывались из точки Мандевилля и мчались вперед. Пока галеон набирал скорость, менее чем в двухстах милях над ним в реальность вырвался еще один титан бездны; он врезался в физическое пространство, словно наковальня в воду, его огромные, как утесы, борта все больше и больше выбирались наружу, пока не показались пылающие, словно раскаленные солнца, двигатели; наконец трещина за ним захлопнулась.

— Сильная гравитационная турбулентность по всем направлениям, — доложил командир астронавигации, усердно работая над компенсацией. — Масс-локаторы на пределе, авгуры перегружены.

В это же время Ольгейр и Бальдр тщательно отслеживали и сигналы от транспортников с Ояды, и любые признаки развертывания фенрисийцев.

— На ювике пока ничего, — доложил Ольгейр. — Да тут этих активных линий связи, наверное, чертов миллиард — нам повезет, если получится перехватить хоть какую-то кодовую последовательность астартес.

— Никаких признаков транспортников, — подтвердил Бальдр. — Диапазон сканирования расширяется.

Гуннлаугур мельком взглянул на Ингвара.

— Как мы и ожидали, — сказал он.

— Я о таком и не мечтал, — пробормотал Ингвар.

— Мы еще даже не близко.

«Аметистовый сюзерен» несся вперед, выжимая предельную скорость, но разогнавшиеся левиафаны по-прежнему регулярно его обгоняли. Более крупные корабли уже выстраивались в боевой порядок; они рассредоточивались по небесам группами пересекающихся орудийных линий, проворно разворачивались и смещались, занимая предопределенные огневые позиции. Почти все они были традиционной для имперского флота формы, с похожими на плуг носами и высокими готическими укреплениями на мостках. Некоторые — с кроваво-красной обшивкой Механикус, в том числе несколько совершенно чудовищных ковчегов с орудиями загадочного образца, у Гуннлаугура не было их описания. Прямо на краю построения, далеко за пределами видимости, отмечались редкие сенсорные сигналы, обозначающие корабли класса «боевая баржа», хотя все они были из недавно созданных кодексных орденов.

— Первые боевые столкновения! — крикнул офицер связи снизу.

Спустя несколько секунд начали поступать сообщения о фиксации источников радиации — вначале сотни, затем тысячи; они распространялись по передним секторам подобно раковой опухоли. Корабли продолжали движение несмотря ни на что; они явно ждали сигнала. Пиктеры мостика предупреждающе замигали: сенсоры зафиксировали апокалиптическое количество лазерных вспышек от лэнс-излучателей.

— Не приближайтесь к основной плоскости, — скомандовал Гуннлаугур, выводя на экран схему огня. — На высоте сорок пять-шесть высокая концентрация, держитесь от нее подальше. Заходите на посадку по параболе, поддерживайте максимальную скорость.

Передние обзорные экраны запульсировали — вначале ярко-красным, затем оранжевым и желтым; свет распространялся все дальше, и вот вспыхнула целая галактика ложных новых звезд. Их скопление растекалось по пустоте подобно рваной ране — увеличивающийся вихрь пылающей плазмы и лазерных лучей с собственными ответвлениями, скоплениями и пятнами, словно какая-то миниатюрная туманность, сотрясаемая родовыми схватками крошечных звезд.

Чем ближе они подходили, тем больше сфера битвы напоминала какое-то огромное зарождающееся море пламени, величественно вращающееся вокруг скрытого эпицентра. Космические корабли казались на этом фоне черными точками, размытыми из-за жара и расстояния, и все они разряжали свои грозные батареи в бушующий пожар.

— С Фенриса ничего, — повторил Ольгейр.

— Мы же знаем, что они здесь, — сказал Ингвар, сверяясь со сканером.

— Мы знаем, что они должны прибыть сюда, — поправил Гуннлаугур. — И на этом все.

Теперь расстояние быстро сокращалось, и кровавая картина становилась четче. Скопления кораблей поражали размерами: они простирались во все стороны, а количество и скорость объектов перегружали когитаторы. Все было окутано дымовой завесой орудийного огня — «коронами» от выстрелов, вспышками от попаданий и взрывами, от которых разлетались шлейфы осколков; они прорывались в гравитационные завихрения и попадали в безумные «рукава» обломков, длинные и беспорядочные цепи которых вращались вокруг орбиты. На носовые пустотные щиты обрушились первые сильные удары — то были еще не снаряды, а лишь части разрушенной адамантиевой пластины.

— Входим в гравитационный колодец Кадии, — спокойно объявил Бьяргборн. — Основные боевые действия, распределенные по всей планете, теперь отображаются на экранах реального обзора с нулевым увеличением. Обозначенные цели не обнаружены.

Саму планету по-прежнему не было видно — скорее из-за высвобождающейся свирепой энергии, чем из-за расстояния. Обзорные экраны с трудом переносили такую яркость, транслируя отрывистые изображения бортовых вспышек и пушечных выстрелов. Расставленные вплотную друг к другу, они были переполнены взрывами. Каждое огромное судно казалось настоящей горой корабельного металла; они вращались, погружались и опустошались в ослепительной танцевальной постановке организованного истребления.

— Проведи-ка нас по полярным областям, — приказал Гуннлаугур. — Чем большую площадь мы покроем, тем больше шансов, чт…

И тут обрушился он — первый удар настоящего орудия, резкий скрежет, от которого «Аметистовый сюзерен» отшатнулся на два корпуса. Затем последовала еще дюжина попаданий; они угодили ниже, активировав пустотные генераторы по всему периметру корабля. Противники начали разворачиваться, чтобы занять более выгодные позиции для атаки.

— Множественный прицельный огонь! — прокричал серв за станцией ближней навигации. — Бóльшая часть… все они приближаются на высокой скорости.

— Открыть ответный огонь, — прорычал Гуннлаугур. — Отстреливайтесь из всего, что есть.

«Аметистовый сюзерен» открыл огонь с бортов; раскатистые очереди рассыпались волнами, окутывая галеон слабой защитой из выпущенных снарядов. Одновременно корабль маневрировал и нырял, меняя постоянную скорость на более непредсказуемые режимы полета и всячески имитируя настоящие схемы уклонения.

Среди бурлящих языков пламени проступили темные, остроконечные очертания громадных фигур — гигантские тени на фоне огня, покрытые ребрами и шипами, увешанные железными зданиями; их пушки превратились в ревущие разинутые пасти, а спины сгорбились, двигатели горели кроваво-красным огнем.

Эти конструкции были древними: они устарели еще во времена зарождения Империума, а теперь и вовсе пришли в упадок из-за длительного опустошительного воздействия Ока Ужаса. Их оружие побелело от старости, но при этом приобрело невероятную эффективность благодаря демоническому ремеслу, заключенному в стволах. Огни корабельного мостика сияли, как живые глаза, намекая на ужасы, которые таились внутри, — закрытые, сдерживаемые и окутанные темными шпилями, башнями и флюгерами, проржавевшими и почерневшими от сомнительной благосклонности жестоких разумных существ. Двери ангара открылись, эскадрильи вылетели наружу, словно множество черных пылинок над огненной бездной.

— Уходи вниз, еще ниже! — скомандовал Гуннлаугур, отслеживая полученный ущерб. — Эти страшилища не смогут гнаться за нами до самой атмосферы.

«Аметистовый сюзерен» снова нырнул вниз, резко уходя по спирали в гравитационный колодец Кадии. И вот перед ними возник яркий, окруженный струйками дыма край планеты и ее изуродованный страшными ранами драгоценный лик. Над головой все больше громадных линкоров переходило в ближний бой, обрушивая друг на друга удары новейшего оружия и извергая в пустоту тучи более мелких кораблей, жужжащих и жалящих, будто насекомые. Вот в бездну величественно скользнули три линкора класса «Воздаяние», каждый — в окружении десятков кораблей сопровождения, которые щедро вели огонь из лэнсов; они сшиблись с четырьмя противниками класса «Разоритель», которые и сами были окутаны эскадрильями истребителей, как плащами. Две группы сошлись в поединке, который вызвал тектонические ударные волны, спровоцированные взрывами ядер и перегрузками приводных механизмов, но это было лишь одно из десятков подобных столкновений, развернувшихся по всему горизонту планеты, лишь один из фрагментов разорванного пространства. Происходящее невозможно было переварить или как-то сосредоточиться: оно было чересчур ошеломляющими, слишком всеобъемлющим.

— Ни черта не разглядеть, — буркнул Ольгейр, стукнув кулаком по корпусу консоли. — Половина авгуров сдохла.

— Есть что-то по транспортникам? — требовательно спросил Гуннлаугур, краем глаза следя за быстро растущими показателями полученного ущерба.

— Нет, варанги, — доложил Бальдр. — Только в этом секторе, должно быть, сотня десантных кораблей, которые продолжают отправлять на поверхность посадочные модули, но ни у одного нет нужных идентификаторов.

— Подфюзеляжная система щитов вот-вот откажет, — предупредил Бъяргборн.

— Приближаются истребители! — выкрикнул кто-то из сервов. — Сорок сигналов, за ними еще больше!

Мостик содрогнулся от очередной мощной атаки снизу. Похоже было на могучие, глухие удары торпед; экраны пиктеров на время вышли из строя из-за помех, через некоторое время изрезанные изображения вернулись в фокус. Палубы затряслись, переборки затрещали, а с высоты обрушился ряд ржавых обломков.

«Эвакуационные шаттлы подготовлены, — раздался в коммлинке стаи голос Ёрундура. — Ангары под защитой. Пока что».

Гуннлаугур прищурился. Последовали новые удары — и еще сильнее прогнули пустотные щиты, а тем временем в поле зрения появилось первое крыло истребителей. Масштаб атаки был более чем смехотворным. А над галеоном в верхней части боевой сферы промелькнуло что-то колоссальное — настолько, что сеть авгуров на мгновение засбоила, пересылая на процессоры безумные сигналы.

— Полный залп из носовых орудий, — приказал Гуннлаугур. — Эти истребители в приоритете — уничтожьте как можно больше. Тяжелая Рука, что у тебя?

— Похоже, кое-что есть, — пробормотал Ольгейр, перебирая пальцами по кнопкам управления. — От терминатора, сигнал плохой, но вроде бы искаженный кант Черногривых. Подойдем ближе, может, у меня получится его отфильтровать.

«Аметистовый сюзерен» снова содрогнулся, серия ударов отбросила галеон в сторону, генераторы защитных экранов закоротило, а нижние ярусы осыпало снопами искр. На мгновение показалось, что они падают, но тут инерционное управление активировалось, и гравитационные генераторы, кашлянув, заработали на полную мощность. Панель из бронестекла разлетелась вдребезги, завыл пронзительный сигнал тревоги; автоматические заслонки с грохотом опустились и воздушные шлюзы захлопнулись.

— Найдите этот геолокатор, — прорычал Гуннлаугур. — Ближе нам не подобраться.

Впереди появился яркий линейный крейсер с сапфировым носом и золотой чеканкой; корабль частично не было видно за остальными участниками сражения, но он скользил сквозь ураган — и возник прямо перед «Аметистовым сюзереном». Стволы его орудий потрескивали голубоватым пламенем, и в движениях корабля было что-то явно противоестественное.

— Если эта посудина целится в нас... — начал было Ингвар, но тут его внимание внезапно привлек другой сигнал.

— Фъольнир, есть что-нибудь? — спросил Гуннлаугур.

Бальдр покачал головой:

— Они либо приземлились, либо уничтожены, либо вне зоны досягаемости.

— Значит, время вышло, — сказал Гуннлаугур, вставая. — Берем геометку Тяжелой Руки и уповаем на судьбу.

В это время, пока артиллерия вела обстрел по пустоте, ревущие истребители вышли на расстояние ведения огня, разошлись в стороны и обрушились на галеон. Артиллеристы Бъяргборна подбили несколько истребителей, превратив их в облака горящего металла, но бóльшая часть звена прошла сквозь заградительный огонь, попутно нанося пустотным щитам глубокие раны. Генераторы мигнули, на мгновение оставив галеон без защиты, и иллюминаторы мостика погасли. Еще несколько истребителей, подойдя вплотную, обстреливали обшивку днища, взрывая сегменты корпуса и разбрасывая обломки, словно брызги слюны.

— Вспомогательные двигатели! — рыкнул Гуннлаугур на весь мостик и перешел на внутреннюю связь стаи. «Приготовится к эвакуации».

Взгляд Ингвара по-прежнему был прикован к линейному крейсеру перед ними — одинокой неподвижной точке среди вихря и погибели кораблей. Орудия крейсера были наведены.

— Варанги, эта хреновина нас засекла, — предупредил Гирфалькон.

— Да, потому-то мы и уходим, — сказал Гуннлаугур.

— И не одна она. — Ингвар указал на другой корабль, повыше, который удерживал позицию среди бушующего кольца плазменных разрядов. Это был бронзово-кобальтовый ударный крейсер Адептус Астартес из ордена Ультрамаринов. Он уже проложил себе путь сквозь полчища менее боеспособных судов и удерживал позицию, одновременно обстреливая их лазерным огнем. — Эти-то опознавательные знаки я узнаю.

— И что?

— Дай мне минутку. Одну минуточку!

Гуннлаугур заколебался; ему хватило секунды, чтобы оценить местоположение линейного крейсера, истребителей, ударного крейсера и сотен сигналов за его пределами. Приближались новые снаряды — они неслись к ним через прицелы, и каждый мог пробить брешь в обороне и привести галеон к мгновенному разрушению. Палубы снова задребезжали, сотрясаясь, как шкура на барабане, и последние остатки пустотного щита могли вот-вот исчезнуть.

— Получай свою минуту, — сказал он. — Время пошло.

Брат-сержант Каллимах с Пармениона стоял на мостике «Стрелы решимости», наблюдая за разворачивающимся побоищем.

Ветеран Ультрамаринов был привычным к пустотной войне. Бóльшую часть своей долгой службы он провел на мостиках линкоров, сея смерть издалека. Правда, на протяжении десятилетий вне Ордена его послужной список по большей части состоял из рукопашных схваток, сражений на уровне отряда, изучения и оттачивания новых навыков, и во всем этом он преуспел. Однако по возвращении Каллимах испытал величайшее удовольствие, когда снова встал за штурвал и ощутил под ногами живое сердцебиение огромного корабля, когда направил его мощь на благо Империума и увидел, как враги человечества сгорают в пламени возмездия.

Возвращение из Караула Смерти было не из легких. Кое-кто из братьев твердил, будто Каллимах изменился из-за полученного там опыта. Кое для кого — из тех, кто уткнулся в Кодекс настолько, чтобы считать любого не-Ультрадесантника едва ли не еретиком, — этого было достаточно, чтобы поставить на ветеране-сержанте клеймо «подозрительного». Может быть, поэтому его так привлекала служба в Кадианской почетной роте. Но со временем эти братья перестали подозрительно коситься исподлобья: Каллимах всегда оставался истинным сыном своего примарха. Его спокойствие никуда не делось под давлением, его стать не увяла, его эффективность никогда не подвергалась сомнению.

Теперь-то, конечно, эти давние сомнения, если даже и оставались, стали совершенно неуместными — весь Орден был мобилизован, задействованы все силы, и все тактические подразделения от самого Ультрамара до края Ока и за его пределами находились в состоянии войны. Неофитов бросали в самую гущу событий вместе с ветеранами. Не осталось никаких резервов; больше не было возможности сберегать ресурсы. Все было именно так, как предписывал примарх в своих трудах: некоторые ситуации требовали благоразумия, другие же — необузданной страсти. Сейчас сама реальность находилась под угрозой — сам Тигурий предупреждал об этом, и потому сдержанность пришлось отбросить.

Так что один из главных ударных кораблей Почетной роты, «Стрела решимости», отправился в пустоту. Это был гордый поход: в былые времена линейный крейсер имел бы преимущество практически перед любым неприятелем, против которого его направили, но здесь, в этом месте, он был лишь частью гораздо более обширных собравшихся сил.

— Клянусь троном Терры, — выдохнул его адъютант Серро, входя в кадианское горнило. — Это конец всего сущего.

Каллимах не ответил. У него не было привычки вести светскую беседу, командуя ударным крейсером. Он усердно готовился и развернул свои тщательно продуманные планы, как только вошел в бушующую зону сражения. У Каллимаха были собственные приказы — осуществлять высадку отрядов с крейсера, руководить атаками фрегатов, которые должны были охранять выделенные ему зоны орбитального удара, очищать пространство от вражеских кораблей и поддерживать основное направление удара боевой баржи ордена Авроры «Артаменас».

Все эти задачи были выполнены, выполнялись или подходили к завершению, и все-таки сейчас, в эпицентре бойни, трудно было удержаться от мысли, что Серро прав. Несомненно, это конец. Или, быть может, начало. В любом случае, когда все эти пожары будут окончательно потушены, Галактика уже не сможет остаться прежней.

— Последние штурмовые отряды надежно закрепились на поверхности, повелитель, — доложила главный связист, повысив голос, чтобы ее услышали за грохотом развернувшейся вокруг пустотной битвы. — Все транспортные средства и капсулы развернуты согласно приказу, приступают к действиям.

— Очень хорошо, — спокойно сказал Каллимах, подходя к гололитической колонне, чтобы изучить тактическую ситуацию в пустоте. — Можешь передать капитану Эхиону геолокаторы для высадки, затем открыть канал связи с «Артаменасом», когда тот дойдет к месту встречи.

На несколько секунд образовалась пауза. Ударный крейсер продолжал обстрел находящихся вокруг судов, укрепляя позиции имперских сил; он делал все возможное, чтобы помешать продвижению противника, но пока в сражение не вступила боевая баржа, основная задача Каллимаха оставалась невыполненной.

А потом, словно по указке какой-то высшей силы, его коммуникатор затрещал. Эта линия связи никогда не должна была открыться вновь: она была воспоминанием, о котором Каллимах поклялся не рассказывать ни единой живой душе. Уже то, что она до сих пор функционировала, вызвало у ветерана-сержанта что-то вроде удивления. С другой стороны, силовая броня была поразительной вещью, которой стоило восхищаться — и которую никогда не принимали как должное.

Это мог быть кто угодно. Темный Ангел. Кровавый Ангел. Могущественный Ангел, Палач или Железная Тень. И, конечно же, это были не они, а тот, кто доставлял больше всего хлопот, был самым сложным и, в конце концов, запомнился ему больше, чем кто другой.

— Сын Русса, — произнес Каллимах по закрытому каналу. — Похоже, ты просто не можешь оставить меня в покое.

«Приношу извинения, — ответил Ингвар. — Я знаю, какую важность ты придаешь процедуре. Я бы спросил, как дела, если бы это и так не было до боли очевидно».

— Ты сейчас на этом… корабле?

«Ненадолго. Мы высаживаемся на планету. Все, что у нас есть, это “Громовой ястреб”. Орбитальные огневые рубежи на нем не пересечь. Так что считай это просьбой о помощи».

— Мы тут немного заняты.

«Да вижу я все».

Каллимах поймал себя на том, что улыбается под шлемом. Знакомый акцент, сглаженный фенрисийским льдом. Волки никогда не говорили на готике как следует.

— Это нужно сделать сейчас.

«Нам подойдет. Это будет еще одним моим долгом перед тобой».

— Как-нибудь я спрошу, почему ты оказался на этом несуразном суденышке.

«Если справимся, с удовольствием расскажу».

Команда Каллимаха смотрела на повелителя. В системах появилось несколько запросов, и все они требовали срочного рассмотрения.

— Если сможешь вылететь в следующие тридцать секунд, — сказал он, — вокруг будет такое кольцо огня, что согреет даже твою промерзшую кожу.

«Спасибо, брат. Да направит тебя Русс».

— Ему не придется. Это цивилизованный корабль.

Связь прервалась. Каллимах, не переставая улыбаться, повернулся к главному артиллеристу — тот не сумел скрыть обеспокоенность, лицо у него посерело.

— Не смотри с такой тревогой, мастер, — сказал ему Каллимах. — Подготовь орбитальные батареи и слушай внимательно. У меня есть особое и очень интересное поручение.

Когда поступил приказ, все действовали как один. Стая, кэрлы, те немногие члены команды Коллаквы, которые заслужили шанс на выживание. Все посты покидались без промедления; люди вскакивали, хватали собранное пустотное снаряжение и бежали к выходам.

Те, кого не посвятили в эти планы, просто таращились на товарищей, не в состоянии осознать, что происходит. К тому времени мостик уже начал разрушаться, его панели крошились, а когитаторы плавились. Когда до самых сметливых наконец дошло, что свершилась полномасштабная эвакуация, было уже слишком поздно. Космические Волки и обученный ими экипаж действовали слишком быстро и организованно, юркнув через люки, и шлюзы за их спинами сразу же задраивались.

Как только Гуннлаугур отдал команду, Ёрундур, Хафлои и кэрлы, находившиеся в ангарах, активировали внешние дверные замки и убрали то, что осталось от пустотных щитов. «Хлаупнир» и «Вуоко» пробудились, их двигатели взревели, а трапы с грохотом опустились на пол ангара. Вакуум снаружи был ярким, словно магма, освещенная устрашающим безмолвным пылом неистовой орбитальной битвы. Кэрлы прибыли первыми, проскальзывая через входные люки и спотыкаясь о камнебетонную площадку.

Все они погрузились в «Хлаупнир», мгновенно заняв отведенные им места у орудий или в инженерном зале.

Затем внутрь втиснулись несколько не-фенрисийцев, в том числе ван Клиис, волочившая за собой гремящий ящик, нагруженный самым необходимым; двери закрыли консольной командой, и двигатели выплюнули наружу струи пламени.

Пробежав через ангар вместе со стаей, Бъяргборн последним поднялся на борт. Он остановился у подножия лестницы в кабину пилота и повернулся к повелителям.

— Если бы вы позволили, я бы высадился туда с вами! — воскликнул он, пытаясь перекричать рев двигателей.

— Не задерживайся! — проорал в ответ Гуннлаугур. — Убирайтесь из системы, спасайтесь! Авось встретимся на Фенрисе, когда вернемся!

Хафлои отсалютовал Бъяргборну:

— Живи, командир ривена! Ты слишком хорош, чтобы сгинуть в этой передряге.

А затем Бъяргборн исчез, забравшись в последний открытый люк, двигатели подняли «Хлаупнир», и шаттл повернулся вокруг своей оси.

Вражеские истребители обрушили на галеон все, что у них было, и по разваливающемуся «Аметистовому сюзерену» прошлись новые мощные удары. Секции корпуса разлетелись вдребезги как раз в тот момент, когда внутрисистемный корабль оторвался от ангара, сделав резкий разворот правым бортом, чтобы уклониться от падающих обломков, а затем устремился прямо в вихрь.

К тому времени Космические Волки уже заступили на посты в «Громовом ястребе» — Ёрундур в кресле пилота, Гуннлаугур рядом, в качестве второго пилота. Ольгейр занял место стрелка, а Ингвар — штурмана. Ёрундур поднял машину и сделал резкий наклон, уворачиваясь от столкновения с опорной колонной. Гейзеры воспламененного прометия вырвались из резервуаров под полом ангара, поднимая камнебетонные плиты и расшвыривая балки. Несколько осколков попали в шасси «Громового ястреба», сильно отбросив его в сторону.

— Вот не хотелось бы, чтобы эта скорлупка стала моей могилой… — пробормотал Хафлои.

— Захлопнись, щенок, иначе я тебе это устрою, — рявкнул Ёрундур, включил двигатель на полную мощность и направил «Громовой ястреб» к дверям ангара.

С потолка рухнула перемычка, разлетевшись на части от многократных попаданий, но «Вуоко» успел проскользнуть под ней, в самый последний момент резко сбросив высоту, и Ёрундур рванул штурвал на себя. Язык пламени устремился за ними следом, достигнув ограничителя пустотного щита и вырвавшись наружу.

На секунду с задних рядов был виден сильно поврежденный «Аметистовый сюзерен» с близкого расстояния, и наконец «Вуоко» ушел в резкий крен на правый борт и камнем устремился к атмосфере Кадии.

Линкоры вокруг, которые и раньше-то казались гигантскими, теперь выглядели почти до нелепости исполинскими — великие боги пустоты, сражающиеся друг с другом дугами молний и пламени, в то время как приспешники дрались в их тени. Вид из передних иллюминаторов «Громового ястреба» был переполнен — корабли, корабли, а за ними еще корабли, и все они стреляли, все они пребывали в постоянном движении, поддерживая плазменную завесу, которая мерцала в усеянной обломками пустоте, словно полярные сияния на промерзлом севере.

Одинокий «Громовой ястреб» был далеко не такой привлекательной добычей, как линкор, но представлял собой заманчивую цель для множества мелких охотников, рыщущих в пропасти между титанами. Почти сразу же после того, как шаттл покинул разрушенный галеон, консоль Ёрундура замигала красным, предупреждая, что на них навелись.

— Помнится, ты что-то говорил насчет плана, Гирфалькон, — сухо заметил Ёрундур, уводя шаттл в вертикальное пике и направляясь прямиком к входу в атмосферу.

— Придерживайся этой траектории, — ответил Ингвар, взглянув на сенсор: тот показывал, что «Хлаупнир» на большой скорости отдаляется от сферы боев, а корпус «Аметистового сюзерена» начинает распадаться под непрерывным обстрелом. Ёрундур поднял поисковой окулус дальнего действия вверх, сканируя сотни других кораблей, и наконец обнаружил «Стрелу решимости» высоко в пустоте, все еще неподвижную, с по-прежнему неосвещенными тяжелыми орудиями.

И вдруг по шаттлу ударили лазерные разряды, полоснув судно по бортам, нарушили снижение и вывели его из устойчивой траектории.

— Сюда быстро идут истребители, — прорычал Гуннлаугур, переключаясь на лазпушки и посылая в преследователей несколько лазерных лучей. — Много.

Ёрундур бился в попытках вернуть кораблю устойчивое положение, крутя рычаги управления, чтобы сделать «бочку». Задача усложняло то, что на крышу шасси обрушился шквал осколочных снарядов, которые раздирали кабели управления и врезались в броневые плиты. На шаттл навели торпеды; это вызвало сигналы тревоги на всех постах управления.

— Где эта чертова огневая поддержка... — яростно начал Старый Пес.

Затем экраны обзора в реальном времени вспыхнули желтым светом. Все разом.

Ингвар громко расхохотался. Каллимах всегда был отменным стрелком, но это было уж чересчур — как будто Ультрамарин выпендривался по старой памяти.

«Громовой ястреб» упал в трубу яростного лазерного огня — полую колонну, образовавшуюся в результате точного кругового обстрела из пушек, направленных на планету. Все, что попадало в этот энергетический периметр: снаряды, ракеты, даже корпуса истребителей, — разрывалось на части с точностью промышленного формовочного луча.

Ненадолго укрывшись от бушующего снаружи ада, «Вуоко» с ревом устремился к планете; больше не нужно было совершать маневры уклонения, и благодаря этому можно было разогнаться до полной скорости.

Обстрел длился всего несколько секунд — более длительный огонь мог перегреть батареи даже ударного крейсера, но этого хватило. За несколько мгновений «Громовой ястреб» миновал самую опасную орбитальную зону поражения и резко нырнул во внешнюю тропосферу. Обзорные экраны покраснели, на этот раз — из-за трения, окутавшего несущийся корабль потрескивающим пламенем. «Вуоко» начал рыскать, сбитый с курса внезапным повышением давления, как раз в тот момент, когда лазерные лучи «Стрелы решимости» погасли.

— Переключаюсь на турбины! — крикнул Ёрундур, резко поворачивая рычаг управления и готовясь остановить спуск. — Держитесь, будет тряска!

И их действительно затрясло: «Вуоко» с силой врезался в сгущающуюся атмосферу, словно в твердую землю. Вся конструкция заскрипела, на потолке кабины вспыхнули тревожные руны. Панель лопнула, рассыпав искры по кабине, а в одном из атмосферных двигателей началось возгорание.

— Скитья! — выругался Ёрундур, перекрывая идущие к двигателю топливопроводы и делая резкий крен влево. Подсвеченные огнем облака ударили в нос шаттла, и тот резко задергался. Еще несколько мгновений на экранах реального обзора не было ничего — только грязно-оранжевый туман, пронизанный летящим песком и дрожащими металлическими осколками, наконец «Вуоко» вынырнул с другой стороны, и экипаж впервые увидел Кадию собственными глазами.

Перед ними раскинулась широкая, подернутая дымкой равнина, простирающаяся почти до самого горизонта. Может быть, когда-то поверхность покрывала зелень, но теперь все заволокло пылью — коричнево-серой пеленой, которая клубилась и кипела, словно живая. Армии маршировали на многие мили во всех направлениях.

Целые подразделения мобильной бронетехники с грохотом проносились по пыльным полям, оставляя за собой высокие столбы дыма. В тени обломков изнывала пехота; по отдельности люди казались крошечными точками, но их было так много, что складывалось впечатление, будто сама земля начала плавиться. Над ними и вокруг них на бреющем полете носились атмосферные корабли, в то время как более тяжелые штурмовики зависли у горизонта ровными огневыми линиями, обстреливая расположенные внизу цели.

Вдалеке, в прозрачных сумерках, едва виднелись стоящие по отдельности рукотворные горы, мерцающие слабыми лучами прожекторов и озаряемые вспышками непрерывных, будто барабанный бой, взрывов. Это и были знаменитые касры — огромные города-крепости, которые усеивали всю поверхность планеты; в них обитало подавляющее большинство населения мира. Все, что находилось в пределах видимости, явно подвергалось нападению; это были неподвижные точки в охватывающем континент вихре, который обрушился на Кадию. Длинные трубопроводы и дамбы, соединяющие касры, были центральными точками боев на равнинах, где полки и ордена сражались под обстрелом дальнобойной артиллерии, а их теснили парящие орудийные платформы. Еще дальше высились поистине чудовищные боевые машины — титаны; они маршировали на фоне пылающего горизонта в составе атакующих групп, возвышаясь над всем остальным на поле боя, их огромные корпуса обрамляли вспышки от непрерывных орудийных ударов.

— У меня есть геометка, — мрачно произнес Гуннлаугур. — И нам до того места еще далеко.

Ёрундур опустил «Громовой ястреб» пониже, уходя в сторону от самых ожесточенных боев, и нацелился на гряду выщербленного ветром гранита, тянущуюся на северо-восток. Пока шаттл снижался, шум битвы становился все сильнее, соперничая с оглушительным ревом двигателей, заполнившим кабину пилота.

«Пытаюсь разобраться в тактических данных, — доложил Бальдр по воксу. — Каналы связи перегружены, все приборы работают с задержкой. Ориентирование затруднено».

— Обнаружено наведение орудий, — добавил Ингвар, передавая векторы атаки Ёрундуру. — Наш небольшой спуск кто-то засек.

— А еще мы потеряли лазерную пушку, — сказал Ольгейр. — Сгорела во время снижения.

Ёрундур насмешливо фыркнул, дернул рычаги управления вниз, и «Вуоко» стремительно понесся к земле.

— Обстреляны, наполовину выгорели, оказались в меньшинстве и уже потерялись, — пробормотал он. — Отличное начало.

Практически сразу Космических Волков обстреляли. Бальдр почувствовал удары по нижней части шаттла, где был отсек для экипажа, заставленный перевезенным с галеона оборудованием — грудами перевязанных кабелем и привинченных к полу сенсорных коробов и ящиков с провиантом и боеприпасами, из-за которых в отсеке было тесновато даже для их немногочисленной команды.

Бальдр не обращал внимания на шум снаружи, вместо этого сосредоточившись на тактических экранах и светящихся завитках на них. Сложность представляло не отсутствие сигналов, а их удручающее количество. Каждая линия связи была забита десятком разных каналов, работающих на одной частоте. Время от времени удавалось поймать что-то складное, пока очередная отчаянная вокс-передача не перебивала это сообщение. Некоторые переговоры были имперскими, на множестве диалектов готика и боевых кодов, искаженных расстоянием и помехами, не говоря уж о шифрах. Какие-то передавались противником и звучали как смесь мощного рыка и звериного хрюканья. Когда получалось что-нибудь расслышать, Бальдр тщательно записывал названия полков и их позиции, извлекая из путаных и перемежающихся сводок все, что мог. Хафлои работал за терминалом рядом с ним, раскачиваясь в такт колебаниям шаттла и точно так же пытаясь разобраться в сотнях снимков.

— Это же ни к черту не годится, — буркнул Хафлои, треснув кулаком по корпусу экрана, чтобы настроить изображение.

Но это было не так. Только не для Бальдра. Впервые за целую вечность его разум был ясен. Чем дальше они продвигались по кадианскому ландшафту, несмотря на шквал огня и звуки боя снаружи, тем яснее все становилось. Будто кто-то убрал груз с его плеч. Кровавые видения больше не затуманивали зрение, а мысли не замедлялись из-за постоянных болей в глазах. Бальдр действовал быстрее, чем когда-либо с момента пробуждения на «Хлаупнире», его пальцы были увереннее в работе, а суждения — тверже.

— От Ольгейра по-прежнему ничего, — сказал он, расширяя диапазон действия авгуров и пытаясь зафиксировать хоть что-нибудь стабильное. — Мы можем отклониться от курса на сотни миль.

— Если повезет, — сказал Хафлои.

Однако по мере продвижения общая картина вырисовывалась все подробнее. Зона боевых действий была необозримой, она простиралась далеко по равнинам всего континента. По всем направлениям находились многочисленные касры, хотя основная их масса располагалась вдоль горного хребта. Имперские силы и войска предателей высадились на открытой местности и боролись за преимущество, пытаясь завоевать господство и прорваться к стратегическим сетям касров. Было понятно, что враг все это время одерживал верх, главным образом из-за превосходящей численности — особенно на северо-западе, но по-прежнему велись очень ожесточенные бои. Это была всеохватывающая война — в космосе, на суше, в городах, в пустошах.

Бальдр внимательно изучал гололиты, быстро перебегая глазами по беспорядочным светящимся точкам и векторным индикаторам под непрерывный неразборчивый бубнеж по воксу. На экранах появились узоры — вначале в виде нечетких переплетений, которые позже прояснились. Создавалось впечатление, будто показания сканера дают едва видные, размытые визуальные подсказки, заметные лишь краем глаза и исчезающие, если смотреть на них прямо.

Через некоторое время Хафлои надоело возиться с сенсорами, и он поднялся в командный отсек. Бальдр остался в темноте, погруженный в поиски. «Громовой ястреб» получал все больше повреждений, и ровный гул двигателя сменился более сдавленным и прерывистым. Шаттл качнулся, так что Бальдр едва удержался на стуле, но не оставлял попыток разобраться в показаниях авгура.

Наконец, после долгого, как ему показалось, полета Бальдр почувствовал, что наклон палубы изменился; натужное гудение двигателя свидетельствовало о быстром наборе высоты. Резкий грохот оружейных выстрелов стих, сменившись завываниями ветра. Шаттл накренился, затем развернулся, снова накренился и начал снижение по привычным правилам.

Бальдр поднялся с места, пошатнулся, когда на корабль налетел внезапный порыв ветра, и направился через узкий проход к боковому люку. Когда он добрался, Ёрундур уже посадил «Громовой ястреб» на землю с глухим стуком шасси. Внешние люмены выключили, двигатели заглушили. Даже внутреннее освещение потускнело, окрасив все в тускло-красный цвет. Пока резко остывающий металл лязгал и тикал от напряжения, по связи стаи раздался голос Гуннлаугура:

«На сегодня хватит. Фъольнир, докладывай, что там у тебя».

Бальдр открыл люк. Внутрь ворвался прохладный ночной воздух, пропитанный запахом пролитого топлива и гари. «Громовой ястреб» стоял высоко, на узком выступе восточного склона того самого хребта, который Бальдр разглядел с воздуха. Он спрыгнул с металлической опоры, ботинки захрустели по рыхлой земле. Остальная стая спустилась с корпуса шаттла, исходящего паром. Ёрундур и Ольгейр немедленно принялись за ремонт, открывая панели и копаясь в дымящихся двигательных отсеках. Бальдр повернулся и взглянул на восток.

Они перевалили через гребень, миновали зазубренные пики и с трудом спустились под защиту изломанных вершин. Участок ровной земли, который они нашли, был меньше тридцати ярдов в поперечнике — Ёрундур сотворил маленькое чудо, посадив их здесь. Земля перед ними круто уходила вниз, в скрытые тенью овраги. На землю наползала ночь, хотя под всеохватывающими слоями смога не было видно ни одной звезды, а далекий горизонт освещался вспышками. Звуки войны — грохот минометов, рев двигателей — доносились со всех сторон.

Небо на севере вспыхнуло особенно сильной серией раскатистых взрывов; на краткое время стали видны далекие силуэты касра — совершенно черные конусы на фоне бушующего пламени, а потом их снова поглотила темнота.

Бальдр вдохнул свежий воздух. Несмотря на запахи битвы, в нем было что-то бодрящее. При других обстоятельствах и в другое время этот мир мог бы быть прекрасным — с чистыми ветрами и ледяными вершинами.

— Они со всех сторон, — сказал он, едва Гуннлаугур подошел и встал рядом.

— Бои?

— Да. Я поймал сигналы из южной полярной области, с экватора, с океанов. Они не хотят рисковать.

Гуннлаугур что-то проворчал и угрюмо уставился в освещенную огнями даль.

— Здесь нельзя долго оставаться. Старый Пес снял четыре самолета, но скоро сюда прилетят еще.

— Ради одного-единственного шаттла?

— Ты же сам сказал. Они не хотят рисковать. Нашел что-нибудь, что может пригодиться?

— Не уверен. От кораблей с Ояды никаких сигналов — может, их сбили, а может, и нет. На мгновение мне показалось, что удалось поймать имперскую сводку донесений. Там было о Волках Фенриса на позициях в каком-то из касров. Название я не разобрал — их сотни. Каср Аллок? Каср Ревок? Не знаю. На наши картографические данные нельзя положиться. Но это уже кое-что. Упоминание.

Гуннлаугур кивнул.

— Геометка Ольгейра — на северо-востоке. Туда-то мы и направляемся. Согласен?

— Да. Чем глубже продвигаешься, тем ожесточеннее бои. И Рагнар должен быть там.

— Он бы так и поступил. — Гуннлаугур посмотрел на Бальдра. — Но... ты. У тебя изменился голос.

— Мне по душе здешний воздух.

Гуннлаугур фыркнул:

— По мне, пахнет паршиво.

— Да, паршивенько. Но под всем этим… что ж, в этом мире есть что-то странное.

Как раз на этих словах Бальдра далеко на восточном горизонте разорвалось неимоверное количество боеприпасов, и полыхнуло так, что на краткое время озарилась вторая горная гряда. В одной из чашеобразных долин между горными пиками на мгновение высветилась одинокая тонкая каменная колонна, угловатая, неестественная, обособленная. Ее грани были черными, и она вздымалась в ночь, как гигантская игла.

Гуннлаугур тоже это видел. Он неопределенно хмыкнул:

— До тех пор, пока это будет продолжаться.

Варанги хлопнул Бальдра по руке.

— Но я рад, что это нашло в тебе отклик, брат.

Бальдр еще мгновение смотрел в темноту, туда, где был освещенный огнем обелиск.

— Долго ли Империум удерживал это место? — задумчиво спросил он.

— Может, Ньяль знает, — сказал Гуннлаугур, отворачиваясь, без особого беспокойства в голосе. — Но будем надеяться, ради твоего же блага, что его здесь нет.

— Значит, мы опять выдвигаемся?

— В течение часа. Старому Псу нужно залатать кое-какие повреждения, а потом нам понадобятся координаты.

— Я займусь этим.

Ёрундур сдержал слово — не прошло и часа, как «Вуоко» снова поднялся в воздух, взлетел с узкого «птичьего гнезда», устремился вниз по крутому склону и под углом взмыл вверх. Ярнхаммар двинулись на северо-северо-восток, придерживаясь высокого выступа по левую руку и идя на самой низкой высоте, какую только позволяла местность.

Гуннлаугур остался вторым пилотом, а Старому Псу дали делать то, что у него получалось лучше всего. Это было впечатляющее зрелище — то, как он управлял этим огромным куском металла, и стотонный бронированный боевой шаттл в его руках двигался так же проворно, как конунгур на снегу.

Начался дождь — не обычные осадки, а падающее с небес грязное облако пепла. Ёрундур не включал люмены на «Вуоко», полагаясь на собственное зрение, поэтому впереди стояла сплошная чернота, изредка искаженная серыми крапинками на обзорном экране. Время от времени отдаленный взрыв озарял утесы по обе стороны — ярко-белые очертания отвесных каменных пластов и чахлых сосен, которые уже вымирали из-за отравления атмосферы, и на краткое время становилось видно, как плотно Ёрундур прижимается к горным склонам.

— Мы так долго не протянем, — в конце концов заявил Старый Пес.

— В смысле?

— В полете. — Он внезапно дернул рычаги управления, и шаттл проскочил мимо спрятавшегося в темноте скального выступа, до которого был всего ярд или два. — Здесь мы не попадаем в их поле зрения, а вот выйдем на открытую местность...

— Да понятно. Будем лететь, сколько сможем.

— А потом? Остаток пути — на своих двоих?

— Как получится.

Ёрундур фыркнул.

— По-твоему, это дурацкая охота, — сказал Гуннлаугур.

— Ну, нет. Я просто хочу найти его. Молодого Короля. — Старый Пес мрачно усмехнулся. — Мы всегда были разношерстной стаей дворняг, от которых отказались все остальные. Неплохо бы, чтобы это нам зачлось. Чтобы именно я вытащил его золоченую задницу из огня.

Гуннлаугур рассмеялся:

— Да. Было бы здорово!

На стекло кабины полетело еще больше пепла, оседая на работающих «дворниках» и оставляя длинные серые полосы. Где-то горело что-то большое. Возможно, это пылал весь мир.

— Вот пролетим эти вершины и увидим касры, — сказал Гуннлаугур. — Если они еще держат оборону, можно будет приземлиться и взять планы местности, а уж они нам что-нибудь да расскажут.

Ёрундур взглянул на авгуры дальнего действия: на большинстве экранов мигали руны ошибок.

— Есть вероятность, что карты будут такими же слепыми, как и мы.

Он отрегулировал несколько шкал; на миг на экране возникло несколько изображений — и тут же исчезло.

— Мертвая зона радара перекрывается, какие-то данные — наши, какие-то — их. Орбитальные спутники выведены из строя, миллионы кораблей одновременно входят в варп и выходят из него. Чудо, что мы хоть что-то можем получить. Скоро придется припадать к земле носом. Все сведется к тому, что можно увидеть собственными глазами и потрогать руками…

— Совсем как на льду.

— Только грязнее.

— Если бы время не поджимало...

— Тебе бы понравилось. Да и мне бы тоже.

Гуннлаугур пристально посмотрел на Ёрундура.

— Сначала Фъольнир, теперь ты. Что это с твоим настроем?

Ёрундур рассмеялся — так же мрачно, как и всегда, но с долей веселья:

— Не знаю. Может, всех встряхнул этот чертов щенок. Может, к Гирфалькону возвращается присутствие духа. А может, дело в том, что это конец всего сущего, и мы летим ему навстречу на убитом шаттле, просто чтобы там присутствовать. Забавно же.

Гуннлаугур озадаченно покачал головой:

— Что ж. Рад, что это помогло.

Они летели и летели, всячески стараясь не высовываться, даже когда расщелины и ущелья начали сужаться, а скалы — исчезать за кормой «Вуоко». Небо вдали мало-помалу светлело: брезжил рассвет, серый размытый рассвет. Когда шаттл вышел из-под прикрытия горы, перед ними снова расстилались равнины. Должно быть, когда-то это были сельскохозяйственные угодья — целые мили открытых полей, за которыми ухаживали промышленные культиваторы, но теперь их поглотила пыль, забившая ирригационные каналы и покрывшая руины зданий. Некоторые гигантские трубопроводы уцелели и извивались вдоль транспортных артерий, отбрасывая длинные тени в полумраке.

Местность недолго оставалась пустынной. Уже частично разрушенная укрепленная стена бастиона разделяла тянущиеся с запада на восток пыльные поля, а за ней земля снова поднималась и переходила в скопление террас, тянущихся к группе из трех касров. Ветер разносил по трассам дым от множества пожарищ, клубы копоти и грязи, которыми провонял воздух. Огромные громыхающие колонны бронетранспортеров, крохотные на фоне пейзажа, направлялись на передовую, изрыгая дым из труб, а по бокам от них шагали колонны пехоты. Наступление шло неровно, растянуто, неорганизованно. Одно это выдавало принадлежность бойцов, а множество изодранных знамен с изображениями скелетов и дергающихся тел прогоняло всякие сомнения.

Люди, прихрамывая, пробирались мимо горящих остовов машин, разбомбленных огневых точек и окопов, заваленных обломками. Тяжелая гусеничная бронетехника в сопровождении еще нескольких фаланг пехоты и шагоходов прокладывала себе путь неподалеку — в нескольких милях к северу.

— Постарайся не попасться им на глаза как можно дольше, — сказал Гуннлаугур, внимательно изучая боевые порядки в попытках определить численность войск и рассмотреть, есть ли знаки хаоситских банд и не осталось ли тех, кто оказывает им сопротивление.

Шаттл опустился еще ниже, воспользовавшись тем, что ландшафт стал более пологим, и заскользил вдоль пыльных полей над примятыми колосьями, чуть ли не задевая их стебли вынесенными деталями.

Они приблизились к главному касру; первые лучи солнца освещали его высокие стены. Город-крепость был таким же огромным, как и остальные: колоссальное нагромождение камнебетонных башен и переплетающихся подпорных стен, предназначенных исключительно для обороны, усеянное артиллерийскими расчетами, в слабых отблесках активных пустотных щитов. Края крепости были охвачены красноватым, будто от тлеющих углей, пламенем, из-за чего казалось, будто земля раскалена до состояния лавы. Оборонительные лазеры и установленные на стенах пушки отбивали устойчивый ритм сопротивления, тщательно рассчитанный по времени и хорошо срежиссированный. Значит, что-то в этом городе еще функционировало, какой бы безнадежной ни была ситуация на нижних уровнях.

Небо перед Космическими Волками начали заполнять колонны транспортников, доставляющих технику на фронт; их сопровождали парящие в воздухе эскадрильи орнитоптеров и шаттлов.

Облака над касром пронизывали вспышки и взрывы — то шли воздушные бои. Группа истребителей-бомбардировщиков пронеслась мимо «Вуоко» так близко, что их зафиксировали тактические навигаторы «Громового ястреба», но летчики, похоже, не обратили на них внимания, спеша к осажденному касру; машины оставляли за собой полосы густого смога, почти такого же плотного, как их же хвосты.

— Скоро придется свернуть на север, варанги, — предупредил Ёрундур, когда равнины под днищем пропали, а худшие признаки сражения стали исчезать из поля зрения сканера. — На картолитах помечен транзитный путь от этой линии касров в глубь. Его точно будут атаковать, и никуда не денешься.

— Понял. — Гуннлаугур переключился на канал связи стаи. — Тяжелая Рука, приготовься.

— Как всегда, — ответил Ольгейр с места стрелка, протягивая руку, чтобы активировать питание боевой пушки.

Когда каср остался далеко на западе, Ёрундур слегка накренил шаттл и заложил вираж, описав широкую петлю и опустив законцовки левых крыльев. Он увеличил скорость, постепенно выжимая ее на максимум, все время скользя на минимальной высоте — настолько низко, насколько только осмеливался.

Ландшафт становился все более диким и суровым — обезображенный стихиями и перерытый войной. На этих равнинах никогда не росло ничего полезного, и зазубренные выступы голых скал соперничали с покрытыми коркой грязи зарослями, жилистыми и твердокаменными. Высота над уровнем моря снова начала снижаться, медленно, но верно приближаясь к чему-то вроде широкого речного бассейна.

Стоило только Ёрундуру завершить корректировку курса, зазвучали первые сигналы тревоги.

— Черт, — сказал он, вводя новые команды и увеличивая четкость линз. — Нас засекли.

Из навигационной станции донесся голос Ингвара:

— Три сигнала, идут по нашему курсу, класс «шаттл».

Гуннлаугур взглянул на показания приборов.

— «Грозовые орлы», — пробормотал варанги.

— Да, схемы совпадают. Идут по нашему следу.

Ёрундур сохранил курс и скорость, немного увеличив нагрузку на двигатель, но разрыв между ними и преследователями начал быстро сокращаться. Каждый аппарат имел одинаковую максимальную скорость, но «Вуоко» получил повреждения при снижении, и двигатели все еще работали не на полную мощность.

— Несколько минут, и они будут над нами, — сказал Старый Пес.

— Тогда выбирай момент, — ответил Гуннлаугур.

Еще несколько напряженных мгновений Ёрундур держал курс строго на север, с гулом проносясь над пустынной местностью. Три точки на сканере подползали все ближе и ближе, увеличивая скорость настолько же, насколько и они, сохраняя плотный строй.

Едва враги подошли на расстояние пушечного выстрела, Ёрундур нажал на пневматические тормоза и потянул рычаги управления вверх. Шаттл накренился, нос задрался вверх, и Ёрундур снова выжал мощность двигателей до максимума; «Вуоко» взмыл вверх, резко развернулся и навел боевую пушку на приближающиеся «Грозовые орлы».

Шаттлы, окрашенные в зловещий красный с черным, испещренные нечестивыми символами, шипами и полуорганическими наростами на шасси, мгновенно разорвали строй и разошлись веером в трех направлениях; их двигатели загудели, изрыгая ядовитый дым.

Выстрелом из боевой пушки Ольгейр почти начисто снес заднюю часть ведущего «Грозового орла» и открыл огонь из оставшейся лазерной пушки. Ёрундур устремился за добычей по спирали. Первые несколько лазерных залпов прошли мимо, но Ёрундур предвидел, что вражеский пилот нанесет ответный удар, и ушел в пике, на долю секунды предоставив Ольгейру идеальную мишень. Тот не упустил такой шанс и послал шквал яростных лазерных разрядов в кабину меньшего шаттла, продырявив металл и разнеся бронестекло в облако окровавленных осколков.

С врагом было покончено, хотя к тому времени двое других нападавших успели развернулся и пустить в ход оружие.

Тяжелые болтеры одновременно открыли огонь, выпуская масс-реактивные снаряды в четырех направлениях. Ёрундур ушел в резкий крен, но ему не удалось уклониться от всех ударов: правый отсек экипажа изуродовало длинной очередью искр и осколков, пластины вдавило, смяло и разорвало.

— Скитья! — Йорундур выругался, снова отключил двигатель, сбрасывая высоту, и развернулся, чтобы Ольгейру было во что прицелиться.

Пилоты «Грозовых орлов» были начеку, используя превосходную маневренность своих машин, чтобы уклоняться от лазерных выстрелов и одновременно обстреливать «Вуоко» из болтеров. Один из противников выпустил россыпь ракет, которые просвистели совсем рядом — лишь благодаря отчаянному рывку Ёрундура одна не попала прямо в отсек экипажа.

Бальдр и Хафлои, заняв места у тяжелых болтеров «Громового ястреба», вели свободный огонь, поворачивая стволы, чтобы прицелиться в приближающиеся шаттлы. Все трое мчались на север над пустынным ландшафтом, ныряя и вращаясь, пока стены долины становились все ниже.

Внизу поблескивала серебристо-серая гладь большой реки, зажатой меж камнебетонными насыпями, шириной примерно полмили от берега до берега; река теперь превратилась в месиво из нефтяных пятен и тлеющих обломков.

— Имперские позиции в двух милях к востоку, — доложил Ингвар. — Доберемся до них, может, нам дадут какое-никакое укрытие.

Ёрундур направил «Вуоко» вниз, к окутанной туманом водной поверхности, и с невероятной скоростью помчался над ней; следом с глухим стуком неслись огненные струи, и он развернулся к северному берегу, наклонив машину, чтобы дать Ольгейру еще один выстрел. Лазерная пушка сработала, почти навылет пронзив ближайший из двух шаттлов, но сбить его не получилось.

— Не сдаются... — пробормотал Гуннлаугур, пытаясь разглядеть сквозь плывущие облака, что впереди.

Ёрундур увеличил скорость по прямой, вынырнув из клубящегося тумана, — перед ними открылся длинный мост через реку.

Он был низким, широким и массивным — восемь автомобильных полос и встроенных железнодорожных путей, вдоль которых располагались артиллерийские башни и монументальные оборонительные бастионы. Оба конца моста упирались в разросшиеся здания, нефтеперерабатывающие заводы, речные доки и промышленные комплексы. Северный берег пострадал, но казался относительно целым, зато южный представлял собой горящие руины. Артиллерийские залпы и минометный огонь метались от одного берега к другому, и вспышки от ударов тускло отражались в медленно текущей воде.

Как только мост оказался в поле зрения, «Грозовые орлы» зашли с флангов, обрушив на них шквал болт-снарядов.

Ёрундур немедленно набрал высоту, но несколько снарядов попали под кабину пилота, выведя из строя стабилизатор и ненадолго отправив «Громовой ястреб» кувырком к воде. Ёрундуру с трудом удалось выровнять машину, и он, не переставая мчать в сторону моста, резко перевернул «Вуоко» днищем вверх, направив крыло с лазерной пушкой прямо на траекторию «Грозового орла».

Ольгейр выстрелил, на этот раз попав точно в цель, и поток болтов пробил хвост вражеского шаттла насквозь; тот закувыркался в воздухе. Потеряв управление, «Грозовой орел» понесся прямиком к земле и врезался в одну из опор моста, взорвавшись в облаке воспламенившегося авиационного топлива.

Но оставался еще один противник. Быстро приблизившись, он снова выпустил ракету, и на таком расстоянии промахнуться было невозможно. Ракета попала прямо в задние двигатели, вырвав турбину из корпуса и разбив всю хвостовую часть «Вуоко».

Шаттл накренился, два оставшихся двигателя взвыли, и машина ушла в бешеный крен, едва не перевернувшись и не врезавшись в северную насыпь.

— Глаза Хель! — выругался Ёрундур, до предела потянув рычаг на себя и изо всех сил пытаясь остановить падение. Пушки на мосту развернулись и нацелились на оставшегося «Грозового орла», сбив его с неба совместным огнем; обломки шаттла разлетелись по всей проезжей части, взламывая асфальт.

Однако «Вуоко», по-прежнему неуправляемый, неистово крутился вокруг своей оси, поврежденные двигатели работали с перебоями. Перегрузки в кабине стали сокрушительными, экипаж вылетел из своих кресел. Гуннлаугур, крепко сжимая подлокотники трона, успел заметить мелькнувший край моста — и речная гладь устремилась им навстречу.

— Держитесь! — проревел он как раз в тот момент, когда сигнал тревоги на шаттле достиг пика громкости. Ёрундур попытался поднять машину, но инерция была слишком велика. Панель вылетела, заполнив кабину густым черным дымом.

Удар! «Громовой ястреб» врезался бортом в колонну моста, корпус треснул посередине, машину отбросило в воду, и вязкие, переполненные обломками волны вышли из берегов. На краткий миг двигатели точно взбесились, взбивая жидкую смесь в пену, а потом их воздухозаборники засорились, и турбины окончательно отказали.

К тому времени Волки уже зашевелились, освобождаясь от страховочных ремней и изо всех сил молотя ногами по быстро уходящему под воду корпусу. Гуннлаугур нажал на кнопку аварийного открывания дверей, и все рабочие замки и люки открылись, подняв облако пузырьков. Стая вывалилась из шаттла, отталкиваясь от быстро тонущего шасси, как от платформы, и подтянулась наружу, пока их не утащило вниз, к руслу реки.

Ингвару удалось ухватиться за опору моста и выбраться из бурлящей жижи. Он схватил Ольгейра за руку, и оба космодесантника вскарабкались на выступ, все в масле и тине. Хафлои и Бальдра унесло вниз по течению, тяжелые доспехи прижали их к илистому дну, и им пришлось выбираться на своих двоих. Последними были Ёрундур и Гуннлаугур, застрявшие в кабине; наконец та развалилась, и они выбрались наверх по грязи и песку, словно кошмары из фенрисийских глубин. Пошатываясь, по пояс в бурлящей маслянистой воде, они подошли к краю насыпи, и над ними навис мост, темный на фоне серо-стального неба. С верхних уровней доносились рев двигателей и орудийная стрельба, им вторил непрекращающийся огонь из пушек, установленных по краям проезжей части.

Ёрундур обернулся, уставившись на обломки «Громового ястреба». Будь он без шлема, выражение лица у него наверняка оказалось бы растерянным. На какое-то время Старый Пес потерял дар речи — просто вытянул пустую руку, будто мог каким-то образом поднять шаттл на поверхность. Наконец он бессильно опустил руку и покачал головой.

— Эх, — пробормотал он. — Значит, так тому и быть.

Ингвар не пытался подбодрить его. Он знал, что подходящих слов просто не найти. Ёрундур и так скоро найдет выход своему гневу, и если сказать ему что-то до этого момента, то Старый Пес только еще больше рассердится.

Он чувствовал, как горячая кровь заливает внутреннюю часть шлема и как сильно ноют ребра. Космодесантник поднялся, по-прежнему по колено в воде, и огляделся вокруг. «Громовой ястреб» упал как раз в тени моста. В этом месте вода не должна быть глубже десяти футов, так что им, скорее всего, удастся спасти бóльшую часть снаряжения, оружие и кое-какие припасы. Хотя шаттл по-прежнему оставался крупной потерей. Они лишились возможности быстро передвигаться, а до найденной Ольгейром точки предстоял долгий путь. Может, попытка преодолеть хоть какое-то расстояние по воздуху и была безрассудной затеей с самого начала, но гибель «Вуоко» все равно осложнила ситуацию.

Терпение лопнуло. Ингвар хотел этого больше, чем кто бы то ни было, и теперь, когда охота началась, он стремился довести ее до конца. Каждая неудача, каждая задержка уменьшали шансы на успех.

Он поднял голову. Впереди показался заиленный галечный пляж, омываемый темной водой, за ним — высокая насыпь, испещренная пулевыми отверстиями. Навстречу космодесантнику уже спускались солдаты, все — в серо-зеленой форме Кадианской регулярной армии. За их спинами возвышался ряд укрепленных позиций, а еще дальше виднелись высокие стены промышленных зданий, постепенно становившиеся бледно-серыми по мере того, как солнце пробивалось все выше по затянутому тучами небу.

Ингвар стряхнул ил с доспехов и зашагал по отступающей воде. Шедшая первой из кадианцев сотворила знамение аквилы, бросила короткий взгляд на место крушения шаттла и представилась:

— Лейтенант Элис Мордова, — сказала она отрывисто и немного устало. — Помощь нужна?

Ингвар привык к тому, что его присутствие ошеломляет людей. Возможно, выбираясь из реки, потрепанные и в редких водорослях, они уже не источали такую ауру. Но, скорее, дело было просто в кадианцах — воинственном народе, сражающемся за собственный мир: они повидали слишком много, чтобы так просто испугаться.

— Ингвар с Фенриса, — ответил он, тоже осенив себя аквилой. — Что это за место?

— Девятый переход, — сказала она. — На пути из низин во Внутреннюю Корону через Намуву. Вы выбрали удачное время для прибытия, повелитель.

— Сколько времени вы здесь?

— Шесть недель.

— И вы так долго сражались?

— Да, все время.

— Покажи.

К этому времени остальная часть стаи вышла с подветренной стороны моста. Гуннлаугур и Ёрундур держались поодаль, оживленно споря о чем-то — вероятно, что еще можно спасти. Хафлои казался слегка пришибленным, будто ему сильно досталось при падении. Ольгейр и Бальдр, похоже, не пострадали.

Ингвар шагал за Мордовой — она вела их вверх по крутым пластбетонным ступеням, вмонтированным в стену набережной. Наконец они дошли до «вороньего гнезда» — форпоста, заставленного мешками с песком, из которых торчали зенитные установки. Оттуда уровень земли круто поднимался в сторону от реки, пока они не оказались на широкой набережной, протянувшейся на несколько миль вдоль северного берега. В обычное время здесь было пустынное и продуваемое всеми ветрами место, где можно прогуляться после смены на фабрике или устроить парад в честь Сангвиналы, но сейчас оно было забито людьми. Из бронеплит и шлакоблоков здесь выстроили импровизированный городок с медицинскими подразделениями, столовыми, оружейными складами — всем необходимым для армии в полевых условиях. За ними высились более прочные стены многочисленных мануфактур, а на их продырявленных крышах сидели снайперы и расчеты с переносными авгурами.

— У нас приказ удерживать мост, — сказала Мордова. — Мы занимали оба берега до тех пор, пока несколько дней назад они не захватили южную сторону вплоть до переправы.

— Кто «они»?

Мордова криво усмехнулась за козырьком шлема.

— Хотите, чтобы я их перечислила поименно? На этой неделе каких только бездушных сволочей тут не было. Они нападали на нас трижды. И с каждым разом заходили все дальше.

Они поднялись по другой лестнице; та привела к месту, где мост соединялся с насыпью. Большинство кадианцев расположились на переходе — обширной площадке шириной более пятидесяти ярдов, где многополосное шоссе пересекалось с транспортными путями к северной части поселения. Теперь этот некогда оживленный переход был весь перекопан и укреплен длинными рядами тяжелых камнебетонных заграждений и дотов, прикрываемых заранее подготовленными орудийными башнями и стационарными артиллерийскими позициями. Танки — их было более двадцати — стояли в закутках между грудами мешков с песком, их длинные стволы были направлены на пустую переправу. Пехотные отделения, разместившиеся в укрытиях, насчитывали, должно быть, несколько сотен человек, и Ингвар видел ожидающих на улицах неподалеку «Часовых» с развернутыми бронетранспортерами, готовых при необходимости двинуться вперед.

С высокой стены, обращенной к переправе, свисали три знамени, все простреленные и изорванные в клочья: имперский двуглавый орел, штандарт Кадии цвета слоновой кости с черепом на синем фоне и черно-фиолетовый крест с мертвой головой в центре — знак полка, расквартированного на Девятой переправе.

Мордова отвела Ингвара к своему начальству, полковнику по имени Ириса Борш; ему, по-видимому, было около тридцати, но выглядел он намного старше. Форма у полковника была грязной, но доспехи и оружие — в хорошем состоянии, как и у его людей.

— Повелитель, — сказал полковник, когда Ингвар нырнул под притолоку у входа в дот. Все младшие по званию в этом тесном помещении отвесили Космическому Волку старательный, хотя и не очень низкий, поклон. — Мы видели, как загорелся ваш транспорт. Вам что-нибудь нужно?

— Ваш лейтенант уже предложил, — ответил Ингвар. — Что у вас по обстановке?

Офицеры стояли вокруг длинного стола, заваленного картами и инфопланшетами. У дальней стены стояло несколько видавших виды когитаторов, проекторов и комм-боксов, подсоединенных к разъемам питания переплетением толстых кабелей. Люмены мигали, и внутри стоял холод.

— Это последняя переправа в секторе, который мы продолжаем удерживать, — сказал Борш. — К северу отсюда противнику удалось перебросить три дивизии вглубь, но это большой крюк в обход. Так что они норовят захватить и эту переправу. Мы хорошо удерживали оба берега. До тех пор, пока не пришли те… типы.

— Астартес-еретики, — предложила полковой комиссар, ширококостная женщина с бледным лицом. — Полагаю, это будет правильным термином.

Борш неприязненно покосился на нее.

— Да хоть черт в ступе. Их не так-то просто уложить. К нам должно было подойти подкрепление — массивное подкрепление, так как я предполагаю, что это место является приоритетным для командования сектора, но прошло уже две недели, и дело не сдвинулось. Вот что у нас по обстановке.

Пока полковник говорил, в дот пробрался Ольгейр; чтобы войти, ему пришлось пригнуться. Ингвар взглянул на него и передал по воксу вопрос.

«Раскалыватель Черепов вытаскивает кое-какие пожитки, — ответил Ольгейр по каналу стаи. — Но шаттл не вернуть».

— Мы должны были встретиться с нашими, — сказал Ингвар Боршу. — Но у нас вышли из строя авгуры, чуть только мы вошли в атмосферу. У вас есть какие-нибудь сведения о действиях Адептус Астартес к северу отсюда? Волков Фенриса? Или наших вспомогательных полков с Ояды?

Борш наклонился к офицеру связи, которая покачала головой, а затем принялась рыться в кипе справочников кодов и списков приказов.

— Можно проверить, — с сомнением сказал полковник. — Но на это потребуется время.

Едва эти слова слетели с его губ, далеко на юге раздался отдаленный грохот. С крыши дота упало несколько струек пыли, и на одном из когитаторов замигали предупреждающие руны. Тут же включилась вокс-связь, двое гвардейцев отдали честь и взбежали по лестнице к выходу.

— И теперь они пытаются снова, — сказал Ингвар, чувствуя, как в нем вновь просыпается извечное нетерпение. Он отправил срочное сообщение Гуннлаугуру, затем достал силовой меч. — Думаю, это значит, что на какое-то время мы здесь задержимся.

Они с завываниями бросились в атаку, натыкаясь друг на друга, — подонки и фанатики; их гнали в авангарде, чтобы прикрыть основные силы от лазерного огня и вынудить защитников растратить ценный боезапас.

К тому времени серое солнце уже полностью взошло и осветило сборище плохо экипированных культистов; открытые участки кожи у них были проколоты и растянуты, а покрытые татуировками лица — сшиты наподобие гобеленов из сырой румяной плоти. Тысячи ополоумевших людей растянулись, размахивая руками и ногами, по всей ширине транспортного коридора. Кое у кого из оружия были только гаечные ключи и молотки. Они орали, запрокидывая безволосые головы, и бесновато блажили, выкрикивая что-то на языках, которых не знали, пока темный шепот нечистых пастей не научил их.

Казалось, от их слов сотрясается сам воздух, уплотняясь по мере того, как сквозь него пробегают культисты, от чего по всему их безалаберному наступлению проходила дрожь, словно от какого-то теплового прилива.

Кадианцы были хорошо обучены: они привыкли справляться с волнами подобных атак и не стали тратить боеприпасы попусту. Танки подпустили толпу поближе — и открыли по передним рядам огонь шрапнельными снарядами. При взрыве они учиняли чудовищную бойню: культисты падали целыми рядами, утягивая за собой стоящих рядом. Это затормозило наступление, но ненадолго: вскоре бешеный напор тел позади растоптал умирающих и продолжал бесчинствовать.

Танки стреляли еще трижды, каждый раз вызывая такой же хаос, и каждый раз им удавалось просто отсеять самых безрассудных и неудачливых — и не более. Все это время кадианская пехота выжидала за баррикадами, положив лазганы на мешки с песком, держа пальцы на спусковых крючках и ожидая приказа. Поднялась пыль, окутывая наступающих, словно союзная армия призраков. Стало трудно что-либо разглядеть за первыми несколькими рядами приближающейся орды, но время от времени в центре этой гигантской массы мелькали более крупные и медлительные силуэты, которые со зловещей уверенностью бежали среди дикой толпы рабов.

Наконец, поступила команда, и солдаты, как один, открыли огонь, заливая мост прицельными неоново-белыми лазерными разрядами. Интенсивность и скорость стрельбы были образцовыми: культисты падали и падали на землю с простреленной грудью или оторванными конечностями. Еще ближе — и к бойне присоединились тяжелые снаряды; их выпускали артиллерийские команды, работающие с установленными на треногах пушками, которые стреляли с помощью вращательного механизма. Еще ближе — и высоко над головами культистов взмыли крак-гранаты, срабатывающие при касании: они проделывали новые прорехи в волне, устремившейся на защитников, разбрызгивая кровь и разбрасывая куски брони по асфальту, и без того усыпанному щебнем.

Гуннлаугур слышал все. Как и остальные члены стаи. Но никто не видел, как все происходило. С их наблюдательных позиций вряд ли удалось бы разглядеть что бы то ни было: космодесантники висели под основным уровнем моста, обхватив руками и ногами перекрещивающиеся стальные опоры и ожидая, когда топот сапог над головой возвестит о том, что авангард атаки прошел мимо. Космические Волки засели с обеих сторон моста: Гуннлаугур, Бальдр и Ёрундур слева, а Ингвар, Ольгейр и Хафлои — справа; стая укрылась среди металлических ферм, поддерживающих тяжелые камнебетонные блоки.

Гуннлаугур отключил слуховые усилители шлема, прислонил голову к стальным балкам моста так, чтобы отзвуки проходили сквозь керамит, и прислушался.

Ритм был беспорядочным, рассеянным, не скоординированным; его нарушали атаки защитников ярдах в четырехстах от перехода.

Он крепче вцепился в металл. То, что им пришлось отложить продвижение на север, раздражало и могло стать опасным, но на самом деле выбора-то и не было: Гуннлаугур не хотел, чтобы «Вуоко» захватили до того, как они смогут все очистить, а защитники заслуживали шанса отстоять свои позиции. Кроме того, Ёрундур после уничтожения своего любимого шаттла пребывал в опасном настроении, и возможность хотя бы частично выплеснуть ярость дорогого стоила.

Тем не менее, Раскалыватель Черепов мог бы приказать стае продолжить продвижение к цели. Космические Волки могли бы реквизировать транспортное средство у кадианцев и предоставить его имперским войскам; несомненно, это сэкономило бы время и, безусловно, свело бы к минимуму риск. Было бы это решение правильным? Скорее всего, но еще оно определенно было бы подлым и малодушным. Они и так прошли мимо слишком многих мест в борьбе за скорость и всегда знали, что на каком-то этапе им придется вступить в схватку. И это место было самым подходящим, чтобы начать.

«Упомяни Русса — и увидишь, как они улыбаются», — говорил Ингвар. Было бы неплохо при случае доказать это.

Внезапно звук шагов стал другим — медленнее, тяжелее, так что конструкция моста прогнулась.

— Пошли, — передал Гуннлаугур по воксу и пришел в движение.

Стая среагировала мгновенно: они запрыгивали вверх, разворачивались, перелезая и перепрыгивая через перила, активировали клинки и подавали патроны в патронники болтеров. Волки ворвались прямиком в гущу культистов, находясь вне досягаемости непрекращающегося орудийного огня защитников, зато достаточно близко к авангарду нападающих, чтобы ослабить натиск толпы. Ольгейр открыл огонь из Сигрун, расчищая перед собой кровавую полосу и разбрасывая во все стороны изувеченные тела. Бальдр, Хафлои и Ёрундур тоже открыли стрельбу из болтеров, пробивая проходы в толпе. Ингвар присоединился к остальным со своим силовым мечом, потрескивающим в бледном сиянии. Гуннлаугур зажег энергетические дуги громового молота и тоже вступил в бой — сбросил сразу двоих предателей с края моста и тут же нанес очередной удар.

Атака вызвала панику среди культистов, которые подняли вопли ужаса на фоне безумия, но Волки поджидали не их. Прямо перед ними неуклонно продвигались сквозь живой щит рядовых бойцов настоящие цели — пятеро еретиков-астартес в цветах кровавой бронзы, гиганты, погрязшие в древней порче; их доспехи покрывали пятна и волдыри, оружие рычало, а порченые шлемы сияли потусторонним светом. Их броня была вся в трещинах и грязи, но под всей этой запекшейся слизью и нечистотами с трудом проглядывалась темно-малиновая краска, сколотая и ободранная до керамита; ее изукрасили медью и золотом и увешали лязгающими петлями из выбеленных черепов. Они что-то выкрикивали, но слов было не разобрать — просто звериный лай вперемешку со слюнявым хрюканьем, насмешка над человечностью, которой они обладали в другой эпохе.

Едва появились Волки, хрюканье сменилось ревом удовольствия: воины Пожирателей Миров замахали цепными мечами, выхватывая демонические клинки и понуждая своих приспешников вступить в бой. Бронированные сапоги взламывали асфальт, от усиленных вокс-ударов сотрясался воздух, а незащищенные барабанные перепонки лопались. Никто из пятерки не пользовался оружием дальнего боя, предпочитая пару клинков с тупыми краями, уже скользких от запекшейся крови. Астартес-еретики, когда того хотели, двигались невероятно быстро, словно неудержимые джаггернауты, но эта чванливая мощь сочеталась с грубой боевой хитростью — инстинктивное восприятие окружения, отточенное многими смертными жизнями, проведенными в бесконечных сражениях.

Космические Волки разрядили в них полные магазины; Ольгейр сумел превратить одного из еретиков в фарш своим тяжелым болтером, и вот расстояние между ними сократилось до нуля. Теперь бой перетек в рукопашную схватку на клинках. Гуннлаугур с хрустом всадил Скулбротсйор во вращающийся цепной клинок их чемпиона — колоссального монстра с изогнутыми рогами над медным шлемом. Пожиратели Миров и Космические Волки набросились друг на друга, дробя и круша, разрывая окружающие их участки моста и отбрасывая в стороны изувеченные тела культистов, втянутых в кровавую резню. Гуннлаугур обрушил молот — еще и еще раз, разрушительный заряд бойка отразился от клинка противника, и энергетическое поле оружия взорвалось. Раскалыватель Черепов слышал, как где-то совсем рядом гремит тяжелый болтер Ольгейра, и краем глаза заметил, как с единственным разъяренным противником сражаются в тандеме Бальдр и Ингвар, а вокруг неистово разлетаются комья энергии, когда удары достигают цели.

Теперь, когда предатели были так близко, Гуннлаугур не чувствовал ничего, кроме запаха врага — жженого металла, медного смрада, порченого дыхания, воняющего смертью, душка их стимуляторов, забивающего ноздри. Пожиратели Миров ревели, как взбесившиеся звери, их ор вырывался из глоток, переполненных кислотной слюной. Их сила была феноменальной, их мускулы — увеличены и искажены порчей, от которой кричала сама броня, а разбитые лица подмигивали и сверкали в остатках отражающей краски. Не было ни обмана, ни коварных иллюзий. Лишь неприкрытая агрессия, усиленная и раздутая, заключенная в телах, превращенных в священное оружие для бога необузданного гнева.

Гуннлаугур увидел, как ревущий Хафлои, размахивая клинками, ринулся в самую гущу боя, его юношеский пыл соответствовал суровости окружающих Серых Охотников. Теперь у стаи было численное превосходство — преимущество, которое должно было оказаться решающим с учетом того, что они напали из засады, но вдруг впереди послышался крик, полный отвращения и боли, более резкий, чем у любого другого в стае.

— Старый Пес! — вскричал Гуннлаугур, бросаясь вперед, и вбил молот прямиком в незащищенный горжет чемпиона Пожирателей Миров. Плазменная вспышка, взрыв, — шлем сорвало с крепления, и огромное тело рухнуло на землю в луже кипящей крови. Труп не успел с глухим стуком упасть на асфальт, а Гуннлаугур уже перепрыгнул через него, прорываясь сквозь колышущуюся толпу культистов. Ингвар тоже вырвался из схватки и бросился сквозь еретиков туда, откуда донесся крик.

Ведомый гневом, Ёрундур слишком сильно углубился во вражеские позиции, забыв об осторожности. Гуннлаугур добрался до брата лишь затем, чтобы увидеть, как предатель вонзает пару силовых клинков в грудь старого воина; оба острия вышли из спины, как раз под лопатками. Ёрундур взревел от боли, из разбитого шлема внезапно хлынула кровь, заглушая крики. Еретик вытащил клинки, и безжизненное тело Ёрундура рухнуло на палубу, безвольно раскинув руки поверх груды других мертвецов.

Гуннлаугур закричал от дикой ярости, всем телом рванувшись предателю наперерез. Он ударил раз, другой, нанося молниеносные удары молотом, в которые вложил всю свою силу. Пожиратель Миров потерял равновесие и попытался парировать, но ему уже раздробило оба предплечья. Толчком плеча Гуннлаугур отбросил еретика-астартес назад, занес громовой молот и с силой опустил вниз; рычащий боек врезался в шлем предателя и вонзился глубоко в грудь.

Ингвар присоединился к нему; он рубился с неистовством берсерка, нанося удары так, словно хотел разнести в щепки весь мост. Гуннлаугур услышал брань Ольгейра, за которой последовал оглушительный залп из Сигрун; очередь из тяжелого болтера выкосила всех культистов на несколько ярдов вокруг. Бальдр и Хафлои продолжали вести бой; поодиночке они прикончили двух оставшихся Пожирателей Миров, но сейчас у Гуннлаугура перед глазами было лишь изуродованное тело Ёрундура, изломанное, как «Вуоко», которое могли растоптать в рукопашной схватке и потерять в надвигающемся потоке битвы.

С раскрытым ртом он ринулся на врагов перед собой, кромсая, отбрасывая назад, раскидывая изувеченные трупы во все стороны. Гуннлаугур с Ингваром прорубили залитый кровью коридор прямо в сердце орды, Ольгейр прикрывал их бушующим огнем из тяжелого болтера. Все, чего в тот момент хотел Раскалыватель Черепов, — найти побольше таких, как они, рабов Темных Богов, больше вероломных членов Старых легионов, воинов, на которых он мог бы обрушить ярость и погасить ее их смертью. Они должны были быть где-то в этой толпе — может, несколько, а может, и несколько десятков, и доведись Гуннлаугуру прокладывать себе путь через всех до единого погруженных во тьму смертных, чтобы добраться до них, он бы это сделал.

Должно быть, обезумевшие и неудержимые Космические Волки прорвались к самому центру моста, истребляя целые массы, и тут протрубили боевые рога. Даже сквозь крики и гул битвы, даже сквозь непрерывный грохот кадианских орудий эти колоссальные вокс-излучатели гудели так, что в окнах зданий на обоих берегах вылетали последние стекла.

Гуннлаугур опомнился от неистовства и поднял голову. Вверх по реке шагал титан; вода бурлила у его колен, из труб валил черный смог, орудия медленно поворачивались в сторону южного берега. Он был имперским, класса «Налетчик», и возвышался над окружающими зданиями. Боевые штандарты тяжело раскачивались, когда могучие поршневые конечности пробирались сквозь грязный прибой. С южного берега, почти с таким же шумом, прибыла группа сопровождения из «Гончих» в таких же золотисто-синих цветах. Судя по знакам отличия, титаны принадлежали к Легио Грифоникус — древнему и славному имперскому ордену. Можно было разглядеть характерные шлемы скитариев из пехотных подразделений поддержки: они наступали у ног богомашин, пробираясь сквозь руины на берегу, неуклонно продвигаясь к тому месту, где мост выходил на сушу.

В конце концов, этого оказалось достаточно, чтобы сломить решимость врага, и неуверенное наступление превратилось в отчаянное бегство. Культисты пытались выкарабкаться, убежать, врезались друг в друга, неистово стремясь удрать обратно к развалинам зданий и прорваться на запад, подальше от наступающих титанов.

«Гончие» быстро приближались, их мегаболтеры взвыли, готовясь открыть огонь. «Налетчик» направил колоссальный гатлинг-бластер на руины, и стволы с громким лязгом приготовились к стрельбе.

Гуннлаугур услышал радостные крики с северного берега, а за ними началась безудержная пальба из кадианских орудий. Он понял, что теперь при желании стая может перейти в наступление. Под прикрытием орудий титанов Космические Волки могли вонзиться в отступающего врага, как кинжал — в масло, выслеживая в самом сердце толпы истинных воинов — тех, кого Раскалыватель Черепов так страстно жаждал уничтожить. Остальные космодесантники, пылая местью, уже начали действовать, кромсая бегущих культистов.

— Стойте! — взревел Гуннлаугур, высоко поднимая громовой молот и увеличивая мощь энергетического поля, так что оружие вспыхнуло.

Они повернулись к нему один за другим: сначала Ингвар и Ольгейр, затем — Бальдр и, наконец, щенок.

Гуннлаугур чувствовал себя жалким, словно огонь в его крови обратился в свинец, отягощая воина. Пока он говорил, богомашины разрядили орудия, превратив южный берег в огненные шары абсолютного разрушения.

— Достаточно, — прорычал Гуннлаугур , выключая разрушительное поле Скулбротсйора.

Он тяжело повернулся и зашагал обратно к тому месту, где лежало тело Старого Пса; настроение у него было мрачнее туч, сгущающихся над развалинами.

Силы богомашин не стали медлить. Они устремились вдоль южного берега, оттесняя врага на запад, преследуя его и не давая передышки. «Налетчик» забрался на берег, вскарабкавшись на насыпь и окончательно разрушив то, что осталось от зданий за ней. В сопровождении «Гончих» он двинулся на запад, не переставая гудеть; его массивные лапы дробили щебень, а руки-орудия вращались.

Посланник Легио пересек мост — поговорить с защитниками и передать депеши от командования сектора, а потом поспешил обратно к скитариям. Существо в мантии даже не взглянуло на Космических Волков, проходя мимо; его металлическую голову покрывал малиновый капюшон. Посланник удалился, последний транспорт Механикус с грохотом двинулся на запад, и все вокруг погрузилось в жуткую тишину, висящую в облаках пыли; на камнебетоне стыла кровь убитых.

Ингвар старался не встречаться взглядом с Гуннлаугуром. Ему не хотелось встречаться взглядом ни с кем из стаи. Как только битва утихла, Волчьи Гвардейцы отправились к Ёрундуру, чтобы забрать все, что удастся спасти — оружие, шлем, руны и тотемы, которые можно забрать на Фенрис. Ольгейр и Бальдр остались с ним. Они перенесли тело обратно на северный берег, хотя никто не знал, что с ним делать. Брать его с собой было нецелесообразно, а оставить Ёрундура гнить, не собрав священное геносемя, — невозможно.

Хафлои просто стоял там, где сражался, и смотрел туда, где лежал Ёрундур; с клинков щенка по-прежнему капала кровь. Ингвар не пытался заговорить с ним. Он побрел на север, обратно к позициям кадианцев. К горлу подкатило что-то вроде тошноты — молчаливое горе, которое всегда приходит со смертью члена стаи. То же самое было, когда убили Вальтира — болезненное чувство отчуждения, как будто отрезали часть его самого, оставив рану открытой и кровоточащей. В свое время, и довольно скоро, они отметят уход брата в подземный мир. Члены стаи будут смеяться, вспоминая его скверный характер и едкий язык. Запишут его биографию, чтобы пересказывать ее, не забывая упомянуть побольше случаев, когда Старый Пес спотыкался или получал тумаки.

Но не сейчас. Сейчас было лишь горе, глубокое и неизбывное.

К тому времени, как Космические Волки добрались до перехода на северном берегу, кадианцы уже покончили с резней и шествовали вдоль моста с огнеметами, очищая его от трупов. Ингвар направился было в командный бункер, но Борш уже сам вышел навстречу. Они снова встретились под открытым небом; солнце садилось, удлиняя тени на медлительной реке.

— Благодарю вас, повелитель! — Борш снял шлем и широко улыбнулся. — Вы оказали нам огромную услугу.

Ингвар хмыкнул, тоже сорвав шлем, и провел перчаткой по потным, пыльным волосам. По выражению его лица все было ясно без слов.

— Так, значит, вам… что-нибудь нужно? — сбивчиво повторил полковник.

— Нам нужно выдвигаться прямо сейчас. Как и планировалось, без промедления.

— Все уже подготовлено. Мои люди переделывают «Таурокс» под ваши… надобности. Уже почти закончили — мы разобрали все, что могли, заправили и обслужили его. Если вам нужно еще что-нибудь, то...

— Нет, я думаю, этого хватит. Вы нашли что-нибудь о тех местах дислокации?

— Ну… кое-что, — Борш выглядел виноватым. — Наши основные системы не работали неделю или даже больше. Офицер связи помнит, что в сети ходили слухи о наступлении к северу от касра Беллок, и там упоминалось участие Адептус Астартес. Может, и таких, как вы, — он не уверен. Ни о каких полках из Ояды ничего не известно.

— Хорошо. Мы их отыщем. Спасибо.

— Вам спасибо. С титанами или без, если бы вас здесь не было…

Ингвар отвернулся. По мосту шли остальные из стаи, неся на плечах тело Ёрундура. Борш уставился на павшего космодесантника.

— Мы не сможем забрать его с собой, — сказал Ингвар. — У вас тут есть безопасное медицинское хранилище, чтобы его можно было охранять?

— Да, есть.

— Я поговорю со своим командиром. Возможно, нам придется оставить тело у вас. Вы говорили, вас должны были сменить. Когда это произойдет… если это произойдет… его нужно будет перевезти… защитить… куда-нибудь, где есть командные пункты Адептус Астартес. Понимаете? Это очень важно.

— Я понимаю, повелитель. Я сделаю все, что в моих силах.

Ингвар кивнул, мрачно наблюдая, как стая марширует по мосту.

— А потом мы уйдем. Да пребудет с вами Трон, полковник, вы славно здесь сражались.

С «Таврокса» сняли все, кроме самого необходимого, — в основном для того, чтобы освободить место, и космодесантники могли разместиться внутри не сутулясь.

Это была старая, потрепанная непогодой машина, полковые знаки отличия почти стерлись с металла, но Борш явно подыскал толкового человека для ее обслуживания, так что двигатель работал исправно. На башню установили две автопушки, стволы вычистили и покрыли благословениями духу машины.

К тому времени, как они покинули Девятый переход, направляясь по транзитной дороге через занятую имперскими силами часть города, солнце стояло низко над горизонтом. Чем сильнее сгущался облачный покров, тем ярче становились зарницы боя на фоне окоема. Основные удары приходились с севера, в направлении, в котором они ехали, от чего нижняя часть облаков вспыхивала и переливалась горящим изнутри огнем.

Какое-то время дорога была неплохой, хотя ее и усеивали сгоревшие автомобили и бронетранспортеры. В зданиях по обе стороны от дороги не было ни окон, ни света, но стены, украшенные резными аквилами и обозначениями городских секторов, еще устояли. Девятый переход был не таким уж большим городом — полупромышленный аванпост, больше похожий на контрольно-пропускной пункт, чем на настоящее поселение, и все же причиненное войной опустошение поражало.

Машину вел Ольгейр. После того, как они выехали за пределы города, дорога стала хуже: ее всю изрыло воронками от минометных мин и поперечными трещинами, на которых «Таврокс» подбрасывало и мотало из стороны в сторону.

Никто не произнес ни слова. Ингвар уставился на сжатые кулаки. С покрытого шрамами лица Гуннлаугура так и не сошла грозная гримаса.

К Бальдру снова начала возвращаться боль. И чем дальше на север они продвигались, тем хуже становилось. Схватка у реки на него не особенно повлияла: да, его охватила ярость, но стоило ей иссякнуть, как вернулась пульсация в висках — непрекращающаяся, ноющая, невозможно было никуда от нее деться.

— Я бы сказал, — произнес Хафлои примерно через час молчания, — когда он хотел, то был настоящим вспыльчивым старым боровом. — Ольгейр усмехнулся; он гнал «Таурус» так быстро, как только мог, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы не слететь с дороги. — Да. Так оно и было.

Ингвар слегка улыбнулся. Гуннлаугур промолчал.

Космические Волки ехали в ночи. В пустоши темнота стала практически абсолютной. Во все стороны уходили заросли сухого кустарника и растрескавшейся земли, плоской и открытой всем ветрами. Впереди поднимались новые вершины, но до них было еще далеко. Единственное, что изредка нарушало окружающее однообразие, — остовы танков, почерневшие от жара и развороченные, будто грудные клетки или останки сбитых летчиков. Ветер налетал на них, срывал остатки изодранных ремней, страховки и униформы, с тихим шелестом бился о почерневший металл.

Боль усилилась. Бальдр сидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к корпусу «Таврокса» и пытаясь сосредоточиться. Судя по тому, что он запомнил из данных со сканеров «Громового ястреба», они, скорее всего, уже приближались к самой гуще сражения, в котором Рагнар решил себя проявить. Вскоре стая наверняка наткнется на неприятельские вспомогательные силы. Все, что потребовалось бы летчику, — обнаружить стаю на открытом пространстве, поразить ракетой класса «воздух-земля», и все было бы кончено.

Но по какой-то причине Бальдр знал, что этого не произойдет. Чем острее становилась боль, тем больше к нему возвращалась уверенность. Там, у реки, когда жгучая резь в глазах была не такой сильной, Бальдр точно так же не видел грозившей Ёрундуру опасности, как и все остальные. Казалось, между страданием и предвидением была какая-то связь. Должно быть, какое-то отношение к этому имела та колонна, шпиль из темного камня, который он видел издалека. И чем дальше от него они отъезжали, тем тяжелее становилось.

«Таврокс» задел что-то днищем, машина взбрыкнула, и Бальдр ударился головой о стальную раму. По шее прокатилась волна жгучей боли, и космодесантник застонал. Ингвар бросил на брата быстрый обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал.

Боль росла, накапливалась, давила. Бальдр сжал кулаки и почувствовал, как на груди зазвенел оберег души, отскакивая от керамита, пока «Таврокс» продолжал путь. Бальдр нарочито медленно закрыл глаза.

— Брат... — сказал Хафлои по прошествии еще некоторого мучительного времени.

Он открыл глаза и увидел свечение. Неяркое — просто слабый отблеск бледного света, похожего на лунный.

Оно исходило от его шеи.

Все остальные, кто находился в кабине экипажа, воззрились на Бальдра. В ночной темноте, при выключенных люменах «Таврокса», это сияние было единственным источником света в салоне.

— Это твоих рук дело? — спросил Хафлои.

По правде, Бальдр и сам не знал. Но это казалось маловероятным. Складывалось впечатление, что нуль-ошейник испытывал бóльшее напряжение, чем когда-либо, пытаясь подавить то, что нарастало внутри Бальдра, — нечто безжалостное, как гравитация.

Бальдра начало подташнивать, а боль за глазами усилилась.

— Нам... нужно остановиться, — сказал Бальдр.

Он даже не понял, откуда взялись эти слова. Гуннлаугур, который просматривал все, что могли уловить сканеры, резко обернулся.

— У нас нет времени, — сказал он.

— Знаю. Нужно остановиться.

Ингвар сверился с портативным авгуром:

— Здесь что-то есть. В миле от дороги, слева.

— Что там?

— Слабый источник тепла. Странный образец.

Гуннлаугур на мгновение заколебался: ему явно не хотелось отвлекаться. Издав низкий рык разочарования, он вопросительно взглянул на Бальдра:

— Это действительно необходимо, брат?

К тому времени сомнений больше не осталось. Боль стала настолько сильной, что Бальдру было трудно даже пошевелить челюстью, чтобы ответить. Он чувствовал себя так, словно его зажали в какие-то гигантские невидимые тиски, которые одновременно сжимали, растягивали и перемалывали тело на части. С каждой секундой ему становилось все хуже, и он понял — тем же сверхъестественным образом, который отмечал всю его уверенность, — что это как-то связано с тем, что Ингвар обнаружил в пустоши.

— Нам надо, — повторил Фъольнир, с трудом выговаривая слова, — остановиться.

Гуннлаугур устало покачал головой.

— Тяжелая Рука, иди на сигнал.

Ольгейр поступил как велено: свернул с транзитной дороги и повел «Таврокс» на неровных оборотах по пересеченной местности. Остальные члены стаи были угрюмы и молчаливы; они снова надели шлемы и потянулись за оружием.

Ехать до источника сигнала пришлось недолго. Ольгейр остановился от него в сотне ярдов и заглушил двигатель. Стая выбралась из машины, подняла болтеры, и медленно двинулась вперед, сквозь тьму.

Стояла глубокая ночь. Непрекращающийся холодный ветер трепал кустарник и вздымал пыль. Ландшафт оставался неизменно ровным и просматривался во всех направлениях сколько хватало глаза. В этом странном месте не было ничего, кроме редких валунов и колючих зарослей. Порывы ледяного воздуха двигались причудливо, а на фоне несущихся облаков мерцали огоньки. Некоторые из них могли быть отражением далеких выстрелов, но попадались и необычные — переливчатые огни, такими же мимолетные, как вспышки газа или рябь от звездного света на воде.

Бальдру трудно было сосредоточиться. Он держал болтер двумя руками, готовый открыть огонь, но сомневался, что из этого выйдет что-то путное. В любом случае, это походило скорее на какой-то фокус: Бальдр не ощущал впереди никакой физической угрозы, лишь что-то… странное.

Космические Волки двигались вперед, держась плотной группой и осторожно ступая по сухой траве. В конце концов космодесантники пришли к широкому изгибу, где земля уходила вниз, словно ее пропахали огромным лемехом. Края впадины были осыпающимися и рыхлыми, но сам спуск — неглубоким.

— Это здесь, — сказал Ингвар, убирая авгур. Голос его звучал напряженно, как всегда, когда Гирфалькон замечал врага.

Гуннлаугур пошел вперед, вглядываясь в склон.

— Впереди что-то еще, — сказал он. Даже со сверхчеловеческим зрением было нелегко что-либо разглядеть в темноте, не включая люмен на шлеме. — Будь осторожен.

Отряд двинулся вниз, увязая в рыхлой земле. Углубление было не кратером, а скорее бороздой, шедшей на северо-запад. По пути на глаза попадались обломки — частицы какого-то тусклого, не отражающего свет материала. Выглядели они, как будто их откололи от какой-то большой машины, не использующейся ни имперскими войсками, ни врагом.

Ингвар сказал это первым, хотя все подумали об одном и том же: «Ксеносы».

Бóльшая часть обломков валялась в конце борозды, углубившейся в землю ярдов на двадцать. Борозда расширилась, земля раскалилась. Ветер донес до стаи трудноуловимые запахи — что-то вроде не то цветов, не то алкоголя, не то какой-то экзотической химической смеси.

Прямо там громоздились обломки — длинные осколки, напоминающие битое стекло, но со скругленными краями. Все поверхности — матово-черные, хотя в них были встроены драгоценные камни, блестящие, как гагат. Судя по всему — обломки транспортника, достаточно большого, чтобы выдержать спуск с орбиты, но явно пригодного для работы в атмосфере. Некоторые лопасти и лонжероны машины отчасти уцелели и уходили в ночное небо, возвышаясь над всеми подобно экстравагантным скульптурам, хотя двигатели не работали, а посадочные огни потухли.

На земле перед космодесантниками растянулась одинокая фигура. По безмолвному знаку Гуннлаугура Волки осторожно двинулись вперед. Ольгейр немного отступил, осматривая обломки корабля через тяжелый болтер. Хафлои слегка поднялся на дальнюю часть склона. Остальные подошли и встали перед распростертым ксеносом, направив на него оружие.

Бальдр уже готов был закричать. Здесь стояла практически полная тишина, но у него в голове снова и снова звучал хор неразборчивых голосов, хор безумия. Каждый раз, когда он поворачивал голову, мир расплывался, распадаясь на прозрачные фрагменты, накладывающиеся друг на друга. Устоять на ногах уже было испытанием.

Разумеется, ксенос уставился прямо на него, будто не замечая остальных членов стаи. Он, а может, и она, — это всегда сложно определить, — был в плотно облегающем летном доспехе, таком же черном, как и корабль, и темных, будто масло, одеждах поверх брони. Как и корабль, доспехи украшало что-то вроде самоцветов: овалы из полированного камня, окаймленного тонкими серебряными полосками. Существо с длинными волосами подняло узкую, не прикрытую шлемом голову и страдальчески улыбнулось.

— Сыны Волчьего Короля, — произнес ксенос, и по тембру голоса стало ясно, что перед ними женщина.

— Покончим с ним, — сказал Ингвар, которому явно не терпелось прикончить чужака. Бальдр чувствовал воинственный настрой каждого члена стаи, но чувства Ингвара пылали ярче всех.

— Постой, брат, — сказал Бальдр и обратился к Гуннлаугуру: — Дай ему сказать.

— Из уст ксеносов исходит лишь ложь, — запротестовал Ингвар.

— Оно не причинит нам вреда в таком состоянии.

Гуннлаугур внимательно рассматривал ксеноса. Бальдр видел, как близок варанги к тому, чтобы открыть огонь. Все его тело напряглось, чтобы нажать на спуск. И только обстоятельства, только слово Бальдра позволяли сохранить жизнь чужаку.

Даже Фъольниру было трудно смотреть на это необычно вытянутое лицо — во многом похожее на человеческое, но совершенно отличное в другом — и не хотеть его размозжить.

Каждая часть обучения космодесантника, каждая часть имперских доктрин, в которые он был погружен на протяжении всей жизни, побуждали Бальдра искоренить эту нечисть из реальности. Возможно, ксеносы чувствовали то же самое по отношению к ним. Возможно, это существо тоже сдерживало последний порыв насилия. Ситуация оставалась напряженной до предела, словно в подвешенном состоянии, готовая взорваться в любой момент.

Приняв молчание Гуннлаугура за согласие, по крайней мере временное, Бальдр постепенно опустил болтер. Его зрение настолько затуманилось, что оружие так и так было практически бесполезным. Единственным источником света по-прежнему был нуль-ошейник: он теперь сиял, словно наполовину выкованный меч, который вытащили из огня.

— Зачем ты здесь? — спросил Бальдр.

Ксенос, похоже, страдала не меньше него. Одна из ее конечностей была вывернута под неестественным углом, левая сторона тела залита кровью. Дыхание поверхностное и учащенное, кожа — бледная, как луна. Когда она заговорила, из уголка рта потекла тонкая черная струйка.

— По той же причине, что и вы, — ответила она на готике, с сильным акцентом, но вполне разборчиво. — Наступает Рана Дандра. У каждого из нас свои роли, которые нужно сыграть.

— Убей ее, — прошипел Ингвар.

Гуннлаугур предупреждающе поднял кулак, позволяя Бальдру продолжать.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

Ксенос слабо улыбнулась:

— Судьба была ко мне жестока. Как я вижу, и к тебе.

Когда все услышали эти слова, последовал импульс мысленного общения, предназначенный только для Бальдра.

+ Ты стоишь на пороге уничтожения, воин. Ты знаешь правду. +

— Я почувствовал тебя, — сказал Бальдр. — Ты должна быть здесь.

— Нет, не все предопределено заранее, чтобы там ни говорил Ультран. Это совпадение. Если это не так, то сей поворот судьбы ускользнул от меня.

Она попыталась немного приподняться, но рука подкосилась. Чужачка умолкла, восстанавливая дыхание, и с трудом сглотнула.

— О чем ты думал? Что ты какой-то... особенный?

Воротник Бальдра дернулся, и он едва не вскрикнул от боли.

— Вряд ли. Я проклят. Я ищу лекарство.

Ксенос кивнула, как бы про себя:

— Да, полагаю, что это проклятие. Одновременно и проклятье, и благословение. — Затем она напустила на себя надменный вид. — Но не обманывай себя. Лекарства не существует. На тебе самом нет никакого особого проклятия, человек. Или, скорее, если ты проклят, то и весь твой вид тоже. Речь не о тебе. В каждом мире твоей умирающей империи уже зажжены костры. Скоро начнется настоящий лесной пожар. Ваш вид наконец начал просыпаться.

Бальдр мгновенно вспомнил слова Ньяла. «До меня доходили тысячи историй. Кое-какие разговоры о пробуждении».

— Неважно, — ответил Бальдр. — Это малефикарум. Его нельзя использовать.

Он почти ждал, что ксенос проявит знаменитое презрение, присущее их виду, будто это была безнадежно упрощенная жалоба на вопрос, слишком сложный, чтобы излагать его в таких выражениях. Она этого не сделала. Прочесть выражение ее лица было трудно, однако она казалась почти сочувствующей.

— Нет, это нельзя использовать, — слабым голосом произнесла она. — Но в то же время это необходимо. В этом и заключается великая загадка. — Она болезненно пошевелилась, и слишком широко раскрытые глаза настороженно уставились на остальных космодесантников. — Я знаю, как ваш вид борется с… как вы это называете? Варпом. Знаю. Вы поступаете мудро, не доверяя ему. Некоторые из моих сородичей насмехаются над усилиями человечества по сохранению подобных сил в тайне, сокрытии этого. Не я. Какое мы имеем право смеяться? Мы сами пытались разгадать ту же загадку и потерпели неудачу. Возможно, на нее и вовсе нет ответа. Или, быть может, ответ изменился. Но сама загадка — она по-прежнему звучит, каждый час, с каждым ударом сердца, от всех, кто дышит.

Теперь нагрев нуль-ошейника чувствовался даже сквозь броню. Бальдр чувствовал, как горит его плоть, и это был еще один всплеск боли, добавившийся к какофонии в голове.

— Тогда, возможно, будет лучше, если проклятие останется висеть на моей шее, — сказал он. — Чтобы предотвратить еще бóльший вред.

— И тогда ты умрешь, — сказала ксенос. — Бессмысленно, но это было бы твоим выбором.

Затем выражение ее лица изменилось так же внезапно и резко, как и в остальных случаях, и на нем отразился страх.

— Есть вещи похуже смерти. Много вещей. — С этими словами ей удалось немного приподняться и подползти к космодесантникам. Движения были скованными, жалкими, ксенос внезапно напомнила скорее попрошайку, чем мудреца. — Ты мог бы помочь мне, если бы захотел. Не сохранить жизнь — для этого уже слишком поздно, а… взять кое-что для меня. Возьми это с собой… хотя бы ненадолго, пока его нельзя будет перевезти в безопасное место. Ты не представляешь, что бы это значило, какие мучения предотвратило бы.

— С какой стати мне это делать?

— Потому что я могу прекратить и твою боль, — сказала она абсолютно серьезно. — Я могу освободить тебя.

— Этому существу нельзя доверять, — сказал Ингвар.

— Конечно, нет, — подтвердил Гуннлаугур. — Тут и сомневаться нечего.

— Но оно здесь, перед нами, — с сомнением произнес Ольгейр. — Чего мы ожидали?

Хафлои ничего не сказал, но взглянул на Бальдра. Бальдр тоже молчал.

Стая немного отошла от ксеноса. Ольгейр держал ее на мушке, остальные космодесантники тоже не теряли бдительности и были наготове. Они переговаривались по связи внутри стаи, не выпуская слова за пределы шлемов. Пока шел спор, ксенос закрыла глаза, прижала уцелевшую руку к груди и попыталась сделать вдох.

— Это колдунья, — сказал Ингвар. — Вершительница судеб. Я видел, что они делают с армиями. С мирами.

— Я тоже, — гаркнул Гуннлаугур, выдавая некоторое раздражение. — Не только Караул Смерти сражается с ксеносами.

— В ней не осталось сил, — заметил Хафлои. — Насколько я вижу. Сейчас она наговорит что угодно, лишь бы получить то, что хочет.

— Ее сокровище, — сказал Ингвар. — Вот что она хочет отдать тебе. Для них эти вещи ценнее космических кораблей: я видел, как ксеносы сражались, словно демоны, чтобы их вернуть.

— Другие существа тоже жаждут их заполучить, — добавил Гуннлаугур. — По крайней мере, так говорят.

— Поэтому она не в том положении, чтобы чего-то требовать, — сказал Хафлои. — Если захотим, можем взять все, что нам нужно, и просто уйти. С каких пор мы заключаем сделки с ксеномразью?

— Если мы даем клятву, — тихо сказал Бальдр, — мы ее соблюдаем.

Гуннлаугур повернулся лицом к Фъольниру.

— Значит, ты хочешь рискнуть, — сказал он почти обвиняющим тоном.

— Я сделаю то, что ты прикажешь, варанги, — сказал Бальдр. — Но знай — я умираю. Прямо сейчас, прямо здесь. В пустоте я еще продержусь, хоть и совсем недолго. Пока мы были на этой планете, боль на какое-то время утихла. Но теперь она вернулась, и я чувствую, как она раздирает меня на части. Ньяль никогда не предполагал, что ошейник будет постоянной мерой, он должен был только сдерживать мою силу, пока меня не заберут обратно на Фенрис. И сейчас этот ошейник распадается на части. Совсем скоро кто-то из нас сдастся. Возможно, до того, как мы доберемся до Рагнара. Может быть, сразу после. Я говорю это только для того, чтобы прояснить свой выбор.

Гуннлаугур хмыкнул. Он уже давно догадывался об этом. Все они догадывалась. И все-таки слышать это было совсем другим делом.

— Мы все видели тебя, — осторожно сказал варанги. — Когда ты… не был собой. В этом-то и опасность.

— Да, — сказал Ольгейр. — Опасность была всегда, и в то время мы с ней мирились. Мы никогда не знали, какой нам представится шанс покончить со всем этим, кроме того, что он будет таким же опасным. Так и должно было быть всегда.

Бальдр посмотрел на него с благодарностью.

— Не ожидал от тебя такого совета, брат, — сказал он.

Ольгейр пожал плечами:

— Решения приняты. И мы их придерживаемся.

— Это существо боится, — сказал Ингвар, и в его голосе прозвучало сомнение. — Хафлои прав, оно скажет что угодно, лишь бы получить желаемое. Да, эти ведьмы могущественны, но сможет ли она выполнить обещание? Ты же говорил, что лишь сам Ньяль может снять ошейник — даже монстр с чумного скитальца не смог, а то существо было пропитано магией.

— Ньяля здесь нет, — терпеливо сказал Бальдр. — Даже если он сейчас на Кадии, я погибну задолго до того, как мы найдем Зовущего Бурю или другого жреца из ордена. Ксеносы могут лгать или заблуждаться, но я не вижу иного выхода. — Бальдр повернулся к Гуннлаугуру. — Я не упрашиваю. Если ты запрещаешь, я готов подставить шею под нож. Но это мой выбор. Так или иначе, время вышло.

Ольгейр фыркнул:

— Все ясно. Чем же мы занимались все это время, если не поисками лекарства? Пускай он умрет сейчас, стоя перед нами, — с тем же успехом мы бы могли просто остаться на «Хеймдалле».

Повисло неловкое молчание. Над краем кратера завывал ветер.

— Гирфалькон? — спросил Гуннлаугур.

Ингвар некоторое время молчал.

— Не знаю, что я ожидал найти, — наконец сказал он. — Ну, того, что что-нибудь придет, и мы узнаем его, когда увидим.

Он пристально посмотрел на Бальдра:

— Да будь это чем угодно, только не ксеносом… Я научился ненавидеть их больше всего на свете. Но, быть может, это мое упущение, которое нужно исправить.

— Это ты привел доводы на «Хеймдалле», — сказал Гуннлаугур. — Ты вернул Бальдра обратно за стены Рас Шакех. — Он посмотрел на Бальдра. — Но в обоих случаях приказы отдавал именно я. Так что Тяжелая Рука прав — какой смысл во всем этом рискованном предприятии, если мы отвергнем шанс, когда он представился? Опасность — это и есть то, для чего мы созданы.

Бальдр почувствовал, как ошейник внезапно вспыхнул, обдав грудь жаром, как будто он каким-то образом понял, о чем говорят космодесантники. Подавляя крик, Бальдр крепче стиснул челюсти и ничего не сказал.

— Возьми этот камень, и пусть ксенос сделает все, что в его силах, — наконец сказал Гуннлаугур, и в его голосе все еще слышалась глубокая неуверенность. — Мы будем держать оружие наготове. Крушение или не крушение, смерть или оправдание, — мы получим ответ еще до восхода солнца.

Когда Волки вернулись, чужачка выглядела еще хуже. С бледного лица совсем сошли краски, под глазами залегли серые круги. Местами кожа казалась почти прозрачной.

Бальдр стоял перед ней. Остальные из стаи заняли прежние позиции и подняли оружие на изготовку, охраняя их. Это было странное ощущение — болтеры братьев, нацеленные на тебя так же сосредоточенно, как и на ксеноса. На всякий случай.

— Мы принимаем уговор, — сказал Бальдр.

— Ты возьмешь мой камень души? — спросила альдари срывающимся голосом. — Сохранишь его в целости и сохранности, защитишь любой ценой?

— Даю слово.

— И вернешь его моему народу?

— При первой возможности.

Чужачка долго смотрела на космодесантника, как будто ее пострадавшие глаза могли проникнуть сквозь его маску и оценить правдивость слов.

— Сними шлем.

Бальдр протянул руку и снял его. Холодный ночной воздух овеял кожу, принеся некоторое облегчение от ноющей боли в лице и шее.

— Назови свое имя, сын Волчьего Короля, — сказала чужачка.

— Бальдр, прозванный Фъольниром.

— А я Каэрлейн из народа Ультанаш Шельве. Имена важны. Понадобятся оба.

Ошейник пульсировал, подергиваясь, как живое существо.

— Так что же делать? — спросил Бальдр.

— Нужен только контакт. — Она улыбнулась и тут же скривилась от страдания. — Тебе придется согнуться, если это не слишком заденет твою гордость.

Бальдр опустился на одно колено. Он был намного крупнее, чем хрупкое, стройное создание, лежащее перед ним, и ему пришлось сильно наклонить голову, чтобы провидица смогла дотянуться до ошейника.

— Имей в виду, будет больно, — сказала чужачка.

— Валяй.

Она нащупала костяной торквес*.

И все исчезло. Все, кроме мучительной боли, которая резко усилилась. Бальдр попытался выпрямиться, запрокинуть голову и взвыть, но не мог и шевельнуться. Казалось, тело прекратило полноценное существование, осталась только точка боли — единственная привязка. Он ничего не видел, ничего не слышал — один лишь громкий гул, похожий на прибой, или, быть может, на миллионы голосов, несущихся вперед, нескончаемых, безжалостных.

Тянулось ли это часы или всего несколько мгновений — Бальдр не ведал: он потерял всякое представление о времени и пространстве, единственно реальной была невыносимая боль, нарастающая, заполняющая все естество, пожирающая, разрушающая.

+ Это конец всего сущего + раздался голос, который он узнал: чужой голос, ее голос. + Момент, когда жизнь заканчивается в этом мире и на мгновение задерживается в следующем. Это и есть боль, которую ты чувствуешь. +

У Бальдра не было возможности ответить. Где-то, на каком-то плане бытия, Космический Волк знал, что у него есть физические губы, сжатые в страдальческой гримасе, но здесь, в том месте, куда он попал, у него было лишь ядро его самого, огненный дух, одинокая душа, которой он всегда был.

И вот мучения прекратились так же внезапно, как и начались. В темноте раздался звук —скрежет, будто льда об лед, и у Бальдра возникло ощущение, что он падает, падает быстро, все быстрее, в бездонную шахту, в глубины Подземного мира, не в силах протянуть руку и ухватиться за что-нибудь, чтобы остановить полет.

Постепенно скрежет утих, сменившись приглушенной тишиной. Ощущение падения исчезло. Все стало холодным, абсолютно темным, абсолютно неподвижным.

Бальдр посмотрел вниз и увидел свои руки, свое тело. На нем не было доспехов. Были меха, сшитая кожа и рваный полуплащ — точно такой же, какой он носил еще в бытность охотником аскуриев. Он стоял на отполированном каменном полу, безликом и черном. В темноту уходили колонны, высеченные из того же черного камня. В помещении было холодно, гулко и пусто.

Космодесантник обернулся: альдари стояла рядом с ним. Сейчас казалось, что она вовсе не пострадала. Одеяние ведьмы тоже изменилось — оно стало бледно-белым, будто выбеленная кость, и украшенным тонкой золотой сеткой рун. В руке она держала сломанный торквес и кулон с разбитым черепом животного.

— Оба уничтожены, — сказала она. — Первое убивало тебя, а второе поддерживало в тебе жизнь. Эта защита была на грани слома, так что у тебя оставался день, может, два.

Голос ведьмы эхом разнесся по длинным темным коридорам, где его поглотили тени. Краем глаза Бальдр уловил, как движется и бормочет что-то еще, но ничего толком не разглядел.

— Где это мы?

— Кажется, вы называете это место Хель. Полагаю, что вижу не то же самое, что и ты. Не здесь.

— Значит, это смерть.

— Еще нет. Возможно, это место между жизнью и смертью. Когда-то мой народ мог перемещаться между этими мирами по своему желанию. Теперь даже мы не сможем сбежать, когда настанет час.

Бальдр оглядел себя. Одежда, которую он носил, была точно такой же, как и раньше. Она пахла так же, как и в прошлой жизни: сухим запахом старых и холодных звериных шкур. На поясе висел топор — тот самый топор, который был у Бальдра в тот день, когда зверь пришел за ним в бескрайний лес, тот самый, который колебался, который оставил его в живых.

Отмеченный Богом.

— Что ж, это было легко, — сказал он. — В конечном итоге.

Ксенос рассмеялась:

— Легко? Нет, не легко. Для тебя это было мгновенным делом. Для меня это заняло гораздо больше времени и истощило остатки физической формы. Мы считаем себя мастерами своего ремесла, и все же… Конечно, я уже умирала, но это действие закрепило договор. — На мгновение она заколебалась. — Думаю, что изначально твои силы разблокировал Враг. Это оставит след. Я не могу стереть его полностью, поэтому тебе следует осторожно обращаться со своим даром. Или проклятием. Называй как хочешь.

— А тебе придется остаться здесь, — сказал Бальдр, понимая, что прав, еще до того, как слова слетели с губ.

— Мое тело выгорело дотла. Когда ты вернешься, то не увидишь ничего, кроме оболочки. Теперь я — камень. А камень — это я. Если ты потеряешь его или он сломается, то боль, испытанная тобой сейчас, станет моей, и я буду терпеть ее вечно. Если вы вернете его моему народу, у меня останется шанс избежать подобной участи.

Ксенос сухо улыбнулась.

— Может, теперь ты понимаешь, почему я так сильно хотела заключить сделку.

— Ты доверяешь мне.

— А какой у меня выбор? Но да, я доверяю тебе. Между теми, кто побывал в таких местах, возникает известное родство.

— Теперь я вижу, что все это было предопределено.

— Ты понимаешь, верно? Странно, что я не понимаю. Но, может, тебе было суждено очутиться здесь ради меня, м? Возможно, ты не цель всего этого, а только средство. Это величайший обман — верить, что мы являемся важным звеном в какой бы то ни было цепи событий. Может, так оно и есть, а может, и нет. Моя способность определять это была… ограничена.

Бальдр не испытывал жалости к ксеносу. Древняя ненависть не ослабевала, какой бы долг чести ни связывал их сейчас.

— Твоя нить закончилась.

— В этом месте — конечно. Но есть и другие миры, человек. Те, которые ты, быть может, скоро увидишь, если у тебя хватит разума.

Глаза Бальдра блеснули, когда он заметил одного из обитателей теней. Он практически понял, чем это являлось, но затем существо исчезло, обратившись в ничто. Он почувствовал себя неуютно, как будто его обманули, и все же чувства никогда еще не были так ясны. Все прежние навыки, все старые убеждения… либо они станут нужны ему больше, чем когда бы то ни было, либо их придется отбросить. Бальдру требовалось руководство. А может, это было последнее, в чем он нуждался. Ему нужно было вернуться к истокам. Или, может, продолжать бежать, вечно, все дальше и дальше.

— Это не пробуждение, — сказал космодесантник. — Это больше похоже на перерождение. Я снова ребенок.

— В понимании мастеров вашей расы.

— Отсюда их осторожность.

— Твое сдерживающее устройство было сработано великолепно. Если бы ты не боролся с ним на протяжении такого долгого времени, возможно, преодолеть его было бы слишком сложно даже для меня. Но вы поглощали друг друга долгое время; сомневаюсь, что так было задумано и рассчитано на такой долгий срок. — Ведьма посмотрела на осколки костей. — Это героический поступок — пытаться сдержать прилив. Я восхищаюсь амбициозностью этой задумки. Но в конце концов она обречена на провал. Многие из вашего вида начали пробуждаться, и в каждом поколении их будет становиться все больше, пока то, что сейчас считается редкостью, не станет чем-то столь же обыденным, как дыхание. Это невозможно остановить. Вероятно, это пламя поглотит вас, как произошло с нами, или, быть может, вы найдете способ справиться с пожаром, но рано или поздно каждый вид должен пройти испытание.

Бальдр дотронулся до своего лица, вжимая пальцы в кожу. Они углубились сильнее, чем он привык. Менее выраженная костная структура, более мягкие мышцы. Он уже забыл, насколько хрупким было его тело в бытность человеком, до того, как давным-давно Испытание Моркаи изменило его.

— Я буду отклонением от нормы, — сказал Фъольнир.

— В глазах многих.

— Это вызовет раздоры.

— Думаю, у вас в Империи подобного и так предостаточно.

— Мы называем это малефикарум. Ремесло ведьм. Разрешен лишь путь бури, ремесло древних готи, но даже оно сопряжено с опасностями. Вот чему нас всегда учили.

— Тогда продолжай следовать этому учению. Я не говорю, что ваш путь — это ложь.

Ведьма начала таять, ее одеяния стали полупрозрачными, затем — прозрачными, и наконец превратились в облачка пыли.

— Все, начиная с истоков, это истории. Бесконечные сказания, которые когда-либо рассказывали и слушали умы и души. История не бывает ни правдивой, ни лживой, хотя она может быть благородной, а может быть и низменной. Расскажи историю, которую должен, либо себе, либо тем, с кем столкнешься. Просто верь в это, живи этим, действуй так, как будто каждое слово должно существовать — и нельзя иначе. Ничего другого не существует. Ничего другого не остается. Лишь голоса, говорящие во тьме, создающие миры, в которых мы трудимся, которые мы одновременно разрушаем и сохраняем.

Она уже почти исчезла. Камня на груди не было; осталась только нить золотого света, которая кружилась и переливалась во мраке.

— Хель — обитель недостойных воинов, не так ли? — спросила ведьма, и ее губы были похожи на пламя задутой свечи.

— Так и есть.

— Тогда, когда настанет время, Бальдр с Фенриса, — сказала она голосом не громче детского шепота, — постарайся не возвращаться сюда. Я предвижу, что твоей душе место в Залах Огня.

Когда Бальдр открыл глаза, то снова увидел мир: его пустоту, холодный ветер и пылающие небеса. Увидел братьев, — все они не сводили с него глаз. Увидел тело ксеноса, уже бездыханное; кожа альдари затвердела, становясь хрупкой.

Стемнело. Ошейника больше не было, и свет исходил лишь от освещенной пожарами дали, где прозрачные блики мерцали в облачном покрове.

Бальдр поднял руки и повертел ими, пытаясь оценить ощущения.

Тяжесть ушла. Боль по большей части прошла. То, что осталось, походило на боль от заживающей раны — более здоровое ощущение, свидетельствующее о выздоровлении. Даже не глядя он знал, что вдоль ключицы тянется рубцовая ткань.

От самого ошейника не осталось и следа — его не было ни на земле, ни в руках у альдари. Кулон, защищающий его душу, тоже исчез.

— Скажи что-нибудь, — произнес Гуннлаугур, нацелив болт-пистолет на голову Бальдра. Это была не просьба, а приказ, отданный из осторожности.

— Я — это я, — сказал Бальдр, медленно поворачиваясь к нему лицом и стараясь, чтобы движения были неспешными и наглядными. — Да, я — это я.

— Что случилось? — спросил Ингвар.

— А вы что, не видели?

— Ничего мы не видели, — ответил Хафлои с ноткой разочарования. — Только вспышку света, а потом раз — и ты снова стоишь на месте, а то существо умерло.

— Сам же видишь, что ошейник исчез, — сказал Бальдр. — А я вылечился.

— А твой... дар? — спросил Ольгейр, самый подозрительный из всех.

Бальдр задумался. Он не знал, что должен чувствовать. Фъольнир так долго жил с каким-то гнетущим чувством неправильности, с затаенным страхом внутри себя, что почти не представлял, как можно по-другому.

Что изменилось? Его тело осталось прежним. Порча, овладевшая Бальдром на Рас Шакех, а затем ненадолго захватившая его на чумном скитальце, уничтожена. Возможно, все это с самого начала было обманом, или родовыми схватками, или чем-то, навязанным колдунами поверх более глубоких изменений. Бурлящая в нем сила теперь казалась холоднее, старше, тверже и надежнее.

Бальдр позволил этому импульсу подняться на поверхность разума и почувствовал, как в ответ начало покалывать пальцы. По ладоням распространился слабый, бело-голубой свет, он на мгновение замерцал, и Бальдр выпустил его наружу.

Он посмотрел вверх. Мир вокруг казался четче, отчетливее, его глубины были полнее, а высоты — еще выше. Когда Бальдр шевелил головой или руками, ему казалось, что он движется сквозь что-то более живое, чем воздух, сквозь что-то, наполненное старыми мыслями, словами и поступками.

Все, начиная с истоков, это истории.

А затем, направив внимание дальше, мимо обломков ксеносского корабля, в пустоши за ними, Бальдр увидел нечто иное — мечущиеся в муках души, которые вызывают из тел, и те с криками отправляются в Подземный мир. Они походили на галактические звезды; вначале их были тысячи, а затем, когда Бальдр немного продвинулся вперед, — миллионы. Он мог потеряться в этом видении. Мог покинуть тело и переместиться в это царство, погрузиться в бескрайнее море сознаний, слиться с ним, забыть обо всем, кроме этого чуда, его масштаба и бесконечности…

 Бальдр глубоко вздохнул, часто заморгал, сжал кулаки. Физическая сила была его опорой, якорем.

— Мне придется быть осторожным, — сказал он, сухо улыбнувшись. Затем посмотрел на Ольгейра. — Не теряй бдительности, брат.

И все же остальные члены стаи колебались. Бальдр не мог их винить. Теперь он был источником почти бесконечной опасности, проводником ужаса, который они были обучены клясть и отвергать с первого дня Вознесения. Возможно, на каком-то уровне братья тоже почувствовали, что он изменился.

И все же, по правде говоря, Бальдр не изменился. Он всегда был таким — с тех самых пор, как лесной зверь сохранил ему жизнь.

С того времени эта часть Фъольнира следовала за ним по пятам, выслеживая у всех на виду, ожидая момента, когда сможет встать и охватить Бальдра целиком.

— Просто дай мне слово, — сказал Гуннлаугур. — Наверное, сейчас этого довольно. Ты как, цел?

Бальдр посмотрел варанги прямо в глаза:

— Да, я в порядке.

— Значит, ты можешь увидеть, где он? — спросил Ингвар. — Черная Грива, остальные? Знаешь, как их найти?

Бальдр снова улыбнулся. Возможно, Ньяль смог бы их найти. Возможно, это сумел бы даже самый неопытный ученик в тренировочных залах жрецов.

— Дай мне время, брат, — ответил он. — Я только что пробудился.

Космодесантники молча вернулись к «Тавроксу». Последнее, что сделал Бальдр перед тем, как покинуть место крушения, — снял черный камень с брони ксеноса, как и обещал. Это заняло некоторое время: драгоценность была искусно закреплена на месте при помощи тонкого ободка-застежки, и, чтобы ее извлечь, потребовалось сделать ловкий поворот ножом. Когда Бальдр впервые взял камень в руки, он показался ему совершенно черным и неподвижным. Через несколько мгновений, присмотревшись повнимательней, можно было разглядеть слабое мерцание в его сердцевине, искорку света, на мгновение вспыхнувшую на краю поля зрения. Бальдр осторожно убрал драгоценность, и стая двинулась дальше.

Космические Волки забрались в машину; Ингвар и Гуннлаугур сели в кабину. Остальные разместились в отсеке для экипажа, отделенном от водительской кабины цельнометаллической перегородкой. Когда все заняли свои места, Гуннлаугур передал по воксу личный приказ для Ольгейра.

«Будь начеку, — сказал он. — При первых признаках малефикарума не затягивай».

«Таврокс» опять поехал через кустарники, направляясь обратно к транзитной дороге. Стояла глухая ночь, почти полная тишина, если не считать приглушенных разрывов, доносившихся издалека. Гуннлаугур вывел машину на асфальт, и они снова помчались вперед, по-прежнему с выключенными фарами, раскачиваясь от непрекращающегося ветра.

— Ну, что думаешь? — спросил Ингвар через какое-то время.

Гуннлаугур фыркнул:

— Ну, у него не отросли когти, и он не вцепился нам в глотки.

Гирфалькон мрачно усмехнулся:

— Погоди еще.

— А ты?

Ингвар вглядывался в темноту. В небе появлялось все больше слабых огоньков, они изгибались под порывами ветра, повторяя очертания облаков.

— Я хочу, чтобы у него получилось. И осознаю, насколько его силы опасны.

Гуннлаугур кивнул.

— Но покамест я чувствую, что он чист. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да. И он поведет нас туда, куда нам надо, но другим путем.

— Как только он научится пользоваться... чем бы это ни было.

Гуннлаугур взглянул на экран авгура, прикрепленный к исправной приборной панели. Раскалыватель Черепов просматривал частоты, при каждом просмотре обнаруживая с дюжину новых изменений. Эти каналы давали не особенно много информации — по ним в основном шла невнятица плохо зашифрованных потоков, не самые важные материалы или сообщения, которые накладывались одно на другое, так что их и прочесть-то было невозможно.

— До того мы полагались на этот мусор. Мы по-прежнему ориентируемся на геометку Ольгейра, но если на орбите нам и удалось заполучить правильные данные, наши братья уже наверняка ушли в другое место.

— Значит, придется строить догадки.

— Немногочисленные. Я тут мало что могу разобрать.

Гуннлаугур навел экран авгура на карту, которая мерцала на приборной панели, продолжая вести машину.

— Линия касров на возвышенности к северу отсюда, видишь? Судя по тому, что мне удалось выяснить, думаю, что их уже нет, разрушены. Черт возьми, пламя видно отсюда. Если он был там, его оттеснили на восток.

— Каср Авер. Каср Беллок. Каср Моргев. — Ингвар просмотрел карту. — Если бы переправиться через реку, можно двигаться побыстрее к югу от них. Как насчет этого хребта?

— Просматривал. Отвесный склон, если верить снимкам. Да вся эта планета — сплошная крепость.

— Местечко как раз для обороны.

— Смотри-ка сюда. — Гуннлаугур указал на узкий проход в горном массиве. Там располагался Каср Васта. — С тамошних имперских позиций периодически доходят сигналы. От остальных — ничего. Если бы я хотел остановить наступление…

— Ты бы сделал это там. Да, ты-то смог бы. Но сможем ли мы?

Гуннлаугур хмыкнул:

— Может, и сможем. Но чем ближе подберемся, тем тяжелее будет.

Гуннлаугур деактивировал картолит.

— Думаю, он еще пригодится. Его... навыки. Я не хочу терять еще одного воина.

Ингвар поколебался, ответив не сразу.

— Но ты был прав, что помог гвардейцам. Там.

— Наверное. — Голос Раскалывателя Черепов звучал кисло. — Я бы сделал это и снова, но это все потерянное время.

— Время работает и против них тоже. Если Охотники там, им придется выжидать подходящий момент. Все должно совпасть идеально. Они не знают, что мы идем за ними. А мы знаем, и это наше преимущество.

— И все-таки надо подняться. Езжай по южной дороге ко входу на перевал, который огибает вершину, видишь? Титанов туда не поднять, брони у них нет, справится даже мобильная пехота. А вот эта штука — она может просто пробиться наверх, и до земляных укреплений будет рукой подать. А если машина выйдет из строя, можно и пешком добежать.

Ингвар рассмеялся:

— Добежать!

— А что не так-то?

— Да все штатно. Совсем как дома.

— Незаметнее. Труднее отслеживать. Точнее.

Со временем на лобовом стекле начали появляться какие-то объекты — черные комочки вроде хлопьев пепла. Сначала их было немного, затем — все больше и больше, как будто шел дождь. Некоторые казались дотлевающими, будто парящие остатки какого-то огромного пожара. Чем больше становилось этих падающих хлопьев, тем заметнее светлело небо, но не от солнечных лучей, а от чего-то злого, красного — и близкого.

Гуннлаугур взглянул на сканеры «Таврокса».

— Он же очень далеко, откуда? — пробормотал Раскалыватель Черепов. — Но, Трон… Большой какой!

Горизонт на западе все сильнее наливался багрянцем. Послышался запоздалый раскат грохота, точно грома, — такой же глухой, такой же оглушительный. Ингвар через левое стекло наблюдал это — цветовое пятно, разрастающееся, растекающееся, разливающееся по всему ночному небу, пока лежащие перед ними горы не превратились в черные силуэты на фоне кипящей кровавой завесы.

А затем оно прорвалось сквозь облака, яростно пылая и снижаясь со скоростью, которая казалась величественной, но на самом деле это был не спуск, а головокружительное падение. Очертания казались нечеткими, — просто металлический каркас, окружающий бушующее огненное сердце, однако еще просматривались характерные элементы космического корабля, которым он когда-то был: изгиб носа, остроконечные астронавигационные башни. Корабль падал очень далеко — до него были мили и мили, но по-прежнему виднелся на фоне грозовых туч: падучая звезда, сорвавшаяся с небес и затмившая все остальные атмосферные огни, копье, пущенное богами во время их непрекращающейся орбитальной битвы.

Шумно летящие сгустки пепла становились все гуще, гонимые ветрами, которые теперь были не только природного происхождения. Набирая обороты, волна искусственного жара прокатилась по усеянным тлеющими угольками равнинам, на которые выпадали обломки разрушающегося пустотного гиганта.

За горами разбитый корпус еще сильнее развалился и под неумолимым действием силы тяжести распался на отдельные железные кометы, распространяя по небу яркие огненные щупальца, будто чернила, выплеснутые в воду.

А потом основная часть корабля скрылась из виду за линией далеких вершин; траекторию его падения отмечали огненные следы, вызванный им шторм все еще набирал силу, покрывая кустарник пеплом и ядовитыми выхлопами от двигателей. Ветер с завываниями хлестал по «Тавроксу», засыпая стекла пылью, и наконец разнесся, отдаваясь эхом, первый трескучий грохот конечного столкновения.

За клубами поднявшейся пыли окончательно скрылись пожары: они вырисовывались колоссальными бурлящими башнями над невидимыми местами падения, вздымаясь в небо, словно огромные колонны, поддерживающие гряды облаков над головой. Земля сильно затряслась, и гибкие растения неистово закачались от резонирующих подземных толчков. Грохот все не утихал, небо все наполнялось сажей, красный цвет сменился черным.

Прошло много времени, пока зарево погасло, скрытое летящей по воздуху копотью, и сменилось в темноте более мелкими вспышками непрекращающегося боя. Ветер немного унялся, хотя по-прежнему гнал клубы пепла, а показания счетчиков радара на приборной панели подскочили до опасного уровня.

— Еще несколько таких ударов, — сказал Ингвар, — и этому миру не восстановиться, за кем бы ни была победа.

Гуннлаугур ехал дальше, вглядываясь в пепельную мглу впереди.

— Так мы и знали, — сказал он. — Но речь ведь не о победе, верно?

— О нашей собственной.

— Да, нашей собственной. Но что до здешних мест... — Он глубоко вздохнул, так что его огромная грудь приподнялась и опустилась. — Поехали по горной дороге.

Дребезжа и поскрипывая, «Таврокс» съехал с размеченной дороги и покарабкался по каменистым горным тропкам. Сквозь смотровые щели в кабине экипажа просачивался слабый свет, но едва-едва: пепел теперь сыпался дождем, укрывая гравий и камни вокруг, окрашивая все в грязный черно-серый цвет. Неослабевающий ветер раскачивал бронетранспортер, с трудом взбиравшийся по крутым склонам.

Ольгейр сидел, прислонившись к стенке корпуса, и наблюдал за происходящим через узкое окошко. Он смотрел, как хлопья пепла прилипают к бронестеклам. Он смотрел, как постепенно пустеют топливные баки и повышается температура двигателя. Он смотрел, как брат Бальдр сидит напротив.

Никто особо не заговаривал. Будь здесь Ёрундур, он, возможно, отпустил бы какое-нибудь саркастическое замечание по поводу вождения Раскалывателя Черепов, но его здесь не было, и Старого Пса уже не хватало. Подавленный Хафлои раскачивался в такт движениям бронетранспортера. В конце концов он поднял топор и занялся его рукоятью, ковыряя кожаные ремешки кончиком ножа и вычищая грязь между ними.

Ольгейр сам не знал, что чувствует. Было приятно, что Бальдр вернулся без колдовского ошейника и стал больше похож на себя. Даже в доспехах видно было, что болезнь ушла — он сидел прямо, больше не горбясь от усталости. С другой стороны, если Фъольнир снова уступит тем силам, не станет ли он силен настолько, что никто из стаи не сможет ему противостоять? Повлияет ли это на его разум, на его готовность служить в стае? Рунические жрецы, как правило, не прикреплялись к какой-либо конкретной стае, а служили ордену в целом. Если Бальдр уйдет, их останется всего четверо — то есть численность приблизится к минимальной. Вероятно, если Ярнхаммар переживет это, то, как и раньше, придется вливать в их ряды больше свежей крови. Но это всегда было экспериментом, нарушением старых традиций, которое позволяли себе от безысходности; Ольгейр поймал себя на надежде, что об этом скоро забудут.

Шли часы, и в отсеке экипажа становилось все теснее и душнее. Крыша проектировалась в расчете на обычных людей, и, хотя ее спешно подогнали, вытянуться внутри по-прежнему было невозможно. Дневной свет оставался слабым, и даже при включенных внутренних люменах в отсеке было темно.

Ветер снаружи крепчал, становясь все сильнее с каждой милей, пока не превратился в непрерывный пронзительный вой, обрушивающийся на потрепанный войной «Таврокс».

Резко похолодало, и к хлопьям пепла примешивался грязный снег.

— Ну, как себя чувствуешь, брат? — спросил наконец Ольгейр, глядя прямо на Бальдра.

— Хорошо, — ответил тот. — Лучше, чем когда-либо.

— Хорошо, — сказал Ольгейр, стараясь, чтобы его голос не выдал наихудшие подозрения. — Никаких... затруднений?

Ветер завыл сильнее, обдавая бронетранспортер так, что тот угрожающе кренился. Гуннлаугур с трудом гнал вверх по крутому склону, и сейчас они уже были среди высоких утесов.

Бальдр не ответил. Внезапно он поднял голову, внимательно прислушиваясь.

— Ветер, — пробормотал он. — Только послушайте.

Хафлои усмехнулся, продолжая возиться с топором:

— Никогда прежде не слышал штормового ветра? Хель, ты забыл, откуда родом.

Но теперь стихия стала сильнее, она наседала. Снежно-пепельные хлопья барабанили по бортам, будто сжатые кулаки. Стоны превратились в завывания, пронзительные и свистящие.

Бальдр потянулся к рукояти меча, но не вытащил.

— Топор наготове, Тяжелая Рука? — спросил Фъольнир.

На мгновение Ольгейр даже не понял, зачем он спрашивает. Внутри едва хватало места, чтобы сесть, не говоря уже о том, чтобы размахивать клинком.

— Я не... — начал было он.

Но потом Тяжелая Рука почувствовал душок. Обоняние всегда на первом месте — в результате усовершенствованной физиологии это чувство срабатывало раньше остальных. Внутреннее пространство «Таврокса» полнилось запахами — жар тел, масла для силовой брони, ржавчина на панелях, следы химии от резервуаров с прометием и ящиков с боеприпасами. Но за этими запахами было что-то еще — едва уловимое, почти полностью замаскированное: мускус, смрад, зловонное дыхание.

Он вытащил топор и привстал, стараясь не раскачивать машину.

— Что за…

Встревоженный Хафлои резко поднял голову и инстинктивно схватился за клинок. Вой снаружи снова стал громче и напоминал надрывные вопли детей, потерявшихся в буране.

— Эти крики — не ветер, — сказал Бальдр, снимая топор. Он тоже привстал и повернул голову вбок в попытках найти что-то неправильное, что могло бы так вонять.

Наконец оно само нашло их. Сквозь герметичный входной люк пробиралась тонкая, прозрачная рука. Посреди отсека раскрылась широкая пасть, а затем, мерцая, исчезла. Пол пошел рябью, и внутрь пробрался еще один коготь, скользя и царапая штампованный металл, как паук.

Ольгейр наступил на него — ботинок пролетел сквозь воздух и врезался в напольную панель. Хафлои замахнулся на привидение, ударил его точно в центр, и топор прошел сквозь пустоту.

Воздух внутри закипел, зашипел, искривился. Начали материализоваться части тела, затем разрушаться и снова сливаться воедино. Бронепластины «Таврокса» вибрировали и шипели, словно от перегрева, хотя снаружи стояла холодина.

— Чертовщина, — прошипел Ольгейр, резко оборачиваясь, чтобы разглядеть мимолетное видение ухмыляющегося, вытянутого лица, пока оно не выплыло из реальности.

Бальдр не пытался ударить призраков; казалось, он застыл в нерешительности. «Таврокс» рванул вперед: если водительскую кабину и затронуло этим, то Гуннлаугур не сбавлял скорости, а крики становились все громче.

С отчаяния Хафлои нанес еще один удар, и клинок со звоном ударился о переднюю переборку. Ольгейр сжал кулак, готовый протянуть руку и схватить следующее видение, которое появится.

Но хватать было нечего, не на чем сомкнуть пальцы — существа пытались добраться до них, воплотиться в реальность, но безуспешно. Оставались лишь отпечатки, обрывки, напоминающие отблески в разбитых зеркалах. Еще одно нереальное лицо появилось на расстоянии вытянутой руки от Бальдра — жуткое, багровое, с иглоподобными зубами и черными глазами на черном фоне, искаженное, будто пыталось протиснуться сквозь расплавленное стекло. Демон закричал, и реальность искривилась, нарушив симметрию, затрещала, заколебалась и начала преломляться. Крики отдавались эхом и накладывались друг на друга, доносясь с разных сторон одновременно, прежде чем затихли почти сразу же, как только появились. Слова было почти невозможно разобрать — наверное, они были из запретных языков, или слишком скомканными из-за состояния демонов, или же просто представляли из себя тарабарщину.

«Отмеченный Богом! — услышал Ольгейр единственную внятную фразу среди всех этих воплей и завываний. — Отмеченный Богом!»

Еще одна полупрозрачная рука вынырнула из трясины реальности и потянулась к горлу Бальдра, как раз туда, где когда-то был ошейник. Пальцы отчаянно вытянулись, пытаясь найти опору, длинные ногти царапали, а вместе с этим раздался вой разочарования. Ольгейр попытался схватить существо и сломать запястье, но перчатка снова сжалась на пустоте. Однако, когда хватка ослабла, Тяжелая Рука почувствовал, как по телу пробежал холодок. С последним мучительным воплем призрачная рука разлетелась на куски и исчезла.

Один за другим остальные призраки с воплями отправлялись обратно в свое царство, последние осколки псевдоплоти гасли, как солнечный свет на кристаллах льда, не оставляя после себя ничего, кроме зловония и пятен сверкающего инея на металле.

Бальдр все это время оставался неподвижным, уставившись на то место, откуда появилась рука, так и не достав топор.

Ольгейр подскочил к нему, схватил за плечи и прижал к стене.

— Ты ничего не сделал! — прорычал он. — В чем дело, брат? Ты что, испугался их? Или полюбил?

Бальдр стряхнул его руку и тяжело опустился на скамью.

— Я мог бы... — начал он, но осекся.

— Что это было? — спросил Хафлои.

Бальдр покачал головой.

— Всего лишь... фрагменты. Они хотели войти. Но не смогли.

— Мог бы сразиться с ними, — прорычал Ольгейр. — Хотя бы попытаться.

Бальдр посмотрел на брата снизу вверх.

— А если бы я попытался? — В его голосе зазвучал гнев. — Показал бы тебе, на что я способен? Был бы этот топор сейчас у моей шеи?

Ольгейр еще мгновение смотрел на брата, не выпуская из рук клинка. Тяжелая Рука прекрасно понимал, что отчасти гнев был вызван разочарованием, желанием наброситься, причинить боль кому-нибудь… чему-нибудь. Несмотря ни на что.

Ольгейр отвернулся, его щеки пылали.

— Раскалыватель Черепов, — передал он по воксу. — Ты сейчас что-то видел?

«Да, — последовал ответ. — Только призраков. Поехали».

Снегопад усилился, он осыпал смотровые щели размазываясь, и покрывая их тающими комьями пепла. «Таврокс» ни разу не остановился, пробираясь вверх, вперед, все дальше к началу перевала.

— Они не смогут прорваться, — пробормотал Бальдр, глядя на свои руки. Ольгейр заметил, что бронированные ладони все еще были горячими и источали слабый свет. — Этот мир. Здесь есть что-то, что их сдерживает. Я почувствовал это раньше, когда мы увидели колонну. Это заставляет их… стервенеть.

Ольгейр указал на перчатки.

— Итак, ты собирался... — начал он.

— Да. — Бальдр сложил ладони вместе, будто пряча улики. — Я не знал, как это повлияет на тебя. На транспорт.

Ольгейр еще немного посмотрел на брата, а затем отступил. Он снова взял в руки топор и направился к лестнице, ведущей к орудийной башне.

— Что ж, теперь они знают, где мы, — сказал Тяжелая Рука, поднимаясь. — Нам лучше подготовиться к худшему.

Гуннлаугур продолжал путь. Из-за высоты и рельефа местности «Тавроксу» сейчас было нелегко, но эту машину создавали в расчете на суровые условия, и бронетранспортер каким-то образом сумел подняться еще выше по крутому склону горы, с хрустом прокладывая себе путь через заваленные щебнем участки, блестящие от льда. Шторм все усиливался, обволакивая машину вихрями грязного снега. Гусеницы скользили в местах, где гравий сменился слякотью, но Гуннлаугур по-прежнему гнал машину вперед, раздвигая засыпанные пеплом остатки оползней, прибавляя мощности, чтобы преодолевать все более резкие изгибы.

Долгое время они ехали по широким и относительно протоптанным тропам, но теперь Волки оказались выше линии снега, затерявшись в серой мгле, обрушивающейся со всех сторон.

— Приближаемся к началу перевала, — доложил Ингвар, проверяя болтер модели «Ловчий», пока индикаторы на приборной панели мигали. — Направляйся к тому гребню, вперед и влево, где скалы разделяются.

Гуннлаугур увидел это место — узкую расщелину между гигантскими выступами голой скалы, заваленную камнями. Между ними кружили порывистые снежные вихри, такие же подвижные, как облака пыли на равнинах. «Таврокс» как раз должен был пройти в эту расщелину, хотя дальше этого места сканеры плохо проникали. Согласно отрывочным данным картолита, каср Васта должен находиться менее чем в пяти милях к северу от поворота, возвышаясь над большим перевалом, его стены вздымались над пропастью между горами, хотя Гуннлаугуру не очень-то в это верилось, пока он не увидел все собственными глазами.

В кабине пованивало — остаточные следы призраков, которые поцарапали и разорвали лобовое стекло. Они не нанесли какого-то реального ущерба, поскольку не смогли проявиться в полной мере, но их появление было настолько внезапным, что Гуннлаугур чуть было не отправил «Таврокс» вниз с дороги, прямиком в заснеженное ущелье. Даже после первоначального шока воспоминания о том, как эти существа пытаются воплотиться, как их когти скребут пустоту, а зубы поблескивают в наполовину проявленном состоянии, отвлекали.

— Думаешь, это из-за него? — спросил Гуннлаугур, выворачивая руль, чтобы направить «Таврокс» вверх по склону к расщелине. — Того камня, который забрал Бальдр? Эти существа пришли за ним?

— Может быть, — ответил Ингвар, закончив проверку и взвесив болтер в правой руке. Другой рукой он открыл защелку на панели из бронестекла. — Как ты и подозревал — из-за расщелины сигнал стал прерывистым.

Местность идеально подходила для засады, и если бы враг уже продвинулся вверх по перевалу, то он, несомненно, выслал бы дозорных, чтобы перекрыть небольшие обходные пути с обоих флангов. Гуннлаугур надеялся, что покамест никаких укреплений им не попадется, — только стрелки, отделившиеся от наступающих сил, и что они смогут пробиться с боем, не увязнув надолго. В любом случае, Космические Волки не собирались действовать наобум, поэтому Ольгейр уже активировал башенную автопушку «Таврокса».

— Приступаем, — объявил Гуннлаугур по воксу. — Мы продолжим движение, так что расчистите мне дорогу.

«Таврокс» продолжал прокладывать путь сквозь снежную бурю, покачиваясь на неровностях местности, пока не въехал в расщелину. Бронетранспортер пронесся сквозь глубокие сугробы, сильно врезался в скрытый твердый выступ, затем помчался вниз по склону, который привел космодесантников в долину с крутыми склонами, зигзагами шедшую к густому еловому лесу. С обеих сторон вздымались изломанные края утесов, их вершины скрывались за пепельным снегом, а склоны почернели от потоков. Видимость была низкой, не более ста футов в тени, а люмены «Таврокса» — все еще выключены.

Сразу же началась стрельба, в основном с правого фланга; на бронированной шкуре «Таврокса» раздавались щелчки и треск. Гуннлаугур не унимался, выжимая из машины предельную скорость, кашляя выхлопными газами и надрывая двигатель. Он услышал звук — похоже, стрелял Хафлои, посылая болты по направлению к источнику приближающегося огня. Микросекунду спустя футах в сорока от них раздались взрывы в темноте и разнесли на части целые участки скалы.

Гуннлаугур развернул «Таврокс», обогнул острый, как нож, гребень, и направил машину по долгой прямой. Размокший гравий взметнулся над гусеницами и затарахтел по днищу. Раздались новые выстрелы — на этот раз с обеих сторон, как будто стреляли одновременно и с высоких, и с низких позиций. В основном кинетическими снарядами, но из темноты вылетело и несколько лазерных разрядов, царапая длинный корпус «Таврокса» и оставляя отметины на бронепластинах.

Ингвар, как и Бальдр, открыл ответный огонь с заднего отсека, и вскоре «Таврокс» уже мчался по расширяющемуся проходу, его борт полыхал искрами, за бронетранспортером тянулся шлейф огня и дыма.

— Тяжелая Рука, — сказал Гуннлаугур по воксу, борясь со штурвалом. — Видишь их?

«Да, варанги, — раздался низкий голос в коммлинке. — Просто продолжай ехать, а с остальными я разберусь».

Впереди показались машины — они выскальзывали из укрытий, пересекая каменистые поля. Это была разведывательная техника — легкая броня, громоздкие шины, установленные на крыше орудия, один водитель, проворные, но хрупкие. Они немедленно открыли неприцельный огонь, стреляя снарядами в сторону шторма. Некоторые выстрелы попадали в цель, оставляя трещины и вмятины на передних панелях «Таврокса».

И Ольгейр дал отпор: автопушки взревели и затряслись. Стволы выплюнули две очереди, взрывая снарядами снежные поля; приближающиеся разведывательные машины кувыркнулись и ушли в штопор со смятыми осями и разбитыми вдребезги лобовыми стеклами.

По долине, набирая скорость, с ревом пронеслось еще больше машин; они предупреждающе гудели клаксонами, призывая союзников. Машины были довольно невзрачными — металлические рамы, скрепленные сварными поперечинами и цепями, открытые двигатели, изрыгающие искры и языки пламени, свисающие с кормы пулеметчики, шипастые перекладины и прикрученные болтами электропакеты. Экипажи этих машин выглядели как любые чертовы культисты, которых когда-либо убивал Гуннлаугур — разнузданные, грубые татуировки, порезы, швы и импровизированные модификации тела. Все они были в рванине, несмотря на изнуряющий холод, их расширенные глаза говорили о воздействии дешевых боевых наркотиков.

Хотя двигались культисты как попало, а целились паршиво, их было много, и еще больше — на подходе.

Гуннлаугур нажал на акселератор, используя инерцию скольжения, чтобы сильнее разогнать «Таврокс», и махнул рукой на то, что бронетранспортер на неровной местности рисковал влететь в аварию. Одна из разведывательных машин подъехала слишком близко, и Раскалыватель Черепов врезался прямо в нее; от удара о тяжелый бампер колымага разлетелась вдребезги. «Таврокс» сильно накренился, с хрустом переезжая через обломки и едва ли не теряя сцепление с дорогой, пока гусеницы не зарылись в грунт, продолжая толкать бронетранспортер вперед.

Ольгейр уже вел свободный огонь по приближающимся машинам, механически «пережевывая» ленты с боеприпасами. Остальная часть стаи устроила стрельбу из болтеров; несмотря на бешеную скорость, каждый выстрел был безупречно точным, уничтожая и засевших в окопах снайперов, и мчащиеся машины. Ветер завывал в долине, разнося клубы дыма от перегруженных двигателей.

— Они перекрыли дорогу, — предупредил Ингвар, спокойно перезаряжаясь, прежде чем вернуться к болтеру.

— Ясное дело, перекрыли, — рыкнул Гуннлаугур, по-прежнему выжимая из «Таврокса» все, что можно. Разведчики разворачивались со скрежетом и креном, чтобы рвануть назад, вровень с бронетранспортером. Машины культистов были намного быстрее, хотя и гораздо более хрупкими — некоторые из них мгновенно взрывались после того, как врезались в препятствия, а пассажиров подбрасывало в воздух, будто бумажные куклы. Огненный дождь становился все интенсивнее — на каждую подбитую Ольгейром машину в поле зрения появлялась другая, спускавшаяся по крутым склонам долины и стрелявшая из лазгана или тяжелого стаббера. «Таврокс» уже был весь в отметинах, бронепластины покрылись трещинами, гусеницы изрезало, а выхлопные трубы продырявило.

Навстречу им взметнулась лесополоса — широкое темное живое заграждение, идущее по обе стороны от впадины. То, что могло сойти за тропу, занесенную снегом и камнями, уходило прямо вперед. Там, где дорога пересекалась с лесом, воздвигли баррикады — шестифутовые сооружения, кое-как сколоченные из досок, древесных стволов, балок и проволочной сетки и отстоящие друг от друга футов на сорок; в качестве вооружения на баррикадах установили самодельные платформы с пушками. Культисты еще копошились на строительстве, подтаскивая новые балки, чтобы добавить в конструкцию, и готовясь поместить на нее еще больше орудий.

— Выглядит довольно внушительно, варанги... — заметил Ингвар, ведя огонь по приближающейся машине; ее открытый топливный бак взорвался.

— Не внушительнее нашего, — ответил Гуннлаугур, не снимая ноги с педали газа.

Ольгейр развернул башню и послал яростный залп прямо в центр баррикады, разнося в щепки балки и металлические пластины. Ответным огнем из брони «Таврокса» выбило искры.

Россыпь пуль угодила под и без того поврежденный корпус двигателя, перемолов проводку и уплотнитель, и из-под длинной решетки радиатора повалили клубы пара.

Баррикада вынырнула из мрака; некоторые защитники разбежались со своих позиций, другие же остались на месте, отчаянно разряжая магазины в приближающегося гиганта. Выстрелы попали еще в одно слабое место — секция гусеницы развалилась в разные стороны, боковой люк смяло, топливный бак пробило, верхнюю бронеплиту срезало с корпуса.

— Держись! — взревел Гуннлаугур.

«Таврокс» врезался в укрепление, разворотив его; разлетелись обломки. В капот врезалось что-то тяжелое, сорвав его и с лязгом отбросив в сторону от кабины. Бронетранспортер с глухим стуком накренился, едва не завалившись на бок, пока Гуннлаугур каким-то образом не выровнял машину, проехав сквозь следующую стену, сделанную из грязи и проволоки, и вернувшись обратно на дорогу. Хруст, головокружительный занос, резкий удар по шее — и Космические Волки выехали с другой стороны, оставляя за собой густые клубы дыма; двигатель взвыл.

Ольгейр развернул башню назад и открыл огонь по преследователям, разнеся еще больше разведывательных машин и стрелков. Один из снарядов угодил во что-то легковоспламеняющееся — возможно, в склад боеприпасов, и все укрепление охватило пламенем, взметнувшимся к деревьям и поджигающим свисающую листву.

«Таврокс» с рычанием продолжал двигаться вперед, издавая хрипящие звуки и постепенно сбавляя скорость, двигатели почти заглохли, а поврежденные гусеницы шлепали по трансмиссии. Спуск становился все круче, и неодолимая инерция тянула машину вперед, та скрежетала по распадающейся земле и поднимала комья дерна. На приборной панели замелькали руны, предупреждающие о неминуемом отказе двигателя, перегреве, разрушении конструкции и прочем.

— Вот и все! — крикнул Гуннлаугур, наблюдая, как сигналы переходят критическую отметку, и чувствуя, что органы управления перестают реагировать. — Приготовиться покинуть машину!

Но «Таврокс» продолжал двигаться с огромный скоростью, скользя, словно на лыжах, будто раненый зверь: управление больше не работало, а инерция была безжалостной. Ветки хлестали по лобовому стеклу и царапали тлеющие борта, измазанные снегом и пеплом. Гуннлаугур ударил кулаком по аварийному замку, и задний люк распахнулся. Ольгейр, Бальдр и Хафлои выбрались наружу, протиснувшись через узкий проем и тяжело приземлились в снег. Ингвар следующим преодолел хлипкую перегородку, ведущую в отсек экипажа, и выскочил в образовавшуюся щель.

Оставался Гуннлаугур. Неуклюже извиваясь в тесном пространстве, ударяясь головой и плечами о низкий потолок, он каким-то образом выкарабкался с водительского места и тяжело шмякнулся на пол «Таврокса». Бронетранспортер уже начал разлетаться на куски, содрогаясь и шатаясь оттого, что рельеф доламывал его конструкцию. Казалось, что «Таврокс» ускоряется или, быть может, падает, будто весь мир проваливается под него.

Гуннлаугур выпрыгнул через задний люк в мир разлетающейся слякоти и взметнувшейся земли. Он с хрустом рухнул на землю, перекатился, чтобы уклониться от нависшего над ним ствола дерева, а затем снова поднялся на колени. Повернувшись и посмотрев вверх, он увидел, что произошло с бронетранспортером.

После того, как Космические Волки прорвали баррикаду, склон становился только круче. Ярдах в двадцати от того места, где Гуннлаугур приземлился, был отвесный обрыв, в котором кипел облака среди непрекращающейся метели. «Таврокс» пронесся прямо над краем обрыва, по инерции улетев далеко от кустов и подлеска. Казалось, машина на долю секунды зависла в воздухе — и сорвалась вниз, выпуская клубы дыма и пара. Прошло несколько мгновений, и стволы деревьев содрогнулись от мощного взрыва, стряхнувшего снег с веток.

Ингвар и остальные догнали вожака, перепрыгивая от дерева к дереву.

— Здорово получилось, а, Раскалыватель Черепов? — заметил Ольгейр.

Гуннлаугур встал, отряхнулся, потянулся за закрепленному на магнитном замке громовым молотом, и подошел ближе к краю. На протяжении всего пути земля была сильно изрыта, разодранная на куски неудержимым «Тавроксом». Когда Раскалыватель Черепов подошел ближе, то увидел, насколько крутым был обрыв — местность резко уходила вниз, отвесная скала беспрепятственно тянулась на сотни футов, прежде чем наконец начала выравниваться. По нижней части склона валялись пылающие обломки бронетранспортера.

Однако это не привлекло его внимания. Взгляд Гуннлаугура уже переместился дальше, за скалы, в затянутую метелью пустоту. Перед ним открылась широкая пропасть, дальний край которой едва виднелся в сизом мареве. Пара гигантских пиков вздымалась к темному небу, один — по правую руку, а второй — по ту сторону ущелья. Между этими вершинами, намного ниже, раскинулась широкая чашеобразная впадина более мили в поперечнике. В обычные времена это место было бы выветрившимся пустырем из черного камня.

Теперь же эта впадина полнилась движением — марширующими колоннами пехоты, бурлящими танковыми колоннами, зависшими в воздухе самолетами, ковыляющими титанами, артиллерийскими орудиями, которые тащили бронированные тягачи. Армия заполнила всю впадину. Лазерный огонь и выстрелы болтеров освещали ее сердце, мерцая в дневном сумраке бури и выхватывая из него ряды бронетанковых войск, чудовищные военные сооружения, пылающие боевые машины, неуклюжих мутантов. Ветер завывал и кружился над всем этим, подхватывая сотни боевых штандартов, которые раскачивались под гулкий бой огромных барабанов, искаженный воксом.

Большая часть армии уже вступила в сражение. Выше по долине, в тени самих горных вершин, находилось огромное, хорошо укрепленное сооружение, высеченное из горных пород и усиленное камнебетонными опорами и адамантиевыми опорными пунктами.

По всей площади полыхали пожары, многие из них вышли из-под контроля, хотя сквозь завесу дыма все еще плевался и мерцал лазерный огонь — не тонкие выстрелы отдельных лазганов, а обжигающие лучи стационарных лазпушек. Концентрация и скорострельность были впечатляющими: залп за залпом лучи вонзались в приближающуюся орду.

Над осажденными укреплениями возвышалась громада касра с наклонными стенами, увенчанными бронированными бойницами, орудийными башнями, посадочными площадками и шпилями связи. Каср Васта занимал долину во всю ширь, преграждая путь через горы. На каждой вершине либо полыхало пламя, либо с нее велся огонь сопротивления по противнику внизу, либо от ударов зажигательными смесями бушевали неутихающие лесные пожары. Атмосферные корабли всех видов проносились сквозь турбулентность, запуская снаряды по наземным целям, или кооперировались для участия в воздушных боях среди шпилей.

Крепость была наполовину скрыта облаками дыма, шипящими стенами вскипающей жижи, каскадами пепла из загрязненного воздуха, ее огромные выступы пробивались сквозь завесу, будто носы древних боевых крейсеров. Многие из длинных участков стен все еще уцелели и давали яростный отпор, но другие уже превратились в руины. Батальоны пехоты устремились по еще не остывшим камням, их броня сверкала в отблесках пламени, а за ними следовали более тяжелые боевые машины, которые с важным видом двигались сквозь мрак, готовые доставить свой смертоносный груз.

— Они внутри стен, — мрачно произнес Гуннлаугур.

— Уже, — сказал Ольгейр. — Идти будут по этим туннелям.

Бальдр прошел мимо обоих братьев и остановился на самом краю пропасти. Его доспех засыпало тяжелым слоем пепла, затенив и скрыв символы Фенриса и Империума. Он долго стоял неподвижно, глядя на широкие просторы разрушения, в полном молчании.

— В чем дело, брат? — наконец спросил Гуннлаугур.

Бальдр повернулся к варанги.

— Я чувствую его. — Он оглянулся, указывая на растянутый лабиринт укреплений, на раскуроченную местность, где и нападающие, и обороняющиеся наравне боролись в темных шахтах и лазах. — Рагнар. Он там.

Они побежали.

Без лишних слов Космические Волки активировали оружие и помчались вниз по крутому склону к стенам.

Гуннлаугур бежал с громовым молотом, могучий боек потрескивал от таящейся в нем энергии. Ингвар и Бальдр несли древние силовые мечи, одинаково окутанные призрачным сиянием; сквозь плазменный покров поблескивали руны, выбитые на клинках. Ольгейр и Хафлои держали обоюдоострые топоры с короткой рукоятью и лезвиями, почерневшими в грохоте и вспышках разрушительного поля.

Спуск был крутым — череда почти отвесных обрывов; до перевала, затененного соснами с гигантскими стволами, оставалось ярдов двести. Вокруг космодесантников кружился закопченный снег, оседая маслянистой пленкой на голых скалах. Открытые участки неба пламенели, отбрасывая резкие тени, их черные линии плясали и покачивались, двигаясь в беспорядочном ритме выстрелов из миллионов орудий.

Резкий контраст — дымный сумрак, озаряющийся зарницами и вспышками взрывов — делал спуск опасным, но стая бежала уверенно и стремительно, как конунгуры: перепрыгивая с уступа на уступ, скользя по осыпям, хватаясь за ветки, спускаясь к далеким опорам крепости. Где-то наверху, среди деревьев, скорее всего, нашлись бы извилистые тропы, по которым сюда добирались разведывательные автомобили, но Космические Волки не стали терять времени на их поиски и выбрали путь напрямик.

Хафлои всячески старался не отставать от остальных. Серый Охотник с потребностью в действии — одно из самых быстрых орудий в арсенале Всеотца: неутомимый, наделенный сверхъестественными чувствами, закаленный десятилетиями боев. Что бы там ни говорил Ингвар, Хафлои не чувствовал себя таковым — по крайней мере, пока. Действия ветеранов были и увереннее, и точнее. Там, где они собрали все движения в один маневр, с хрустом ступая в снег и устремляясь вперед, Хафлои вильнул и еле удержал равновесие, чуть не расквасив себе лицо. Они были молчаливыми, целеустремленными, требовательными, полностью уверенными в собственном мастерстве. Хафлои же чувствовал, как колотятся сердца, как ноют от холодного воздуха легкие. Ему хотелось заорать, завыть на приближающегося врага, пробуждая боевой дух, но это был бы лишь одинокий голос, унесенный ветром, и он только навлек бы на стаю вражеский огонь раньше времени.

И все же, как бы ни было тяжело, Хафлои не отставал. Он изо всех сил концентрировался, оценивая каждый прыжок, каждое приземление. Сенсорная перегрузка была разрушительной — не лучше, чем во время испытаний претендента на Фенрисе, а ведь стрельба еще даже не начиналась, но Хафлои стиснул зубы и продолжал работу, заставляя себя двигаться вперед, все дальше и дальше. Всегда есть чему поучиться, всегда есть новое испытание, всегда что-то напоминает, что ты еще не достиг определенного уровня. Хафлои давно мечтал, чтобы другие члены стаи относились к нему как к равному. И теперь, когда этот день настал, он осознал цену своего желания.

— Туман кончается, — хриплым голосом передал по воксу Гуннлаугур. — Вижу врага.

— Да, — подтвердил Ингвар. — Длань Русса, братья.

Космические Волки мчались вниз по склону с ужасающей скоростью, спускаясь туда, где крутые стены обрыва начинали переходить в растрескавшееся плато, пересекая обнаженное каменное дно. Деревья поредели, их огромные стволы почернели из-за пожаров, листва опала.

Было неясно, где заканчивается естественный ландшафт и начинаются сооружения касра. Цитадель изваяли из самой земной коры; поколениями ее возводили терраформисты и геоманты, равных которым больше не было в Империуме. Задолго до того, как оказаться в зоне действия врага, Космические Волки миновали выступающие из земли вентиляционные башни — постройки, по которым видно было, до какой степени это место разрослось и расползлось под землей, словно гнездо какого-то гигантского насекомого, просунувшего лапы в каждую щель и шахту корней горы.

Однако величина того, что ждало впереди, стала совершенно очевидной, только когда мимо пронеслись последние деревья, и Хафлои наконец вышел на открытую местность. Высоко впереди и справа от космодесантников высились серые стены касра, вырисовываясь на фоне штормового неба; крепостные валы были настолько огромными, что закрывали горные вершины на дальней стороне перевала. Первая стена — колоссальный камнебетонный бруствер более пятидесяти ярдов в толщину — все еще был далеко, возвышаясь над ними, как барьер, сдерживающий натиск врага. Под брустверами лежал подземный слой — беспорядочный лабиринт каменных укреплений, разбросанных, как скомканные юбки; эта мешанина узких проходов, зон поражения, ответвлений и тупиков, усеянных дотами, огневыми полосами и блиндажами, предназначалась, чтобы затормозить продвижение противника, связать и затянуть наступление, а могучие орудийные линии, установленные на высоких башнях, могли снимать их среди обломков.

Однако враг орудовал здесь уже не один день. Земля была по щиколотку затоплена смесью запекшейся крови и гравия, воздух разил медью, бункеры были взорваны, а доты — разрушены. Вскоре стая увидела, что бежит прямиком в жуткую картину из сваленных в кучу мертвых тел и брошенных машин — смрадных, горящих, освещаемых взрывами и неоновыми вспышками, прежде чем погрузиться в вечную ночь из дыма и тлеющего фицелина. Кадианская униформа — вперемешку с формой культистов, «Химеры» — в развалинах рядом с останками причудливых творений, которые еще хрипели и моргали, точно в полубессознательном состоянии.

В том месте уже не осталось стен: их раскрошили, разорвали на куски и растоптали. Судя по катастрофическим разрушениям вокруг, неприятельским войскам пришлось заплатить высокую цену за продвижение, но теперь враг беспрепятственно пробирался вглубь укреплений, выстраиваясь в разболтанные ряды под перемычками туннелей; они шли трусцой или ковыляли, озираясь по сторонам в тревоге, боевом экстазе или наркотическом опьянении, их подстрекали удары электрических хлыстов и ревущие приказы окружающих их монстров. Кое-кто из этого сброда потерянных и проклятых были гвардейцами-предателями, обрывки старой униформы которых еще просматривались сквозь слои грязи, иные — мутантами с чешуйчатой кожей, или рогами, или дополнительными глазами, которые странно дергались и вращались. И все они что-то горланили, трудно сказать, от чего — от страха, или от ликования, или от того и другого вместе.

Космические Волки вынырнули из ночи и ворвались в самое сердце вражеских шеренг, словно стальные тени, незамеченные до последнего момента. Космодесантники промчались по остаткам естественного ландшафта, бросаясь на предателей, вращаясь, нанося удары и размахивая руками в неистовстве, пронизанном плазменными полосами.

— Фенрис! — наконец вскричал Хафлои, и крик вырвался из его глотки, пронзив рев битвы, как нож плоть.

Он обрушил топор на ржавый шлем сгорбленной воительницы, проломив ей череп прежде, чем та успела понять, что на нее напало. Второй он сломал ребра, а третьему отрубил руку. Все это время Хафлои двигался, будто танцуя среди них, убивая лишь для того, чтобы расчистить путь.

Остальная часть стаи тоже открыла рты, выкрикивая боевые проклятия старого льда. Гуннлаугур был на острие атаки, — невероятная, неудержимые сила, вырвавшаяся на волю, громовым молотом он прорубал огромные полосы в столпившейся вокруг него швали.

Ингвар стал самим клинком и теперь двигался так быстро, что даже Хафлои трудно было определить, откуда последует новый удар. Ольгейр, самый шумный из них, выкрикивал проклятия и обвинения, как племенные готи перед врагами, и когда Тяжелая Рука убивал, его шкуры развевались вокруг доспехов.

И только Бальдр хранил молчание. Хафлои уловил мимолетные очертания Фъольнира, когда битва подходила к завершению, — шлем, поднятый клинок, удар кулака, сапог, наступающий на раздробленную руку. Длинные тени метались вокруг него, будто извивающиеся демоны, змеясь по пропитанной кровью грязи, словно отчаянно пытаясь спастись.

Лишь несколько мгновений спустя, когда стая устремилась к первому из взорванных туннелей, Хафлои понял, почему это произошло. Когда он повернул голову, переходя от растерзанного звероподобного мутанта с козлиной мордой к съежившемуся культисту, одетому в железный плащ, то увидел блеск, мерцание, словно от затухающего костра. По всему полю боя что-то вспыхивало — энергетическое оружие, пожары, взрывы, так что можно было и не заметить, если не приглядываться, что свет исходил от самого Бальдра. Его перчатки сияли, светясь изнутри, как раскаленные добела слитки. Линзы шлема из кроваво-красных стали белыми, словно лед. Каждое его движение сопровождалось нечеткими отблесками, которые усиливались, сверкая во мраке. И они становились все ярче.

— Брат… — Хафлои обратился по воксу к Ингвару, который был ближе всех.

— Вижу, — ответил Ингвар, прорубаясь через банду сильно извращенных мутантов и устремляясь к подземным переходам. — Не останавливайся.

Хафлои так и сделал. Космические Волки крушили, дубасили и душили культистов, разбивали их головы о стены тоннеля, топча, ломая конечности и спины мощными ударами клинков. Они продвигались вниз; разворачивающееся вокруг грандиозное сражение скрывалось за стенами тоннеля и терялось в свистопляске основного наступления. Вскоре Волки оказались глубоко под землей, прокладывая путь по одному из многих сотен подземных ходов; все они были запружены вражескими войсками, пробивавшимися сквозь зловонную землю, чтобы добраться до защитников. Здесь тоже виднелись следы ожесточенных боев — сгоревшие опорные пункты, забаррикадированные помещения, вкопанные танки с разорванными стволами, все еще направленными вниз по длинным извилистым дорогам. Чтобы удержать эти места, кадианцы дрались как звери, и на каждого павшего имперца приходилось четверо или пятеро убитых противников. Некоторых культистов застрелили, других — взорвали, третьих — забили кулаками или даже растерзали голыми руками, и они лежали с оторванными челюстями и выдавленными глазами.

Гуннлаугур расчищал дорогу впереди, убивая с почти первобытной самозабвенностью, но вел стаю теперь Бальдр.

— Сюда, — произнес он в вокс напряженно, но сдержанно. — Левая развилка. — Затем: — Склон выше. — Затем: — Чувства усилились. Строго прямо.

Голос Бальдра был таким же, как и всегда — самым негромким, самым мягким, но теперь в нем присутствовало что-то еще. Уверенность? Предвкушение? Кто знает. Хафлои не стал отвлекаться на попытки что-то понять, продолжая драться. Лезвие топора отяжелело от запекшейся крови, энергетическое поле вырывалось из топорища, оставляя за собой едкий дым при каждом ударе. В узких туннелях было тесно, из-за низких потолков космодесантникам приходилось пригибаться на бегу. Температура быстро повышалась, отчего почерневшая каменная кладка стен покрылась конденсатом. Дыхание эхом отдавалось в шлеме — быстрое и равномерное, отбивающее ритм, когда Хафлои убивал снова и снова, подчеркивая каждый взмах и выпад рук.

— Хьолда! — закричал Хафлои, делая широкий замах, чтобы расчистить пространство, отряхнуться от грязи и отправить предателей обратно во тьму.

Но другие все лезли и лезли, выныривая из густых теней; теперь они тянулись к нему, чтобы замедлить движение его руки с топором, опустить ее, похоронить космодесантника под своей визжащей массой. По мере того, как стая приближалась к настоящим боям, им попадались все более крепкие и умелые культисты; они наращивали численность, чтобы измотать его, вытянуть из него энергию, утащить в трясину.

«Вперед, — повторял себе Хафлои снова и снова, не обращая внимания на боль в мышцах, постоянную перегрузку силовой установки топора, на непрерывно растущее число смертных, заметивших их атаку и вышедших ему наперерез. — Вперед».

Космические Волки сражались вместе — и это главное.

Враг был более многочисленным, зажатым в тиски, доведенным до отчаяния, но каждый из культистов был одиночкой, для которого на кону стояло лишь продление собственной жизни — на день, на час, на еще одну минуту. Предателей давно уже не заботило ничего, кроме мелочных эгоистических побуждений. Честь для них ничего не значила, как не значили ни клятвы, ни верность командирам, ни достойная смерть. Даже в толпе предатели умирали в одиночку, и когда их с воплями отправляли в подземный мир, они рыдали паническими слезами тех, кому нечего было предъявить за прожитую жизнь.

В этом и было различие. Ингвар чувствовал, что братья сражаются за него, а он сам сражался за них. Они делали это столько времени, что это уже стало инстинктивным: космодесантники не нуждались ни в командах, ни в предварительном планировании. Ингвар двигался, Бальдр — двигался, Ольгейр — двигался, и все происходило без запинки, так слаженно и законченно, что каждое движение и удар умножались и становились сильнее. Силовая броня и телесная крепость тоже вносили свой вклад, но именно единство стаи, отточенное и закаленное на испытательных полигонах бесконечных сражений, делало Космических Волков такими смертоносными.

Даже Караул Смерти не был таким. Члены отряда «Оникс» приложили все усердие, чтобы за полвека совместной службы объединить свои различные доктрины и интуицию, но даже под конец, на пике эффективности, у них не бывало этого — бессознательного единения сражающихся душ, перетекавших друг в друга, как вода по камню.

Здесь, без сомнения, должен был быть и Ёрундур. Его отсутствие было упущением, прорехой в строю, треснувшим звеном в стене. Старый Пес никогда не был ни самым быстрым, ни самым сильным из стаи, но его непритворную пылкость нечем было заменить. Они скучали и по Вальтиру, хотя его уже давно не было с братьями. Каждая смерть, каждая потеря стаи оставляла свой горький след. В азарте боя можно было на миг забыть о том, что они ушли, и вспоминать только тогда, когда никто не нанес удар, на который ты рассчитывал, или когда некому было парировать вражеский выпад.

Но у них оставалась цель — одна великая цель, стоящая перед стаей, и она была где-то в сердце этого темного лабиринта. Бороться за нее, прокладывать к ней путь сквозь тьму — что могло быть достойнее.

Туннели разветвлялись и извивались: их намеренно запутывали, чтобы затормозить наступающую армию, но Бальдр ни разу не замешкался. Ингвар при случае поглядывал на брата: его перчатки сверкали так же ярко, как и силовой меч. Вначале Гирфалькону казалось, что это игра света, отражение какой-то плазменной вспышки, но со временем он уже не сомневался: силы, которые Фъольнир столь долго сдерживал, вырвались наружу и окружили его бурными нитями, вспыхивающими при ударе клинка. Эффект был незначительным, он в подметки не годился тому, что устроил бы даже начинающий рунический жрец, и все же он делал Бальдра более смертоносным. Невозможно было не заметить, что изломанные тела его жертв теперь отлетают дальше, а его удары крушат доспехи и шлемы сильнее.

— За ним, — прорычал Гуннлаугур, которому тоже бросилось это в глаза. Вожак стаи теперь полностью погрузился в битву и впал в состояние безжалостной сосредоточенности, усиливающей ярость: он описывал молотом могучие дуги, одновременно сокрушая и разрубая противника на части.

Так они и сделали; Бальдр повел стаю вперед, принимая на себя основную тяжесть атаки. Остальные освободили ему место и встали во вспомогательный строй, позволив клинку Бальдра хлестать еще сильнее и при этом прикрывая брата от ответных ударов. Кровь, грязь и пыль покрывали доспехи, забивая пальцы, вокс-решетки, линзы шлемов, но Волки просто стряхивали их и шли дальше, не сбавляя темпа и не останавливаясь.

Вскоре проложенные в земле туннели начали расширяться и соединяться с другими, увеличиваясь в размерах. Потолки становились выше, их поддерживали высокие арки и укрепленные ворота. Космодесантники прорывались через места, где, должно быть, шли ожесточенные бои, последние рубежи на контрольно-пропускных пунктах и перекрестках, заваленные обломками транспортных средств и разрушенными оборонительными сооружениями. На мертвецах была разная форма; бóльшая часть принадлежала кадианским полкам, но были и другие, из разных секторов, их окровавленные кители — малиновые, синие, желтые, оливково-зеленые — изодрали и втоптали в грязь, а неживые руки продолжали сжимать разряженные лазганы и затупившиеся ножи. Откуда-то спереди доносились звуки стычек, странным эхом отдаваясь в закрытом пространстве — смесь треска, грохота и рева сотен ртов.

Ингвар понятия не имел, где они находятся, знал только, что они бегут уже очень долго и, наверное, преодолели несколько миль, петляя по подземным пещерам и окаймленным камнями артериям. Гирфалькон не увидел среди убитых ни Волков, ни солдат оядских полков — лишь разношерстное сборище покойников с сотен разных миров, и всех их свезли умирать в одно-единственное место.

Стая снова зашагала вверх, продвигаясь по пологому склону. Освещение приобретало зловещий оттенок, отражаясь от необработанных стен, как жар от горящих углей. Звуки выстрелов и неразборчивые крики становились громче, заполняя пространство перед ними. Наконец стая ворвалась в помещение с высоким сводчатым потолком; оно все еще располагалось глубоко под землей и было укреплено строгими рядами массивных колон. Это место, по-видимому, лежало на пересечении пяти других туннелей, из которых, цепляясь друг за друга, непрерывным потоком выбегали культисты в жажде прорваться и вонзить ножи в лица ненавистных защитников.

Но здесь они столкнулись с сопротивлением — выходной туннель на дальней стороне зала заняли кадианцы и другие войска Милитарум. Они окопались за рядом камнебетонных заграждений, каждое высотой в ярд и толщиной в пару футов, растянувшихся поперек прохода шириной ярдов в тридцать. По всей баррикаде мерцал лазерный огонь, направленный на орду нападающих. Более тяжелые орудия на обоих концах редута выпустили целый поток снарядов, выкашивая десятки культистов после каждого залпа. Число убитых перед заграждением росло, хотя первая линия атакующих подобралась на опасное расстояние, пока град огня не сбил их с ног. Кое-кто из защитников уже тянулся к штыкам, предвидя момент, когда их захлестнет натиском толпы.

— Убрать их! — закричал Гуннлаугур, бросаясь прямиком в гущу сражения.

Ингвар ринулся за ним, нанося удары силовым клинком и прорубая кровавую брешь в направлении позиций Милитарум. Было тяжело: теснота оставляла очень мало места для маневра, и в таких условиях даже этот сброд мог нанести ущерб. На выручку пришел Ольгейр с его невероятной силой: если он не мог справиться с вражескими бойцами, то расшвыривал их в стороны, обратно к их позициям, и вступал в новую схватку. И, конечно же, у них был Бальдр, блистающий словно звезда. Он уже начал отдавать громкие команды по воксу, указывая направление движения, подгоняя и повторяя раз за разом: то ли чтобы подкрепить сообщения, основанные на чутье, то ли из-за напряжения от взваленной на него стремительной атаки.

— Через них, — пробормотал он, размазывая банду культистов по каменным стенам и набирая скорость. — Через них, потом вверх, потом налево. Через них, потом вверх. Через…

Космические Волки пробирались к баррикадам, не обращая внимания на редкий дружественный огонь, который велся в их направлении. Именно Гуннлаугур перепрыгнул через вершину линии обороны, сильно врезавшись в защитников; некоторые отшатнулись от космодесантника, другие же приготовились сразиться с ним — в столпотворении рукопашной схватки все чувства у гвардейцев были словно в тумане.

Ингвар присоединился к варанги, крича на готике, чтобы гвардейцы отступили, и показывая орденские символы на доспехах.

Остальная часть стаи перебралась через баррикады следом за ними. Хафлои и Ольгейр немедленно развернулись на пятках, выхватили болтеры и послали снаряды в толпу культистов позади. Защитники быстро воспользовались шансом, заняли позиции и возобновили непрерывный шквал лазерного огня.

Было неясно, кто здесь командует — повсюду валялись раненые, и только в первых рядах виднелись мундиры семи различных полков. За укрепленной позицией в темноту уходил широкий туннель, по которому гвардейцы, прихрамывая, либо возвращались в бой, либо выходили из него, в зависимости от тяжести ранений.

Бальдр не стал ждать, а продолжил бежать, расталкивая всех, кто преграждал ему путь. Одного незадачливого гвардейца швырнуло прямо в Ингвара, он отскочил от доспехов Серого Охотника и только тогда догадался посмотреть, во что врезался.

— Где это мы? — спросил Ингвар.

У гвардейца отвисла челюсть.

— Участок пятьдесят шесть, передовая точка сдерживания. — Он с трудом сглотнул. — Мой господин.

— Что там впереди?

Человек выглядел озадаченным.

— Я... э-э... Еще больше... этих.

Ингвар повернулся, снова показав эмблему в виде волка на доспехах:

— Видел этот знак в бою, где-нибудь поблизости?

Гвардеец осторожно кивнул:

— Да... Нет. Я — нет. Но слышал, что Волки сражаются в Третьей галерее, удерживая Подземные врата. Так говорят.

— И еще… полки из другого мира — из Ояды. Не слыхал о таких?

Гвардеец задумался. Ингвар хотел было переспросить, когда Гуннлаугур вдруг издал предупреждающий возглас.

Ингвар посмотрел вверх, на другую сторону баррикады, и понял, в чем дело. Полчища снова надвигались — теперь уже осторожнее, но, тем не менее, шли вперед. Культисты казались загнанными, словно то, что толкало их вперед, было страшнее, чем то, с чем они могли столкнуться. Так и было: в поле зрения появились, вышагивая из туннелей, те, кто был позади, — бесстрашные, воинственные и дерзкие.

Цвета банды этого предателя Ингвар не опознал. На стороне врага воевали тысячи подобных формирований; многие из них погибали практически сразу после основания, зато другие были практически такими же древними, как сами легионы, и все банды Хаоса не могла бы перечислить даже инквизиция. Эти предатели облачались в темно-зеленые доспехи с золотой каймой, их шлемы украшали головы драконов и морды химер. На доспехах были нацарапаны нечестивые руны, глубоко врезанные в броню, а наплечники обтянуты все еще лоснящейся кожей, которая шелестела и хлопала при движении. На вооружении у предателей были болтеры и цепные мечи — чудовищно извращенные варианты священного оружия, которому падшие кузнецы войны придали звероподобные формы. Доспехи стенали и скрежетали, будто души убитых все еще были заперты в сочленениях, а перед ними витал холодный запашок подтухшего мяса.

Ольгейр и Хафлои немедленно открыли огонь, отмахнувшись от мелкой шушеры, и направили болтерные снаряды на реальную угрозу. Еретики-астартес повели ответную стрельбу, прикрываясь колоннами и «живыми щитами» из смертных прихвостней — зал снова наполнился грохотом битвы. Из-за пыли и темноты трудно было сказать, сколько их — по меньшей мере четверо, а может, и больше. Вероятно, подкрепление было неподалеку.

Ингвар бросился к баррикаде, вытаскивая болтер, но Гуннлаугур поймал его за запястье.

— Нет, брат, — прорычал варанги. — Нет времени.

Еретики-астартес неуклонно подходили к ним под градом лазерных лучей и болтов.

— Они же прорвутся, — запротестовал Ингвар. — Тогда давай за остальными…

— Давай. А я их задержу.

На мгновение Ингвару показалось, что он говорит это несерьезно. Ингвар хотел было дойти до баррикады и присоединиться к обороне, но Гуннлаугур быстро схватил его. Боги, Волчья Гвардия была сильна.

— Фъольнир должен продвигаться, — сказал Гуннлаугур. — Рагнар уже близко, твоя задача — довести его туда. За этим мы сюда пришли. Все остальное... неважно.

Ингвар еще мгновение смотрел на варанги. Он едва удержался от того, чтобы снова не возразить, и даже хотел спросить, не было ли это своего рода жестом искупления за гибель Ёрундура, за то, что Гуннлаугур тогда не успел, но отогнал эту мысль так же быстро, как она и пришла.

Гуннлаугур был прав. Если космодесантников Хаоса не остановить, те прорвут оборону и свяжут их боем. Рано или поздно придется отступить, в конечном итоге угодив туда, где не будет ни укрытия, ни поддержки, ни надежды. Здесь, по крайней мере, был шанс задержать противников хоть ненадолго.

Ингвар оглянулся в поисках Бальдра, но тот уже скрылся из виду. По залу носились эхо выстрелов, хор перекрывающих друг друга ударов и осколки, от которых куски каменной кладки вылетали из опор, а в камнебетонных стенах образовались борозды. Ольгейру и Хафлои пришлось бы приказать уйти: получив шанс встретиться лицом к лицу с Архиврагом, они не захотели бы отступить ни на пядь.

Ингвар повернулся к Гуннлаугуру. Было что-то в его поведении, что-то такое, что заставило Ингвара насторожиться. Возможно, нетерпение.

Он отнял руку, убрал болтер и потянулся за клинком.

— Да, варанги, — сказал Ингвар. — Я доведу его туда.

Его окружали — все время, со всех сторон. Не физические тела, нет: вокруг него толпились разумы, души, они чего-то хотели, простирали призрачные руки, чтобы утащить его вниз. Бальдр знал, что его тело шевелится. Отчасти он сохранял контроль над ним — его конечности двигались как положено, его глаза созерцали ропот и разрушения, его губы говорили, а сердца бились. И все же граница между мирами истончилась, превратившись в туман раздробленных временем впечатлений и призрачных образов. Души тех, кого он убил, были подобны раскаленным углям в пустой жаровне: они слабо светились, их мог бы погасить порыв ветра или капелька воды.

Он заметил строение вроде крепости; оно высилось вдали в полупрозрачном свете, словно какой-то гигантский гололит. Стены и полы трудно было рассмотреть, а души внутри — нет: их огненные точки мерцали, двигались, кружились, как звездное поле. Их было не счесть, и с каждым мгновением все больше их вступало в бой, разжигая адское пламя, от которого содрогались основания крепости.

Не все эти костры пылали одинаково ярко. Большинство из них были тусклыми, их легко было погасить. Некоторые бушевали с такой силой, что, казалось, способны противостоять надвигающейся буре и даже разгореться в ней. Многие из этих душ сражались на стороне врага, и их ауры источали странные отзвуки. Другие, несомненно, стояли на защите касра и возглавляли отчаянные атаки, чтобы укрепить оборону и вернуть утраченные позиции.

Бальдр научился различать среди смертных тех, кто был развращен демонами, тех, кто прожил всего несколько десятилетий, и тех, чьи нити были многовековой давности. Сильнее всего он ощущал свое собственное «я», свою сущность, бурлящую из-за оков, наложенных его телом. Он чувствовал давление внутренних сил, рвущихся на свободу. Он мог бы сделать это сейчас, здесь, взорвавшись в любой момент по своему выбору и сметя все сопротивление. Духи льда рычали и стремились наружу — то были древние духи войны, всегда существовавшие здесь, просто их на время усыпили и подавили, а теперь они вырвались на свободу и жаждали насилия. Он опознал одежды на них, — вороны, змеи, драконы глубин и, что самое примечательное, чудовищные волки, чей мех пропитан кровью, зубы длинны и желты, а глаза красны, как край света. Простое сдерживание этих аватаров теперь отнимало у него почти все силы: он загонял их в глубины своей души, хватал за загривок, когда они брызгали слюной и прыгали.

— Айда вперед, — пробормотал он себе под нос, смутно отметив, что Ингвар бежит рядом. Его собратья по стае походили на тени, их очертания терялись в темноте, отчетливо виднелись только их души. Взор Гирфалькона был суровым и ясным, точно холодная звезда во мраке, ставшая еще холоднее за долгие годы изгнания. Взгляд Ольгейра — широким и великодушным, хотя ныне на него давили подозрения и сомнения. Аура Хафлои — самой яркой, самой пылкой, но и самой хрупкой. А вдалеке еще можно было различить ауру Сокрушителя Черепов — самую могущественную из всех, хотя и скрытую сейчас, окруженную со всех сторон.

Сколько это протянется? Или все идет к уничтожению, а им удастся разве что выиграть немного времени? Они были уже на подходе. Вокруг них вздымались своды, все огромнее, поднимаясь к подземельям и могучим галереям — местам, где должна была решиться судьба касра. Он чувствовал присутствие Черной Гривы, горнило его естества, горячее и поразительнее, чем любое другое, хотя его окружила и затемнила, словно притушив, сотня меньших существ, которые норовили вонзить в него когти и сбить с ног.

Звери внутри него зарычали, распахнули глаза, обнажили зубы. Их нельзя было сдерживать вечно, — особенно здесь, где уже вырвалась на волю ярость древних сил, а на заваленный мертвецами берег обрушился сам варп. Они знали, куда он направляется. Знали, что происходит за стенами и под землей. Ему нужно было продержаться еще немного. Совсем чуть-чуть.

Время было на исходе, пространство заканчивалось. Еще немного.

Ольгейр тоже бежал; в груди у него болело, конечности горели, сердца бешено стучали. В туннелях впереди по-прежнему таилось много добычи — баррикада не полностью преграждала путь бродячим бандам культистов, да те умудрялись проникать и множеством других путей. Ожесточенные сражения до сих пор шли в темноте — силы Милитарум схватывались с неприятельскими бойцами, отбивая одни помещения, но теряя другие в ярой борьбе за каждую пядь земли. Шум боя доносился то с высоких мостов наверху, когда стая пробегала по цоколям громадных шахт, то снизу — когда они огибали провалы, казалось, доходящие до недр самой планеты.

Они не могли останавливаться, не могли задерживаться, поддерживая осажденные позиции Империума, — могли только идти и идти вперед, ведомые безошибочным чутьем Бальдра. Ему было тошно смотреть, как рушатся оборонительные сооружения, как медленно разваливается фундамент всего касра. Честно говоря, ему претило делать это в бледном сиянии колдовского света. Ибо, по совести, то был отголосок запретной силы, которую следовало бы строго-настрого сдерживать под руководством рунических жрецов, направлять и ежедневно оценивать долгие годы обучения. Просто находиться подле него, свободного и явно колеблющегося по напряжению, было невыносимо.

Не раз он поднимал оружие, но не против врага, а рядом с Бальдром — на всякий случай, просто на всякий случай. И каждый раз, когда он отступал, видя, что брат по стае твердо решил овладеть силой, руны на его доспехах одна за другой ярко вспыхивали — точно так же, как на священном доспехе у самого Ньяля, точно так же, как у каждого готи, которому доверял Орден.

Отныне их вел Ингвар, полагавшийся на все более невразумительное бормотание Фьельнира. Хафлои держался рядом; он мчался так быстро, что Ольгейру казалось, что его сердца вот-вот разорвутся, явно решив ни в коем случае не замедлять их бег.

Ольгейр старался не думать о Гуннлаугуре. Он видел, сколько предателей явилось на этот редут, какими боеспособными они выглядели — и насколько измотанными были смертные защитники. Может быть, Сокрушитель Черепов его и удержит. Пожалуй, он продержится там несколько часов. На это-то и вся надежда — что там своего рода «бутылочное горлышко», где горстка бойцов будет сдерживать врага достаточно долго, пока не подойдут подкрепления. Впереди и внизу, должно быть, хватало таких мест, затерянных в тени.

Поэтому непременно нужно было отыскать Рагнара. Причем как можно скорее, чтобы они могли развернуться и сражаться, глядя врагу в глаза, и отстаивать свои позиции.

Он понятия не имел, близко ли они. Каждая каменная стена, каждый поворот и каждый спуск казались ему почти одинаковыми. Становилось все жарче, все влажнее, все шумнее. Он взмахнул топором, держа руку свободной: ему не терпелось нанести смертельный удар.

«Продолжай, — выдохнул он про себя, стиснув зубы и мчась сквозь темноту. — Ну же».

Они лишь ненамного уступали ему в силе, лишь ненамного уступали в мощи, лишь ненамного уступали в скорости. Он по-прежнему не знал, чему они преданы на самом деле, да в его глазах это и не играло особой роли — они были самыми ненавистными из всей ненавистной породы, теми, кому дали все, а они этим пренебрегли. Некогда лучшие в Империуме, его выдающиеся защитники и чемпионы, ныне они обратились против своего творца, тщетно уповая получить нечто бóльшее от новых злобных покровителей. Так что Гуннлаугур сражался упорнее, чем когда-либо. Его удары были тяжелее, он наносил их с бóльшей яростью, его решимость была непоколебимее. Атакуя, он надрывал глотку, изрыгая проклятия и воинственные ругательства, и хрипло выкрикивал их, суля еретикам такую участь, что им гордился бы сам Ульрик.

Вначале Гуннлаугур делал это, чтобы взбодриться, придать себе сил, пробудить первобытную боевую ярость, присущую всем сынам Фенриса. В боевых кличах заключалась сила, и они действовали еще тогда, когда племена сражались друг с другом на вздымающихся льдинах. После того, как пришел Всеотец, и боевые корабли, выстроенные на застывшей лаве, сменились гигантскими космическими судами, сыны Фенриса обнаружили, что те же самые слова по-прежнему отзываются в душе, на них все еще отвечают. На тысячи новых полей битвы были призваны древние чары, придающие силу удару топором и точность удару мечом. В глубоких туннелях его голос гремел только громче, отражаясь эхом от стен и крыш и набирая крепости. Навершие Скулбротъйора вращалось, налитое кровью, в такт барабанному ритму его неприкрытой ярости. Гуннлаугур выпрямился во весь рост, пренебрегая скрытностью, и зашагал вперед, не обращая внимания на удары, даже когда прокладывал себе путь сквозь керамит и кость.

— Хейдур Рус! — проревел он; его вокс-решетка усиливала звук до оглушительной мощи. — За честь Фенриса!

Вначале он был настолько поглощен своим натиском, что не заметил: его клич подействовал не только на врага, но и на смертных бойцов на баррикаде. Один за другим они начали выкрикивать собственные боевые кличи дюжины разных полков. Многие из этих кличей были даже не на готике, а на языках миров, с которых происходили бойцы. Поднялся шум и гам голосов, несогласованных и перекрывающих друг друга, но их заглушали пронзительные выкрики, доносившиеся из вокс-решеток Волчьего Гвардейца.

И это переломило ситуацию. Это придало решимости. Войска Милитарум сохраняли дисциплину, укрываясь за заграждениями и колоннами, но больше не прятались. Их песнопения становились громче, каждый лазерный луч или пулю в толпу за ними они посылали с чуть большей злостью, чем раньше. С разъяренным Гуннлаугуром во главе они удерживали оборону, сосредоточив весь огонь на тяжеловесных астартес-еретиках, поливая их лазерными лучами и перегружая пустые магазины, прежде чем достать новые. На несколько коротких славных мгновений наступление предателей захлебнулось под натиском объединенного рвения имперских защитников.

Ненадолго — иначе и быть не могло. Каким бы ни был боевой дух, численный перевес оставался не на стороне защитников. Настоящих космодесантников, и порченых, и нет, обычному смертному убить очень трудно, а при почти безграничной поддержке отрядов их рабов ситуация всегда могла обернуться в пользу предателей.

Зелено-золотые чудовища выдержали атаку и сразу же вернулись, пробираясь сквозь град снарядов и неумолимо приближаясь к зоне поражения. Предатели не были безмозглыми — они тоже использовали укрытия, где могли, — но там, где это им не удавалось, толстые пластины их брони поглощали огромное количество попаданий, позволяя разогнаться до полной скорости и атаковать баррикаду.

Какими бы отважными ни были солдаты Милитарум, но дольше всех сопротивлялся Гуннлаугур. Он отбивался от нападавших, бросаясь всем телом навстречу опасности, изрыгал смертельные проклятия врагам и отбивал их клинки в сторону мощнейшими ударами громового молота. Его броня сверкала от рикошетных попаданий болтов, на его шкурах вспыхивало пламя, когда воспламенялось топливо. Он проломил молотом шлем первого, с кем сшибся, пробив нагрудник существа внутрь и содрав позолоту с краски. Следующему удалось пустить Гуннлаугуру кровь, и отравленное лезвие прошло по дуге под его вытянутыми руками. Тут же он повалил предателя на пол и сломал ему шею.

Из окутанного пламенем смога вырисовывались все новые и новые астартес-еретики; их продвижение сопровождалось скрежетом проржавевших сервоприводов, их искривленные шлемы злобно поблескивали в колеблющемся свете. Солдат на баррикаде застигли врасплох: их сбивали с ног градом огня, давили падением тяжелых блоков; численный перевес предателей был слишком велик. Те немногие, кто выжил, продолжали сражаться, несмотря ни на что; они держались чемпиона, чтобы укрыться за его массивной мощной фигурой от худшего натиска, а затем ринуться вперед при первой возможности, чтобы открыть огонь или в отчаянии примкнуть штыки.

— Фенрис хьолда! — прорычал Гуннлаугур, убив еще одного монстра-предателя, расчленив его и бросив труп в грязь. Его руки вспыхнули от молочной кислоты, доспехи забрызгала кровь. Пот стекал по внутренней стороне шлема, скапливаясь на шее. Очередной удар — и острие силового клинка вонзилось ему в ключицу. Выстрелом болта с него сорвало наколенник, раздробив кость под ним. Он не чувствовал боли. Каждый мускул был по-прежнему напряжен, каждый удар — по-прежнему силен.

Он развернулся, крутанув лодыжкой, чтобы хорошенько разогнаться. Уклонился от болт-снаряда — и снова ринулся в ближний бой. Еще больше предателей набросилось на него, один за другим, затем по двое и по трое, окружая и мешая двигаться. Поддержать его было уже некому. Позиции Милитарум оказались разгромлены: орды культистов штурмовали последние редуты и кромсали тела павших имперцев. Туннели снаружи из-за этого остались открытыми, но никто из астартес-еретиков не воспользовался ими — они напали на Гуннлаугура, решив уничтожить его и только потом углубиться в подбрюшье касра.

Хронометр на внутренней стороне его шлема тикал, показывая выигранное время. Его было недостаточно. Его с самого начала было недостаточно. В отличие от Бальдра, Гуннлаугур не имел точного представления о том, сколько еще нужно пройти стае. Все, что оставалось, — это сражаться и сражаться, удерживать портал, бросая вызов врагу.

— За Всеотца! — прогремел Гуннлаугур, и его горло наполнилось кровью. — За Лемана из Руссов!

Теперь он видел, как они, мертвые Фенриса, судят его, взвешивая его доблесть на железных весах. Все взгляды были устремлены на него, оценивая, сможет ли он пройти в Залы Огня, достоин ли занять место за длинным столом у очага. Древко его молота треснуло, погасив силовое поле, поэтому он использовал его как дубинку. Его нагрудник разбили, а поножи смялись. Чей-то кулак потянулся к шее, чтобы сбить его с ног, но он отбросил врага, зная, что упасть — это конец.

Ему было уже не разглядеть, сколько врагов приближается. Он понятия не имел, скольких уже убил. Все, что оставалось, — это держаться на ногах, чтобы не дать им пройти. Время расплывалось перед ним. Пространство потемнело, превратившись в кровавую завесу, которая окрасила все багрянцем. На руки опустилась огромная тяжесть, и он чувствовал, как по раненой ноге расползается холод.

А затем обрушился удар, от которого, он знал, не уклониться, — мощный взмах изогнутого клинка противника, нацеленного в голову, слишком низкий, чтобы поднырнуть под него, слишком быстрый, чтобы увернуться. Меч летел на него, точно в замедленной съемке, сверкая в темноте, как драгоценный камень. Осталось сопротивление. Он обнажил клыки, сжал кулаки — и завыл от ярости, ненависти и дикой, стихийной радости. Во имя Всеотца, сказал он себе, когда раздался удар. Во имя Лемана из рода Руссов.

Этот мир он одновременно любил — и ненавидел. Он не был прекрасным. Не то чтобы Фенрис был прекрасным — жестокий, необузданный и постоянно меняющийся. А этот мир был статичным, скованным своей могучей основательностью, цепями бесконечных линий крепостей и дамб. Когда он только прибыл сюда, воздух был еще чистым, открывая взору холодную, продуваемую всеми ветрами землю с высокогорными степями и плато. Даже когда враг нанес планете первые серьезные удары, взбаламутив атмосферу, все равно было чем восхищаться. Прежде всего — ее жителями, которые сражались как зверь, чтобы отстоять свой дом. Но теперь, когда все шло к неизбежному концу, этот мир трудно было не ненавидеть.

Сказалась усталость, пропитавшая даже позвонки — боль, пронизывающая до мозга костей, вызванная долгими неделями непрерывных сражений, перерастающими в месяцы кровопролития, вечных отступлений, сдачи позиций, нанесением врагу ударов, так и не заканчивающихся победой. Он забывал, как называются касры. Почти так же они выглядели из-под земли, где всегда шли самые ожесточенные бои пехоты. Туннели создавались специально, чтобы замедлить продвижение, и они так и работали, превратив пламя активных боевых действий в тяжелую борьбу на истощение. И это, в конце концов, тоже было отвратительно.

Видеть, как боевые братья гибнут, заваленные грудами третьесортных потасовщиков, или как их заживо погребает под камнепадами; получать от далекого высшего командования приказы, которые приведут разве что к еще бóльшей катастрофе, — да что можно чувствовать в такой ситуации, кроме отвращения ко всему миру и желания, чтобы это прекратилось, каким бы ни был исход.

Эти чувства посещали его, но никогда не задерживались. Он был слишком хорош для этого, слишком предан борьбе. Они все были такими. Ольвек, и Алридд, и остальные — его Великая Команда, его стая, его люди. Они встрепенулись, оттерли кровь с клинков, отряхнули пыль со шкур и лиц — и сызнова поднялись в бой. Костры пылали по-прежнему. Даже терпя поражение, даже умирая, Волки все еще могли рычать.

Он припомнил один разговор с Ульриком; Убийца тогда еще сражался бок о бок с ними.

— Что за скьяльд назвал это место вратами Хельвинтер? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил жрец. — Это дурная слава.

— Это почему же?

— Наступает конец Хельвинтер. Когда ее ярость утихает, новая жизнь возвращается.

Он смотрел на горящую береговую линию, на костры на береговой линии каср, наблюдая, как вражеские десантные корабли пробиваются к местам высадки в низинах.

— От этого нет спасения.

Ульрик рассмеялся:

— Что за хандра, Рагнар? Ты запоешь повеселее, когда запустишь в них клыки.

На первых порах так оно и вышло. Черные Гривы ринулись в бой со своим обычным рвением, беспощадно убивая, отражая атаки и загоняя захватчиков обратно в вспененное кровью море. Кадианцы даже начали скандировать их прозвища — и рассказали ему об этом. Они просили, чтобы им позволили сражаться рядом с астартес. С Черноногими. С боевыми псами Фенриса. Шалыми.

Сил еще до первого развертывания не хватало. У каждой стаи в ордене не хватало сил — многие были полностью уничтожены, от многих остались только одинокие Волки, скитающиеся по развалинам ради мести. Гниль гнездилась здесь долгое время; ее породила эпоха Бесконечных войн, вынуждая принимать решения на скорую руку, избегать потерь, сколачивать стаи из остатков других и бросать их прямо в мясорубку. Руководить этим в одиночку было нелегко. Стая была священной — лучшие бойцы выживали на протяжении многих поколений смертных, постепенно угасая, пока величайший из них в конце концов не падет под топором Моркаи. Но сейчас ряды менялись слишком быстро.

Сам Фенрис все еще тлел, и неизвестно, откуда возьмутся новые претенденты. Повелители Ордена — Гримнар, Ньяль и Ульрик — строили планы, разрабатывали стратагемы и произносили громкие речи в Залах Огня, но даже они, должно быть, чувствовали, что судьба дышит им в затылок.

— Все, что имеет значение, — это сражаться, — сказал Ульрик.

— Пока хоть кто-нибудь из нас жив, — сухо ответил Рагнар.

Они сделали это. Они долго несли потери, отступая от побережья все дальше на восток, к высоким пикам, к железно-каменному барьеру, который давал наилучшие шансы сдержать натиск. После изнурительного марша, когда небо почернело, а огненный дождь с орбиты не прекращался, они наконец остановились, как и было приказано, в Каср Васте, где три ордена Адептус Астартес и тридцать два полка объединились, чтобы удержать перевал.

Неприятель все это время наступал им на пятки. Стая едва успела перевооружиться и занять позиции, и вот с перевала донесся топот приближающихся армий, а грязный снег повалил, возвещая о надвигающейся буре. Первоначально оборону организовали упорядоченно, однако подземные укрепления неуклонно расширялись, и чем дальше, тем чаще линии контроля и связи начали давать сбои. Силы Астра Милитарум и военно-морского флота сумели бы справиться с дистанционными сражениями — с артиллерийскими обстрелами и воздушными боями, — но когда вражеские бойцы прорвали внешний периметр и начали проникать в туннели, в дело вступили космодесантники.

С тех пор Рагнар продолжал охотиться. У них выработалась схема: стаи разделили и отправили в бой во главе отдельных полков Милитарум. Астартес оказались рассредоточены, зато ни один участок подземных укреплений не оставался без их руководства. Подземный мир Каср Васты простирался на многие мили во всех направлениях, и вскоре десятки тысяч солдат сражались в глубоких ущельях; их решимость поддерживали Кровавые Когти во главе с Серыми Охотниками.

Один за другим потайные пути были залиты кровью и разрушены, а контролируемые обвалы и частые контратаки не могли остановить безжалостный натиск, и Рагнар по одному направлял своих Волчьих Гвардейцев, чтобы удержать отступающие участки. Один за другим они уходили, скрываясь в тенях, чтобы доставить подкрепление в отдаленные сектора. Из-за нестабильной связи на любом расстоянии и все бóльшего числа астартес-еретиков, вступающих в бой, эта тактика была довольно рискованной, зато позволяла с максимальной эффективностью использовать их ограниченные людские ресурсы и уберегала смертные части от полного краха.

К моменту отхода в Третью галерею рядом с ним оставалось всего около дюжины воинов. 457-й и 56-й Кадианские полки, с которыми они сражались, выдохлись, их боеприпасы были истощены, а боевой дух — подорван. Обещанные подкрепления из других полков так и не прибыли — либо их уничтожили на подступах к касру, либо перебросили на какой-то другой фронт. Они пытались удержать жизненно важные подступы к Подземным Вратам, но с такими измотанными и контуженными полками перспектива была безрадостной, и Рагнар уже подумывал о том, чтобы отвести войска назад, готовый оказать сопротивление там, где это могло чего-то стоить.

В любом случае, делать этого не пришлось. Прямиком от командования сектора ему доставили потрескивающий от помех приказ, в котором сообщалось, что вспомогательные батальоны, только что сошедшие с транспортных кораблей, направляются в его сторону. Он не знал названия мира, о котором шла речь, да и неудивительно — свою десятину прислали тысячи разных планет. Новость была неожиданной, но приятной: подмога давала шанс не просто удержать позицию, но и продвинуться дальше, может быть, даже проложить обратный путь ко Второй галерее и ответвляющимся туннелям к Внешней стене. Ему направляли тысячи солдат, полностью экипированных и в боеготовности, обещая, что в скором времени их станет еще больше.

— Может, еще получится все изменить, — сказал Рагнар Алридду, последнему из своей гвардии, сражавшемуся подле него.

— Если оснащение дадут, — ответил Алридд.

Когда они прибыли на место, оптимизма у Рагнара еще прибавилось. Батальоны оказались хорошо вымуштрованными, хорошо вооруженными и готовыми к бою. Их «Химеры» с грохотом пронеслись по туннелям и, содрогаясь, остановились среди обломков закопченных помещений Третьей галереи. Рагнар отправился поприветствовать их командира — человека по имени Бринн с шахтерского мира в одном из подсекторов недалеко от Кадии.

— Я хочу сразиться с захватчиками, — сказал ему Рагнар. — Можешь поддержать?

Бринн, казалось, был вне себя от радости.

— Можем, повелитель, и с нетерпением ждем этого. Все подразделения готовы к вашему приказу. — Он сделал паузу, будто колебался или стеснялся просить о какой-то услуге. — Если позволите, мой собственный батальон, 14-й передовой бронетанковый, создан для этой работы. Для меня было бы честью… для нас было бы честью сопровождать вас в авангарде. У нас есть боевой опыт, мы прошли подготовку. Мы вас не разочаруем.

Рагнар улыбнулся. Было что-то новенькое в том, что его встретили с энтузиазмом, после того как ему так долго приходилось уговаривать и подбадривать отчаявшихся бойцов, выбивающихся из сил.

— Тогда сразимся вместе, командир, — сказал он. — И вместе проверим, чего стоит твое бахвальство.

Подземные Врата представляли собой колоссальный комплекс — обширный полуразрушенный глубинный мир, состоящий из постоянно увеличивающихся помещений, соединенных друг с другом целой сетью туннелей и мостов. Самые большие залы, высокие и гулкие, были более трехсот футов в высоту и тянулись в длину на многие сотни ярдов. В этих местах уже несколько дней шли тяжелые бои. Размеры залов позволяли задействовать крупные пехотные дивизии, мобильную бронетехнику и даже титанов класса «Разведчик», так что некоторые бои были такими же жестокими и продолжительными, как и любое сражение под открытым небом.

Почти вся местность вплоть до Третьей галереи была захвачена, и силы Рагнара оставались последними, кто еще держался. В подземных залах теперь было полно врагов, которые ползли вверх, как крысы во мраке, собираясь с силами, чтобы прорваться на верхние уровни касра. Однако с подкреплением Рагнар мог незамедлительно дать им отпор. В частности, один центральный зал — обширное куполообразное пространство в месте пересечения пяти отдельных путей доступа — имел решающее значение как для атакующих, так и для обороняющихся. Удерживая его, можно было диктовать условия. А потеряв его, вообще нельзя было контролировать выход из туннелей. Это место находилось в полумиле от командного пункта Черных Грив — и более чем двумястами ярдами ниже, где сквозь иссеченные турболазером поверхности стен все еще виднелась голая скала, горячая и покрытая каплями конденсата.

На подготовку ушло всего несколько часов: потрепанные кадианские полки отправились на пункты пополнения запасов, а вновь прибывших обеспечили горючим и оружием. Рагнар и немногие оставшиеся в живых Космические Волки отказались от транспорта, предпочтя возвращаться на передовую пешком, зато полки Милитарум погрузились в бронетранспортеры и полугусеничные автомобили, задраивая люки и наполняя помещения выхлопными газами от заработавших двигателей. Наконец они выдвинулись, причем спешно: чтобы появились шансы отбить цель, им требовались и скорость, и внезапность. Рагнар бежал с Алриддом и еще тремя из стаи, отправив остальных возглавлять другие батальоны.

Каждое подразделение войск горного мира насчитывало несколько сот человек и действовало довольно автономно, благодаря чему прекрасно подходило для боев в туннелях. Они носили бледно-серую форму с оранжевыми шевронами. Их пехотные подразделения экипировались в плотно облегающие бронежилеты с закрытыми шлемами и имели на вооружении стандартные лазганы. 14–й передовой бронетанковый полк являлся скорее мобильной пехотой — он передвигался на «Химерах» при поддержке ряда легких танков и гусеничных орудийных платформ, — но он шел быстро и оперативно реагировал на приказы.

Стоило Рагнару побежал вниз по склону, а перевозчики прибавили газу, чтобы не отстать от него, и он снова почувствовал, как его покалывает от вспышек предвкушения — как прежде. Он впадал в угрюмость, только стоя на месте — на бегу, когда кровь бурлила, а цепной меч был активирован, боевой дух снова разгорался, подпитывая Рагнара, разжигая скрытый гнев, который всегда едва дремал в нем под поверхностью.

Алридд хохотнул, размахивая на бегу мечом и широко расставляя длинные ноги.

— Хорошо, что мы снова выступаем, ярл, — сказал он.

— Да, — прорычал Рагнар, щурясь, чтобы разглядеть первых неприятельских бойцов. — В кои-то веки.

Искать врагов долго не пришлось. Авангард колонны ворвался в обширное заброшенное помещение, заставленное в основном разрушенными насосными станциями и атмосферными процессорами. Это место заняли культисты; кое-кто из них окопался, другие норовили прикарманить все, что не приколочено, из разбитой техники вокруг. Рагнар и его Волки ворвались в их гущу, нанося удары клинками и топорами, а «Химеры» притормозили, и их обитатели высыпали наружу. Солдаты Ояды бросились в укрытия, тяжело топая по рокриту и ведя огонь из лазерного оружия, окружив наступающих космодесантников волной поддерживающего огня.

Оказавшись между двух огней — яростной атакой с близкого расстояния и мощью лазерных ударов, — враги начали беспорядочно отступать, но одних изрубили в клочья, а другие пали на бегу. Не успев очистить зал, Рагнар обнаружил, что смеется — это было освобождение, выплеск сдерживаемой энергии, дикая радость от занятия оружием. Он вращал Ледяным Клыком, глубоко вгрызаясь им в раненые конечности, разрезая пластины брони, ломая стволы оружия и взрывая магазины.

— Фенрис хьолда! — выкрикнул Рагнар и устремился вперед, загоняя толпу в туннели за ним; они подняли гам, бросились врассыпную и захромали обратно в темноту. Оттуда пути расходились, разделялись, как кровеносные сосуды в теле, петляя и изгибаясь, ныряя и поднимаясь.

Между этим местом и куполообразным залом не было узких мест, которые нужно было защищать — им пришлось бы выбивать всех врагов из каждого туннеля, прочесывая их одним распределенным движением, прежде чем снова объединиться в месте, где сходились артерии. На каждом перекрестке Рагнар отправлял кого-нибудь из своих людей возглавить атаку, забирая с собой батальон или два из сил Ояды. Последним ушел Алридд: во главе вереницы катящихся «Химер» он помчался и с дикими боевыми кличами исчез в темноте.

Бринн не сбивался с шага. Его войска, как он и заверял, были лучшими среди оядцев: они быстро высаживались по приказу и быстро двигались дальше, когда требовалось. Выносливые, они выдержали несколько залпов, которые, казалось, могли свалить с ног кадианца, и вдобавок рвались в бой. Эти бойцы держались вместе, умело использовали местность, ротировали свои отряды, шли в атаку даже без команды.

Осталось пройти полмили. Рагнар сверился с тактическим дисплеем ближнего боя, на котором были видны разделившиеся батальоны, пробирающиеся по лабиринту. Туннели впереди снова заполнялись вражескими войсками — в основном культистами, но Рагнар уловил и характерный запашок глубинной варповой порчи: то были псайкеры, мутанты, адские боевые машины, и, конечно же, астартес-еретики, пробивающиеся в первых рядах. Сражение с этой братией обещало стать самым трудным из всех, что велись до сих пор — добраться до купола целыми и невредимыми будет непросто, даже если вся остальная стая выберет свои цели, а оядцы останутся такими же впечатляющими. Стены сузились, приблизившись друг к другу футов на тридцать, и десантники начали перебираться через обломки.

— Разрешите высадиться, господин? — раздался вокс-сигнал от Бринна на головной «Химере».

Рагнар, не оглядываясь, подал ему знак согласия, шагая перед головным транспортом и пытаясь наметить маршрут. Он услышал, как машины, содрогаясь, останавливаются одна за другой, сопровождаемые топотом множества сапог. В туннеле мерцал колеблющийся свет люменов на шлемах, слышались хлопки и щелчки заменяемых и активируемых блоков питания. Подъехали двадцать транспортов, еще тридцать — за ними; на них прибыло более пятисот воинов, и теперь все они спешились и продвигались вперед.

Он почувствовал перемену за мгновение до того, как все случилось. Волосы на затылке встали дыбом, по спине пробежал холодок. Всякий раз он испытывал одно и то же — зловещее осознание угрозы, и это чувство сотни раз спасало ему жизнь. Он развернулся, подняв цепной меч, и на него обрушился ураган лазерных разрядов. Он отразил несколько; его броня отразила больше, но меха и тотемы сорвало с керамита, снесло испепеляющим дождем метких лучей.

Солдаты прыгали к нему сквозь бурю, нанося удары сверкающими боевыми клинками, озаренные из-за спины шквалом лазерного огня. Не было ни времени, ни предупреждения, ни шанса дать отпор. Они приближались к нему — быстро, бесшумно, огромной массой, разбегаясь по полу туннеля, как стая крыс, спасающихся бегством из канализации. Рагнар вытащил болт-пистолет и открыл огонь по толпе, успев уложить с десяток, пока магазин опустел. Он взмахнул цепным клинком, расчистил перед собой узкий полукруг и пробрался обратно через завалы, на ходу перезаряжая оружие. Они бросились за ним, перепрыгивая через своих же убитых, стреляя контролируемыми очередями.

Кое-кто в передних рядах получил ранения от клинка; их доспехи вспороло, и под ними виднелась плотно прилегающая сетка из черного металла. Он сбил еще нескольких человек, но враги прибывали, как волна, рассыпаясь и превращаясь в месиво из конечностей. В воздух полетели захваты — длинные цепи с крюками-ловушками и электрошоковыми полями, — которыми он рубанул по воздуху, все время отступая. В него всадили еще несколько пуль; некоторые отскочили от доспеха, а некоторые глубоко вонзились, прожигая пластины и впиваясь в плоть под ними. Огонь велся интенсивно, и все тщательно прицеливались с флангов, оставляя как раз достаточно места для того, чтобы передовые отряды могли подобраться вплотную.

Шок сменился гневом. Рагнар взревел от дикой ярости, опустил плечо и снова врезался в гущу наступающей толпы. Он снова нанес удар, врезавшись глубоко в передние ряды и убив еще троих бойцов. Выпустил болт прямо в горло четвертому — обоих окатило кровью, когда снаряд взорвался. Враг послабее, наверное, сломался бы под этим натиском, отброшенный в беспорядке, когда Волк ворвался в их ряды, но эти были слеплены из прочного теста — они закрепились на позициях, выдерживая шквал лазерных выстрелов, и посылали новых воинов вперед, чтобы атаковать с близкого расстояния, связывая его, перекрывая пространство, удушая.

Последовало еще несколько ударов; линза шлема треснула, на правом наплечнике появилась царапина, броня на торсе тряслась. Рагнар нанес еще один сильный удар, сбил с ног одного из бойцов, развернулся и всадил цепной меч в брюхо второму. Ярость не мешала ему оценить шансы.

Их было слишком много. Он мог убивать вдвое быстрее — но даже близко не подойти к тому, чтобы перебить всех врагов до того, как они найдут слабое место и нанесут более серьезный урон. Они заполонили туннель впереди, а вернуться тем же путем, которым пришел, у него уже не было возможности. Волки рассредоточились, и теперь его могли атаковать электрозахватами, и даже если бы неприятеля удалось опередить, истинный враг наверняка продвигался по туннелям навстречу, отрезая путь к отступлению. Рагнар включил вокс-связь, но услышал только приглушенное жужжание глушителя на канале. Как они разнюхали частоту? Сколько времени строили планы?

— Ах вы, подлюги! — выплюнул он, обрушиваясь на них со своей непревзойденной яростью, отшвырнул солдата прямо на каменный свод, сломав ему спину, сразил еще двоих бешеным ударом Ледяного Клыка наотмашь. — Ни души, ни чести!

Они так и не ответили. Теперь с их губ не срывалось ни единого возгласа. Словно по щелчку выключателя, они набросились на него молча, слаженно как один вынырнув из темноты, готовые его затоптать. Полетели лазерные разряды, засверкали клинки, и дюжина латных перчаток потянулась, отчаянно пытаясь сбить его с ног и прикончить. Длинная цепь обвилась вокруг руки с клинком, придавив ее к земле. Мощный нож вонзился Рагнару в подмышечную впадину, проткнув мышцу, пока он не отшвырнул владельца ножа прочь.

Словно во внезапном предчувствии, разум Рагнара на миг перенесся на Фенрис, к ночным штормам бескрайних океанов, ярости непрестанной ледяной бури, где в бесконечном цикле бушевали битвы между племенами, вечно находящимися на грани уничтожения. В тот миг он отдал бы все, чтобы старые товарищи оказались на его стороне, даже будь все шансы против них, — просто сражаться спина к спине, как в былые времена, вращая клинками в противовес, с кличами вызова и поношения.

— Хейдур Русс! — прогремел он и вновь обрушился на предателей, расшвыряв их в стороны в последнем сокрушительном броске. И, вопреки всем надеждам, на его призыв откликнулись.

— Привет, ярл!

Боевой клич вырвался из нескольких глоток, и его эхо разнеслось по длинному туннелю. В поле зрения появились четверо, серые на фоне черного края туннеля; они отчаянно сражались, размахивая клинками и болтерами. Один из них, великан, изрыгающий все известные Ордену боевые проклятия, кромсал врагов из тяжелого болтера, стирая их в порошок. Его товарищ казался изможденным и бледным для Серого Охотника, однако же сражался в их манере, мастерски орудуя топором с короткой рукоятью. Третий двигался быстрее и увереннее, чем кто-либо из них, а его силовой меч, украшенный рунами, узнал бы даже самый зеленый новичок Ордена. Все они яростно пробивались навстречу Рагнару, прокладывая путь сквозь толпу убийц, сея панику в арьергарде и срывая их организованный натиск.

Но возглавлял их четвертый. На него трудно было смотреть. Трудно было даже понять, что это за существо, но он нес на себе символы Фенриса в призрачно-сером потоке, мерцая и переливаясь, пойманный между миром чувств и миром грез. Он казался выше, чем следовало бы, хотя по-прежнему носил доспех Небесного Воина, его перчатки вспыхивали ледяными молниями, а глаза сверкали. Подле него неслись существа, нереальные и дробящиеся — тучи воронов, плотные, как сгустившиеся грозовые фронты, пикирующие и разрывающие воздух полупрозрачными клювами. Огромные звери ревели в этих миазмах — все существа фенрисийского бестиария, охотники и добыча, с толстыми шкурами и оскаленными пастями; они прыгали, тяжело дыша, набрасывались на ошеломленных бойцов и разрывали их на части. Одни были косматыми гигантами, другие — гладкими и длинноногими, и в первых рядах, как всегда, шел величайший из них — громадный Черногривый из легенд, желтоглазый, с окровавленными клыками, пускающий слюни во время резни, словно призывая к концу миров.

Рагнар узнал острый привкус вирда — покалывающую ауру, которую творили готи, вызывая бурю. Может, сейчас она была более грубой, более диковатой и пронзительной, но в основе своей оставалась той же. Да сам Ньяль гордился бы ужасом, воцарившимся в туннеле: крики и рычание, вой ветра и вспышки молний! Рагнар распорядился этим в полной мере, устроив врагу кровавую баню. Еретиков зажало между разрушительным искусством готи и телесной яростью Серых Охотников, дисциплина их в конце концов дрогнула, и это сделало их легкой добычей.

Ледяной Клык развернулся, разрубая, точно гордиев узел, передние ряды врагов, внезапно утративших кураж, а тем временем угрожающие клинки Серых Охотников быстро расправились с отставшими. За этим последовало настоящее побоище — беспощадное, до затупленных лезвий, подхваченное водоворотом неистовствующих вирд-тварей готи. Пусть они и напоминали призраков, но урон наносили вещественный. Они парировали удары самого Рагнара, вороны парили с подветренной стороны от его развевающихся шкур, змеи обвивались вокруг его широких сапог, волшебные волки нападали в тени его цепного меча. Он чувствовал себя погруженным в магию, его кровь вскипала от нее, придавая сил каждому удару и утоляя боль от ран.

Пока призраки кружились и пикировали, он пробился к Серому Охотнику, знаки на доспехах которого давным-давно узнал, и теперь они сражались вместе в самом сердце тьмы, мерцающей колдовским светом.

— Гирфалькон, — выдохнул он, быстро и яростно орудуя клинком. — Сколько лет, сколько зим!

Серый Охотник продолжал сражаться; его движения были необузданными и щедрыми, как будто энергия, сдерживаемая целую вечность, внезапно вырвалась на свободу.

— Ты же велел мне держать острие меча заточенным, — отозвался Ингвар, со свистом вонзая меч в шею разоблаченного предателя. — Я сделал по твоему слову.

После этого бои так и не прекратились по-настоящему. Потребовалось некоторое время, чтобы уничтожить пятьсот обученных убийц, даже с союзной ордой Бальдра, владеющей штормовой магией. На шум боя явился истинный враг, и пока охотники Фалкрума все еще вели отчаянные арьергардные бои, передовые отряды более многочисленной армии вторжения уже пробирались к ним по извилистым туннелям. Волшебные звери Бальдра обрушились во тьме подобно разбивающимся волнам, сметая последнее сопротивление шквалом осколков, порожденных снами, — как раз вовремя, чтобы появился первый астартес-еретик. С учетом всего этого, времени на объяснения не было.

Ингвар сражался на стороне Молодого Короля и вскоре вспомнил, насколько опасен ярл, когда ему дают свободу действий. Со свитой из призрачных духов-зверей он был почти неудержим — словно видение из древних мифов, с тех времен, когда Империум еще не оставил свой след на Горе. Временами Ингвар еле удерживался от того, чтобы не рассмеяться в голос от удовольствия при виде поистине нелепых ударов, наносимых руками, которым не было равных в Ордене — за исключением самого Гримнара.

Охотников Ояды истребили, и после этого снова заработала связь, так что Рагнар смог обратиться за помощью к остальным стаям. Многие из Волчьих Гвардейцев держались поблизости, продвигаясь по соседним туннелям или окапываясь в ближайших камерах, и поспешили вернуться, чтобы тоже вступить в бой. Они оставили позади сопровождавшие их подразделения Ояды; вероятно, те были так же верны, как и любой другой полк, но не было времени проверять это: их настиг новый бой.

Вражеский авангард двинулся вверх по туннелям, и Бальдр атаковал их; его доспехи изнутри вспыхнули и озарились короной бело-голубого пламени. К тому времени он уже не откликался на приказы; его окружали полупрозрачные стаи зверей-сновидцев, а теперь поглощали запахи более могущественного и развращенного врага. Огромный призрак Черногривого бродил вокруг него, словно защищая, пуская слюни и вскидываясь, если кто-нибудь подходил близко. Хафлои попытался было, но попятился. Бальдра оставили в одиночестве, погруженного в мир мести.

Все мысли о захвате Второй галереи давно отпали. Теперь им следовало в лучшем случае выжить, вызвать настоящие подкрепления, отстоять хотя бы ту территорию, которую они еще удерживали, и восполнить потери.

— Сокрушитель Черепов там бьется один! — крикнул Ингвар Рагнару.

— Где? — переспросил Рагнар, связанный боем с еретиком-астартес в доспехе Пожирателей Миров.

— Секция пятьдесят шесть — если она еще держится.

Рагнар отмалчивался. Ингвар понимал, почему — они и так едва уцелели, и если отступят назад, в туннели, то растеряют все остатки сплоченности.

— Идем к Третьей галерее! — наконец проорал Рагнар. — Удерживай эту. Потом, даст судьба, пойдем за ним.

Лучше этого у него и быть не могло. На него напирали новые захватчики, жаждущие крови и грабежей. В тыл им прибывали очередные подкрепления, которые со всех ног бросились на вызов Рагнара, и началось отступление с боями. Теперь не будет ни передышки, ни шанса на славу или объяснения — только еще более угрюмое сопротивление, еще больше ратного труда и отчаянного кровопролития. Но стая была больше не одинока — и это чего-то да стоило. Когда они выкрикивали свои боевые кличи, им вторили голоса сородичей, и все они бросали старинные ледяные проклятия в лицо тем, кому суждено умереть под их священными клинками.

— Фенрис хьолда! — взревел Ингвар, и Волки Фенриса, отпрыски Асахейма, его клятвенные родичи и братья по оружию, ответили ему тем же.

Бальдр чувствовал, как ослабевают путы, связывающие его с чувственным миром, растягиваясь, как натруженные сухожилия. Звери вокруг него разрывали глотки врагам, лакали кровь убитых, а потом бросались на очередную добычу. Они были дикостью в чистом виде — такими же безжалостными, как и мир, который их породил. Каждое их движение отзывалось в его собственном теле — когда они наносили удары, он чувствовал это; когда они убивали, его душа ликовала. Это был волнующий прилив силы, какого он никогда прежде не испытывал.

Но это было и опасно. С каждым мгновением душевной ярости естество Бальдра становилось чуть слабее, чуть отстраненнее. Дух Черногривого был самым могущественным — по-настоящему темное и чудовищное существо, разрастающееся с каждым убийством, исполненное рунных заклятий и охотничьей магии. Поглотит ли оно и его, если он даст слабину? Будет ли это продолжаться вечно, если он не сумеет повернуть назад?

Боевые кличи братьев еще доносились до него, но словно из-под воды, теряясь среди окружающего рычания. Когда он убивал, это происходило почти бездумно, почти бессознательно — словно выброс дикой энергии из источника, который теперь невозможно было перекрыть. Как и прежде, перед его мысленным взором открывалась вся цитадель, возвышающаяся над ними. Он наблюдал, как души внутри него, слой за слоем, сражаются каждая в своем поединке не на жизнь, а на смерть — в сотнях битв ежесекундно; убитые с воплями растворялись, а выжившие немедленно переходили к следующей схватке.

Он не стал сдерживаться. Он позволил своему взгляду устремиться дальше, выше, за каср и горы, за пылающие пустоши. Он видел столкновения, которые затмевали это единое целое — манипулы богомашин, сражающихся среди бушующих электрических бурь, легионы нечестивой техники, врезающихся в сверхтяжелые формирования под дождем пепла. Он слышал завывания демонов, когда те напирали, напирали, напирали на геометрию, которая их удерживала, и понимал схему вражеской атаки и то, чему они пытались помешать.

Его взор устремился вперед, перемещаясь во времени и пространстве, и помчался к решающему событию, которое уже не предотвратить. Он даже видел, как это произойдет, — точно проблеск будущего, который втянул в себя нити причинно-следственных связей, как черная дыра: огромный корабль, черная звезда, пустотная крепость самого Разрушителя пробила атмосферу и врезалась в планету. Он видел, как трескается земная кора, как вздымается треснувшая мантия, как по всему земному шару проносятся ветры настоящей холодной зимы, как кровавая магма бурлит в расширяющейся ране. Битва будет проиграна. Врата будут повержены. Все победы, которых они добились здесь — убийство вражеского чемпиона, спасение героя — меркли пред таким крахом. И вслед за ним разразится еще худший ужас, и охватит всю Галактику, пока его буйство не остановят…

— Брат! — Голос, еле слышный на фоне убийственного грохота, доносился будто издалека. — Брат!

Видение поблекло. Вместо него были земля вокруг, тени, кровь и возгласы смертных. Гирфалькон горланил, как и раньше. Бальдр опустил взгляд на свои перчатки. Теперь их испещряли молнии, которые, потрескивая, скользили по поверхности и проникали в наручи. Кровь и трупные жидкости растекались лужицами по доспехам. Он жил магией, сгорал от нее, она переполняла его.

— Хватайся, живо! — крикнул Ингвар, протягивая к нему руки через стену разъяренных врагов. — Отступаем!

 Он уже видел, как делает это сам. Как изгоняет зверей, рыскавших вокруг него, как расчищает путь обратно к собратьям-щитоносцам, готовый к новому служению. Но, с другой стороны, он знал, что случится. Поступят приказы собрать выживших и отправить обратно на военные корабли ордена, готовые увезти их из рушащегося мира. Ничто не могло этому помешать, даже Гримнар. Если вернуться в орден, прежний камень преткновения никуда не денется.

Бальдр поднял правую руку повыше, сжал пальцы в кулак, и время замедлилось, словно киль корабля-дракона врезался в ил. Грохот войны медленно затих, сменившись жуткой, застывшей тишиной.

— Зовущий Бурю ничего не забыл, — сказал он, нарушая эту тишину. — Я... не такой, каким он хотел меня сделать.

Ингвар попытался шевельнуться под рычание мерцающего Черногривого.

— Этого-то мы и хотели, — с трудом выговорил он. — Возвращайся к нам.

— Нет. — Заговорив, Бальдр поймал себя на том, что удивляется собственному голосу. Он был более глубоким, звучным, в нем звенела жила, долгое время остававшаяся закрытой. — Ты-то можешь вернуться. Ты и остальные. Может, когда-нибудь и я… тоже. Но не сегодня…

Ингвар снова начал возражать. Он сказал, что нужно найти Гуннлаугура. Нужно объединиться с остальной частью Великой Компании, выстроить какую-то защиту, найти, как продолжать борьбу. Нужно объясниться, чтобы заслужить возвращение к Очагу.

Бальдр огляделся по сторонам, обозревая неподвижную сцену битвы. Рагнар, Хафлои и Ольгейр увязли в боях. Враги окружили их, запрудив туннель от стены до стены. Некоторые из этих воинов были очень сильными. Они уже пытались вырваться из жутких уз, которые он на них наложил, и скоро преодолеют перерыв в насилии. Захоти он — мог бы остаться и помочь им. Но это была уже не его борьба.

В конце концов, Ингвар, казалось, смирился с неизбежным. Однажды он уже вернул Бальдра в стаю. Во второй раз это не повторится.

— Эх, жаль, — сказал Гирфалькон. — Прости, что сомневался в ксеносах.

Бальдр кивнул:

— Ты был прав, Гирфалькон, прав с самого начала. Теперь я чувствую судьбу. Чувствую каждой клеточкой тела. — Он повернулся, чтобы уйти, но задержался на мгновение. — Это новый рассвет, брат. Огненный рассвет. Кто знает, что мы увидим, когда солнце взойдет в полную силу?

И с этими словами он снова впустил мир, сорвав завесу, и снова бежал, снова убивал, мчался по туннелю в темноту; рядом с ним неслись его призрачные стаи, и молнии пощелкивали и искрились у него за спиной.

По прошествии трех недель Каср Васта пал. После этого шли новые сражения: то высоко на обледенелых вершинах, то в открытой степи, и люди всегда отступали, всегда пытались спасти хоть что-нибудь, пока их не настигла беда. Недостатка в рвении у защитников не было — но он имелся в численности и в оружии. Армада, обрушившаяся на Кадию, была многолюднее и разрушительнее, чем любая армия вторжения со времен Великой Ереси, а шансы сдержать ее — ниже низкого. Все, чего они добились, при всей их доблести, — не более чем незначительная отсрочка на краткий промежуток времени перед окончательным апокалипсисом.

Армии эвакуировали, оружие погрузили на транспорты, ценности собрали. Уже кое-что — небольшое утешение, о котором можно доложить Терре, когда придет время подбивать итоги, — но, по совести, это было сокрушительное поражение, разрушение бастиона, незыблемо стоявшего на протяжении ста столетий, которому не было равных ни по силе, ни по авторитету. Не держи имперский флот железной рукой космические пути, поражение обернулось бы полным разгромом.

Как бы то ни было, с каждым днем, устремляясь в зону боевых действий на Кадии со всего Империума, прибывало все больше судов, полных решимости предотвратить всеобъемлющий распад сектора из-за потери одного мира. Адептус Астартес были в авангарде, стягивая корабли из многочисленных отдаленных зон боевых действий, чтобы залечить рану на краю Ока.

И вот в истекающую кровью Кадианскую систему на последний сбор ордена Космических Волков вошел военный фрегат «Предвестник рассвета». Бóльшую часть недолгого срока своей службы он был вспомогательным судном, наскоро переоборудованным для полноценной военной службы после набегов на Фенрис. В обычные времена его не стали бы применять в боевых действиях, но сейчас применяли любые средства — в том числе и неподходящие, и неподготовленные. Вся его команда состояла из кэрлов; некоторых из них перевели с прочих, более крупных кораблей, а некоторых — напрямую из уже истощенных рядов самой Горы. Его вооружение было непроверенным, двигатели — ненадежными. В глазах многих это была катастрофа, которая только и ждала своего часа. Кое-кто, однако, считал, что это чистый лист, который можно и улучшить.

Ингвар пытался убедить себя, что правы вторые — с тех пор, как прибыл на потрепанном шаттле во время последней планетной эвакуации, когда по полям сражений растекалась магма, и континенты распадались на части.

Этот корабль стае Ярнхаммар подарил Рагнар — в благодарность за то, что они сделали. Показательный жест ярла — в былые века на месте корабля был бы золотой торк или рукоять меча, усыпанная самоцветами. Сражение было таким ожесточенным и беспощадным, что ни о каких-либо поисках, ни о «Фалкруме», ни о долгой игре, в которую играл Кирастес, не было и речи. Придет еще время, чтобы все это выяснить. Прямо сейчас, когда сектор стоял на грани анархии, у ордена были поводы для беспокойства куда как посерьезнее, чем идеи-фикс помешанного кардинала на последнем издыхании.

Однако ближе к концу, когда атмосфера начала накаляться, и странная защита мира наконец стала давать сбои, у них произошел один разговор.

— Я в долгу перед тобой, Серый Охотник, — сказал Рагнар, оскалив окровавленные клыки. Ингвар поклонился:

— Я только рад, что мы подоспели вовремя.

— Да. И как раз там, где надо. — Он казался погруженным в раздумья. — Есть какие-нибудь новости о твоем готи?

Ингвар покачал головой.

— Может, оно и к лучшему. Тут Ньяль прослышал, что ты вернулся. Жаждет тебя на беседу. Я сказал ему, что ты занят. Наверное, тебе стоит какое-то время побыть… занятым. Он не из тех, кто легко прощает.

Ингвар сухо усмехнулся:

— Думаю, уж нам-то не светит отсидеться сложа руки.

— Что верно, то верно.

Он посмотрел на небо, охваченное пламенем, на гряды облаков, которые теперь были кроваво-красными и стремительно мчались.

— Они называют это концом. Началом окончательного поражения.

— Ксеносы называли это «Рана Дандра». «Битва на краю света».

— А ты что думаешь на этот счет, Гирфалькон?

Тому не было нужды раздумывать над ответом:

— Конец наступит, когда Русс вернется. А до тех пор будем сражаться за победу. За честь нашего ярла и за погибель его врагов.

Рагнар рассмеялся:

— Хорошо сказано. Знаешь, когда ты впервые вернулся на Фенрис...

— Я знаю. Мне стало лучше. И на этом все закончилось.

Вскоре после этого они простились, Рагнар остался со своей свитой, Ингвар — со своей стаей. Теперь, когда Ингвар снова оказался за пределами планеты, стоя на мостике «Предвестника рассвета» и ощущая гул вакуольных двигателей, когда мир, за который он сражался, разорили, — он попытался собраться с мыслями. Он выжил. Стая — вернее, то, что от нее осталось, — вернулась домой, под защиту своего сюзерена. Впереди их ждали новые бои, в которые теперь надо было идти по приказу, а по собственному выбору из личных соображений. Так и должно быть. По крайней мере, кое-что восстановлено.

Он вошел в Кольцевую камеру, занял свое место, положив руки в перчатках на холодный камень. Над круглым столом висело старое знамя стаи. Было радостно снова увидеть его. Взгляд скользнул по плотной ткани, и вдруг его комм-бусина запульсировала.

— Мой господин, — раздался голос Торека Бьяргборна. — Мы готовы запустить плазменные двигатели по вашей команде. Госпожа ван Клиис ждет распоряжений о переходе через варп, как вам будет угодно.

— Ясно. Вы всем обеспечены?

Небольшая пауза.

— Абсолютно всем, господин.

По счастью, капитан корабля выбрался из ада Кадии целым и невредимым. Правда, вскоре после этого у него отобрали «Хлаупнир», но он, казалось, был доволен его заменой.

Ингвар отключил связь как раз в тот момент, когда двери в камеру открылись. Вошли Ольгейр и Хафлои; последний порядком прихрамывал, а у первого добавился шрам на щеке, дополнявший решетку. Они тоже расселись вокруг Кольца. Оба еще были изможденными, доведенными до истощения неделями боев. Конечно, они бы поправились, будь у них немного времени и возможность поохотиться на что-нибудь свежее…

— Есть приказы? — спросил Ольгейр. Ингвар кивнул:

— Отправляемся с флотом. Перегруппируемся в Солар Мариатус. Говорят, Гримнар уже там.

Хафлои задумчиво уставился на свои руки:

— Это хорошо… для него.

Ингвар понимал, что он чувствует. Они многих потеряли. Сначала Вальтира, потом Ёрундура, потом Бальдра — по мнению Ингвара, тот-то был жив, но вдалеке от остальных. Безрадостный итог, и это еще если не думать о…

Двери снова со скрипом распахнулись, и внутрь с лязгом ввалилось огромное, неуклюжее сочетание плоти и металла, обмотанное трубками и скрепленное скобами. Половина тела была живой, закованной в обычную броню, другая — бионической, временно снабженной встроенными энергетическими блоками. Часть плоти была обнажена, особенно выше уровня шеи, и вся она ободрана и покрыта шрамами. Тело, заключенное внутри всех этих аугметических штырей и кандалов, следовало бы не выпускать из апотекариона еще несколько месяцев. Но Гуннлаугур — тот, кого называли Сокрушителем Черепов, — никогда не умел выполнять приказы.

Когда он вошел, Ингвар и остальные поднялись на ноги, отчего он раздраженно зарычал.

— Я больше не чертов варанги, — сказал он; голос его превратился в кровавое рычание из перекрывающихся вокс-каналов. — Помнишь? Рагнару пришлось кое-что отдать Зовущему Бурю, чтобы все уладить.

Ингвар усмехнулся, и даже у Хафлои на лице появилась легкая улыбка.

— Значит, вожак стаи, — сказал он.

— Да. — Гуннлаугур неловко сел. Из горла, где в кожу впивались плохо подогнанные железные нити, засочилась кровь. — Хватит и этого.

Они уселись вокруг Кольца вчетвером — ровно столько, чтобы составить стаю; теперь все стали Серыми Охотниками, и прежние разногласия сошли на нет.

— Мы сделали это, — сказал Ольгейр.

— Мы вернулись, — проговорил Хафлои.

— Рагнар живой и с виду такой же молодой и здоровый, как всегда, — сказал Гуннлаугур. — Считай, победа.

— Так и есть, — сказал Ингвар. — Надо помнить об этом.

— Дорого же это нам обошлось, — произнес Ольгейр.

— Да уж, — согласился Ингвар. Он оглядел пустые места.

Из всех потерь Бальдр был самой тяжелой. Они столько трудились, чтобы уберечь его от смерти, считая это важным, а теперь у них не было ничего, что можно было бы показать — даже оружия, чтобы повесить его в оружейной. Может быть, однажды они доживут до того дня, когда увидят плоды посеянного семени.

— Кому-то нужно управлять кораблем, — сказал Гуннлаугур, — теперь, когда Старый Пес ушел.

— Я возьмусь, — заявил Хафлои, глядя на всех, будто бросая вызов любому, кто осмелится возразить. — Я хотел «Вуоко», но это нечто особенное.

Ольгейр усмехнулся. Несмотря на усталость, которая все еще давила на его широкие плечи, скованности в нем поубавилось. Он получил то, что хотел, и с уловками было покончено.

— Это хороший корабль, — сказал он. — С хорошей командой. Давненько у нас такого не бывало.

— И скоро мы этим воспользуемся, — проговорил Гуннлаугур. — В Солар Мариатус мы не задержимся — Осквернитель опять выдвигается, и до конца месяца сызнова начнутся бои.

— Вот и славно, — с чувством произнес Ольгейр. — Пора бы раздать долги, а то их больше, чем раньше.

— Как и у всех нас, — сказал Хафлои.

Ингвар наблюдал и слушал. У них по-прежнему была общая цель и единство — более глубокое, чем когда бы то ни было, закаленное лишениями. Стая стала меньше, чем раньше, но чище, как алмаз, которому придали форму в складках земли. Один долг они погасили, но Ольгейр был прав — свершится еще больше актов отмщения. Эта история никогда не закончится — у них никогда не иссякнут обиды, которые нужно будет загладить, честь, которую нужно удовлетворить, клятвы, которые нужно выполнить. Так заведено, и так было всегда, с самого начала.

— Так что скажешь, Гирфалькон? — спросил Гуннлаугур, лениво разминая свои новые аугментические пальцы и проводя ими по камню. — Спокойна ли твоя душа теперь, когда все секреты раскрыты, и у тебя нет больше тайн, которыми ты мог бы донимать нас?

Ингвар не сразу нашелся с ответом. Отчасти так оно и было. Он очутился там, где ему и следовало быть, с ясным небом впереди и обещанием грядущей битвы. Язву удалили, яд вытек наружу. И все же от неудачи Империума на Кадии шли отголоски. Рунические жрецы уже говорили о великой пропасти, открывающейся среди обломков Врат Хельвинтер, о разрыве между мирами, который может погрузить во тьму часть Галактики, если его не удастся остановить. Пробуждение Бальдра говорило о новых разрывах в тщательно отслеживаемом старом порядке — о душах, воспламеняющихся к новой жизни и силе, о процессе, который таил в себе больше опасностей, чем любая телесная война. На самом деле конца и не было: только краткие передышки, и борьба начиналась заново. Мудрые всегда понимали это, а храбрые — приветствовали.

— Моя душа успокоится, когда будет пировать в Залах Огня, — сказал Ингвар. — А до тех пор у меня есть меч, шлем и братья по стае на моей стороне.

Он улыбнулся.

— Этого довольно. Слава Руссу, этого довольно.