Это легендарная эпоха. Галактика объята пламенем. Великий замысел Императора относительно человечества разрушен. Его любимый сын Гор отвернулся от света отца и принял Хаос. Его армии, могучие и грозные космические десантники, втянуты в жестокую гражданскую войну. Некогда эти совершенные воители сражались плечом к плечу как братья, защищая галактику и возвращая человечество к свету Императора. Теперь же они разделились. Некоторые из них хранят верность Императору, другие же примкнули к Магистру Войны. Среди них возвышаются командиры многотысячных Легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец творения генетической науки Императора. Победа какой-либо из вступивших в битву друг с другом сторон не очевидна.

Планеты пылают. На Исстване V Гор нанес жестокий удар, и три лояльных Легиона оказались практически уничтожены. Началась война: противоборство, огонь которого охватит все человечество. На место чести и благородства пришли предательство и измена. В тенях крадутся убийцы. Собираются армии. Каждый должен выбрать одну из сторон или же умереть.

Гор готовит свою армаду. Целью его гнева является сама Терра. Восседая на Золотом Троне, Император ожидает возвращения сбившегося с пути сына. Однако его подлинный враг — Хаос, изначальная сила, которая желает подчинить человечество своим непредсказуемым прихотям.

Жестокому смеху Темных Богов отзываются вопли невинных и мольбы праведных. Если Император потерпит неудачу и война будет проиграна, всех ждет страдание и проклятие.

Эра знания и просвещения окончена. Наступила Эпоха Тьмы.

Некоторые называли Траорис благословенным миром. Вопрос о том, кто или что его благословило, оставался открытым. Было известно лишь следующее. В 898 году 30-го тысячелетия по имперскому календарю на Траорис явился некто, известный как «Золотой Король».

Приветствуемый как освободитель, он разогнал темные культы, правившие до его прихода. Он уничтожил их мечами и штормами, встав во главе армии рыцарей, одновременно величественных и ужасающих. Кабал лордов-колдунов, сраженных Золотым Королем, веками держал в рабстве траоранцев, все это время не знавших ни мира, ни свободы. Их предки давным-давно покинули Старую Землю в надеждах на лучшее, но Траорис — одинокий, оказавшийся в изоляции с наступлением Древней Ночи, — пал жертвой изначального зла. Грехи превратили слабых людей в покорные вместилища для этой тьмы, и лишь чудесный свет мог от нее избавить.

И Золотой Король прогнал ее, принеся свободу и просветление. Он осенил этот мир своим присутствием. Благословил его.

Много лет прошло с тех пор, как Золотой Король отбыл с Траориса, и за годы последующей реколонизации мир постепенно изменился. Исчезли крепости лордов-колдунов, а на их месте выросли огромные заводы и фабрики. К Траорису и его людям пришла промышленность.

Восемь городов стояло на его серой земле, и работники кишели в доходных домах, построенных на развалинах былых времен. Анвей, Умра, Иксон, Ворр, Лотан, Крен, Орлл и Ранос — там, где находились самые большие залежи нужной Марсу руды, возникли эти островки цивилизации, разделенные многими километрами жестоких пепельных пустынь и молниевых полей, захлестываемых штормами.

Да, некоторые называли Траорис благословенным миром. Но не те, кто здесь жил.

Хараатан, во время Великого крестового похода

Себатон глубоко вдохнул чистый наружный воздух. Заточение в катакомбах начало вызывать легкую клаустрофобию, но теперь, когда кожу омывала ночная прохлада, он позволил себе испытать облегчение от того, что выбрался из той ямы. Сердце билось так сильно, что хотелось положить руку на грудь, лишь бы унять его. Раньше он не испытывал страха перед замкнутыми пространствами, но сейчас ощущение надвигающейся опасности — смутная уверенность, что нечто или некто выслеживает его, как собака-ищейка, — беспокоило его куда сильнее, чем он готов был признать.

— Соберись, чтоб тебя, — проворчал он.

Несмотря на все данные обещания, он опять оказался там, где быть не хотел. После прошлого раза он надеялся, что они оставят его в покое. Он осмелился поверить, что свободен, но он никогда не станет по-настоящему свободен — не от них. И теперь он был здесь.

Руины погрузились во тьму, а из иссиня-фиолетовых туч капал дождь, барабаня по брезенту его палатки.

Они разбили лагерь на каменистом холме, возвышающемся над местом раскопок. Руины находились позади Себатона, примерно в двадцати метрах ниже, и добраться до них можно было по слегка пологому склону. С другой стороны холм обрывался отвесной скалой, а под ней раскинулась небольшая пустошь с серыми кустами, которую медленно пожирали наступающие трубопроводы и фабрики Раноса.

Наружу его также выгнала боль. Она давила в затылке, вызывала в зубах не прогоняемую ничем ломоту, наполняла рот тошнотворной горечью. В яме было попросту больно находиться. Чем ближе они подбирались к цели, тем сложнее было оставаться внизу. Себатон не был уверен, сулит ли это ему что-то хорошее или плохое. Его наниматели подробно описали объект раскопок, снабдили всей необходимой информацией, чтобы он его узнал, а также сообщили, для чего он нужен, как работает и что Себатон должен с ним сделать, когда отыщет. И не раскопки были самым худшим, а то, что последует за ними — его миссия.

Над местом раскопок похолодало, и Себатон в безнадежной попытке согреться сжимал в одной руке чашку с остывающим рекафом, а другой массировал правый висок. Это не помогало: он по-прежнему мерз, а голова по-прежнему болела.

— Ты в порядке?

Последовавший за ним Варте поднимался по склону, шагая с своей неизменной солдатской уверенностью; кобура с пистолетом была расстегнута. Себатон перестал массировать висок и опустил руку к собственному пистолету, но тут же обругал себя.

«Уже от каждой тени шарахаешься, — сказал он себе. — И когда ты успел стать таким параноиком?»

«Да кого ты обманываешь, ты параноиком всегда был. Попробуй им не стать с такой работой».

— Да, — соврал Себатон, отхлебнув мерзкого кофеина. Вкус заставил его поморщиться.

— Извини, — сказал Варте, вставая рядом с ним на вершине откоса. — Мои навыки рекафоварения не так отточены, как мое умение убивать людей.

— Надеюсь, применять второе тебе не придется.

Бывший Люцифер налил себе чашку, не ответив.

— По крайней мере он горячий, — сказал Себатон, повернувшись в сторону города, когда Варте присоединился к нему. — Ну… теплый.

Они чокнулись чашками.

— За что пьем? — спросил Варте.

— За то, чтобы выбраться отсюда.

Судя по выражение лица экс-Люцифера, он решил, что Себатон имеет в виду не только Ранос. Он достал из кармана куртки палочку из свернутых листьев лхо и предложил Себатону, который отказался.

— Нет, спасибо. Я и так перевозбужден.

— Они мне бодрости придают, — сказал Варте. — Забавно, чего начинает не хватать снаружи.

Себатон повернулся и взглянул на профиль солдата.

— Снаружи?

— Когда ты не на службе, не в Армии.

«А, — подумал Себатон. — Снаружи».

Варте почувствовал, что атмосфера изменилась, и настала его очередь задавать вопросы:

— Что-то не так?

— Это свобода, Варте. Ты говоришь о свободе.

— Не все ее жаждут. А меня вышвырнули, забыл? Для некоторых строгий режим — это якорь, который дарит им стабильность, не позволяет уплыть с течением. Я встречал немало солдат, которые так считают. Они иначе не могут. Бездействие для таких людей — ад.

— Пожалуй, — отозвался Себатон, разглядывая лабиринт из промышленных зданий, мануфакторумов и жилых блоков, — Я тебе верю.

Разведенные в бочках костры, котелки и печки расцвечивали в остальном серый пейзаж крохотными мерцающими огоньками. Себатон представил, как крепостные работники толпятся вокруг них, пытаясь согреться. На организацию раскопок, поиски нужного места и сами экскавационные работы ушли месяцы. Но теперь, когда цель его визита была так близка, Себатон был как никогда полон желания уехать.

Варте показал пальцем за спину:

— И все же, почему здесь? Я знаю, что подробностей ты мне не расскажешь, и мне искренне все равно, ради денег ты это делаешь или ради славы, но тут же просто груда камней. Ни могил, ни гиптских саркофагов, только нас и ждущих. Оно вообще как-то называется?

Он был не так уж и неправ. Даже при взгляде сверху руины ничем не напоминали крепость, которой раньше были. От нее остался лишь гниющий остов из балок, похожих на культи изломанных конечностей, выступающих из сожженных туловищ-залов, давно всеми оставленных. Долгие годы люди Раноса и даже Траориса находились в рабстве у хозяев этой крепости и семи других, разбросанных по планете. Эта стала последней, и от восьмиугольных стен почти ничего не осталось. Восемь восьмиугольных крепостей. Хотя термин был не совсем правильным. Некоторые называли их иначе: храмами.

«Да, у этого места было имя, но я его не назову. Не здесь, не тебе».

— Здесь что-то случилось, — сказал вместо этого Себатон. — Что-то важное — и оставившее здесь след.

— То «оружие», о котором ты упоминал?

— Нет, я не про него, — Себатон на мгновение смутился, пожалев, что сказал так много. Он помолчал. — Тебе не кажется, что здесь слишком тихо?

Глубоко в сердце Раноса крохотные огоньки начали гаснуть.

Тишину разорвал гул мощных турбинных двигателей над головой. Они были достаточно далеко, чтобы мужчинам не пришлось хвататься за личное оружие, но достаточно близко, чтобы Себатон направился к палатке за биноклем.

— Посадочные, — сказал Варте, который не нуждался в бинокле, чтобы определить, на чем двигатели были установлены.

— Я вижу три, они проходят сквозь слой облаков, — ответил Себатон, прижимая бинокль к правому глазу. — Определенно высадочная группа.

— Чья?

— Понятия не имею, — соврал он, складывая телескопическую трубу и кладя ее в карман.

Это были массивные, тяжеловооруженные транспортники. Такие использовали смертоносные воины. Себатон встречал их прежде, и опыт оказался не самым приятным.

— Хотел бы я знать, что они тут делают, — сказал Варте.

— Нет, не хотел бы.

Варте невесело рассмеялся.

— Возможно, ты прав. Пойду, дам нашему адепту пинка под зад. Может, получится ускорить процесс.

— Хорошая идея.

Варте потрусил вниз по склону, придерживая кобуру одной рукой, чтобы та не болталась.

Несколько секунд спустя транспортники пропали из вида, скрывшись за рядами окутанных тьмой дымоходов и складов. Себатон тихо выругался.

— Видимо, наивно было надеяться, что они не придут.

Чашка в руках разогрелась — гораздо сильнее, чем еле теплый кофеин в ней. Заглянув вглубь бурой жидкости, он нахмурился.

— А, — сказал Себатон. — Это ты.

Вальдрекк Элиас сидел согнувшись на дне шахты и наблюдал из теней за местом раскопок.

— Что они искали? — спросил один из Несущих Слово, находившихся с ним в яме. Его звали Джадрекком, и он был преданным воином, хотя и лишенным воображения. Он ходил вдоль краев участка, прижав болтер к груди.

— Не знаю, но знаю, что они это нашли, — ответил Элиас.

По подземному залу были раскиданы различные инструменты, а потушенные фосфорные лампы все еще свисали с кабелей, прибитых к потолку пещеры. Рядом с перевернутым табуретом стояла чашка рекафа, и в пыли виднелись следы торопливо ходивших здесь людей.

Несколько каменных плит в середине зала — гробницы, судя по наличию костей и черепов, — было выворочено. Они раскололись и почернели на краях, но не под действием экскавационного оборудования. Раскопки проводили аккуратно, используя траншейные микромашины и растворители пород, чтобы убрать внешние слои грязи и гранита, пока не дошли до кратера. А в центре его, на глубине в полметра, зияла пустота.

Элиас склонился к яме, выкопанной в кратере, и осмотрел необычную трещину в камне, до которой добрались кладоискатели — если это были они.

— И достали его отсюда, — добавил он, вставая и стряхивая пыль с брони.

Амареш указал головой в рогатом шлеме на предметы, разбросанные вокруг кратера.

— Кажется, они ушли в спешке.

Он опустился на колени и потрогал чашку с рекафом.

— И совсем недавно.

— Согласен, — сказал Элиас, активируя загадочного вида склянку на поясе.

— Я иду по следу, — отрапортовал Нарек, не дожидаясь, пока его спросят.

— Сколько их?

— Недостаточно.

— Всех не убивай, Нарек. Мы должны сперва узнать, что они забрали из катакомб и почему.

— Обещать не могу.

Нарек оборвал единение, оставив Элиаса любоваться простым архитектурным стилем зала. Хотя он почти полностью разрушился, обвалившись, когда камень и сталь пали жертвой энтропии, восьмиугольная структура еще проглядывалась, и ощущалась мистическая аура, вплетенная в стены. Храм был примитивным, многовековым строением, но в нем до сих пор скрывалась тень мощи, которую уничтожил, лишил силы артефакт, украденный из кратера.

Элиас чувствовал, что этого места когда-то коснулся Пантеон, и знал, что сокрытые здесь тайны стоят того, чтобы самому их разгадать.

— Идем, — сказал он двум легионерам. Поднимаясь по скату к поверхности, Элиас бросил взгляд на свет, падающий из расщелины, и попавшие в шахту капли дождя, сверкающие, как звезды. Они напомнили ему созвездия ночного неба и то, как они менялись.

— Братья, — сказал Элиас. — Я чувствую, что нам здесь предстоит нечто большее, чем осквернение священных земель Ложного Императора, — он улыбнулся. — Нас ждет откровение.

Дериок ждал их у входа в катакомбы. С ним было еще четыре легионера. Остальные члены десантного отряда находились в городе: двое охотились вместе с Нареком, а прочие отключали комм-станции, уничтожали все силы сопротивления и другими способами скрывали факт присутствия Несущих Слово на Раносе. На планете было еще семь городов, и их население, как и население Раноса, тоже может понадобиться. Ибо самой важной обязанностью его аколитов была поимка людей для жертвоприношений.

— Восемь учеников на каждый из восьми углов, — сказал Элиас, выходя на свет.

Как и статуя на Главной площади, эти развалины стали памятником господству Императора и его былому присутствию на планете. Однако сила скульптуры, созданной местными жителями, не шла ни в какое сравнение с силой этого места. Осквернить ее было просто. Но на древний храм, когда-то здесь стоявший, Император обрушился со всей своей мощью и превратил его в гору обломков. Он вырвал дух из этих стен и ниспроверг его. Он буквальным образом коснулся этого места своей божественностью, и та осталась здесь, как отпечаток руки — нестираемый, вечный отпечаток.

Здесь, в Раносе, Император проявил свою силу, и здесь, в Раносе, там же, где свершилась победа Империума, Элиас эту силу осквернит, извратит ее в угоду Пантеону. Им потребуется время и терпение. Но в первую очередь им потребуется кровь. Первый этап ритуала начинался, и он попытался не отвлекаться на мысли о том, что было спрятано в катакомбах, заставил себя сосредоточиться на текущем деле, но тайна все интриговала.

— Становитесь, — сказал он семерым воинам, и аколиты образовали со своим господином круг из восьми концов. Ритуальные кинжалы блестели в кулаках, закованных в красный керамит. В другой руке каждый из фанатиков держал смертного.

— Кровь за кровь, — промолвил Элиас. Он почти перестал воспринимать их как людей. Мужчины и женщины, чья жизнь сейчас находилась в руках его братьев, были лишь простым средством на пути к цели. — Пусть галактика захлебнется в ней, — закончил он и перерезал горло удерживаемой им женщине, марая землю ее пролитой кровью.

Им понадобится больше. Гораздо больше. Но жатва в Раносе дала богатый урожай. И, слушая жалобный плач скота, пригнанного его воинами, Элиас улыбнулся и сказал Амарешу:

— Приведи остальных.

Харук был мертв уже несколько минут. Почти двадцать, по оценке Нарека. Он лежал на боку; одна рука, еще сжимавшая ритуальный нож, была вытянута вперед, другая придавлена неподвижным телом. Частично прикрытая шлемом голова завалилась набок. Силой выстрела ее почти оторвало.

Ему нанесли две смертельные раны. При первом выстреле болтерный снаряд прошел сквозь шею, разорвал яремную вену и обнажил сонную артерию. Он также вырвал ему кусок нижней челюсти и вокс-решетку, но не убил сразу. Второй выстрел, направленный в торс, проломил большую часть грудной клетки и уничтожил восемьдесят процентов внутренних органов, когда масс-реактивный снаряд взорвался при контакте. От него Харук умер мгновенно.

Нарек нашел останки, медленно остывавшие в луже крови, на верхнем этаже склада. Он не испытывал печали, стоя на коленях у тела мертвого брата. Несущий Слово был редкостным ублюдком, любившим издеваться над своими жертвами. Эти наклонности в конечном итоге его и погубили. Убивай тихо, убивай быстро — таков был подход Нарека. Развлекаться надо с игрушками, а игрушки лучше оставить детям. Враг же — не игрушка, он представляет опасность для твоей жизни до тех пор, пора не лишится своей. Однако Харук был садистом, и все больше братьев Нарека становились такими же. Они изменились, что выражалось не только в рудиментарных рогах, бывших отнюдь не простыми украшениями шлемов, — изменения произошли в душах и были необратимыми. Нареку это не очень нравилось, ибо раньше он верил, что Император является богом, и служил ему с горячностью истинного фанатика. Он плакал, когда легион возвел соборы в Монархии. Как прекрасны, как величественные они были. Теперь все это осталось в прошлом, и старый Пантеон явился, чтобы узурпировать власть самозванца.

Восемнадцать трупов лежало на улице внизу.

Пятнадцать из них были траоранцами, в черных и красных накидках поверх городских костюмов. Их Нарек едва удостоил вниманием, но при виде трех воинов в силовой броне, разделивших смерть с культистами, вдоль челюсти прошел нервный тик.

Тихая охота закончилась. Несмотря на возражения Нарека, Элиас собрал своих псов из сект по всему городу и выпустил их, не думая и не понимая, на какую судьбу их обрекал. Культисты заполонили весь Ранос. Ранее они подготовили его к прибытию легиона, измотали жертву перед убийством. Их ограниченные способности идеально годились для подобного задания.

Но против легионеров они оказались бессильны.

Один из смертных задел скрытую натяжную проволоку, что подорвало взрывчатку, закопанную вдоль дороги. Светошумовые гранаты сработали одновременно, наполнив узкую улицу, с обеих сторон сжатую зданиями, вспышками и грохотом. Вторая партия зажигательных боеприпасов взорвалась тремя секундами спустя, спереди и сзади патруля, фактически заключив их в огневой мешок. В последнюю короткую минуту своих жизней культисты ударились в панику, а легионеры, действуя, как их учили, заняли оборонительную позицию в середине улицы. Саботажники предусмотрели такую реакцию при установке ловушки, и наружу выдвинулись две автоматические турели.

Станковые «Тарантулы», спрятанные на обоих концах улицы, открыли плотный огонь, прорезав дым вспышками дульного пламени. Орудия были удачно скрыты, как и вся эта ловушка. Даже Нарек не заметил ни проволоки, ни турелей, и теперь спрашивал себя, не теряет ли в самом деле сноровку.

Культистов, ничего не понимающих, уже окруженных трупами своих товарищей, разорвало на части за считанные секунды. Братья Нарека продержались немногим дольше. Силовая броня давала хорошую защиту, но даже она не могла спасти от анфиладного огня из двух автопушек.

Все закончилось быстро и кроваво.

Нарек и Дагон остались живы благодаря тому, что находились над металлической бурей, ведя наблюдение с крыши. Нарек как раз собирался присоединиться к братьям, когда ловушка сработала, всех погубив.

Нарек с мрачным видом разглядывал результаты бойни.

— Велия, Зефиал, Нахем — все они мертвы. И Харук. Скажи, брат, — сказал он, поворачиваясь к Дагону, который только что поднялся с улицы, — кого мне надо убить, чтобы отомстить за них?

— Ловушка была хорошая, — ответил Дагон. — Очень хорошая. Я даже с земли с трудом бы заметил проволоку.

— Ручные осколочные гранаты? — спросил Нарек.

Дагон кивнул:

— И немного взрывчатки помощнее. Противоброневой.

Вот что дало второй взрыв, который они увидели и почувствовали с крыши.

— Естественно. А турели?

Две установленных на треногах «Тарантулы» изрыгали дым. На карданном шарнире, соединявшем треногу с ружейной ложей, время от времени вспыхивали искорки. Нарек вывел орудия из строя — но уже после того, как они изрешетили Велию, Зефиала и Нахема.

— Они работали по автономной схеме, с использованием датчиков движения, — сказал Дагон.

— Значит, враги не собирались оставаться и наблюдать за их гибелью.

— Нет, но я нашел вот это.

На ладони Дагона лежало небольшое металлическое устройство. Оно имело форму диска, а в центре быстро мигал красный огонек.

Сенсор.

Нарек взял устройство и осмотрел его.

— Врагов, может, и мало, но снабжены они хорошо, — он перевел взгляд на улицу. — И умеют вести подрывную деятельность.

— Диверсанты? — спросил Дагон.

— Определенно. Разбитые легионы перешли к партизанским методам ведения войны.

— А может, это просто авангард. Как ты можешь быть уверен?

Нарек опять посмотрел на сенсор.

— Потому что я сделал бы то же самое.

Нарек помолчал, вертя сенсор в руке, словно мог узнать тайны враг, внимательно изучив его. Он окинул взглядом городской пейзаж, особое внимание уделив ближайшим зданиям.

— В чем дело? — спросил Дагон.

Взгляд Нарека задержался на далеком силуэте градирни.

— Ни в чем, — ответил он. — Следи за улицей, мне надо сообщить Элиасу о том, что мы нашли.

Дагон кивнул и направился обратно вниз.

Вновь оставшись один, Нарек активировал варп-склянку. Через несколько секунд в воздухе возник образ Элиаса, чистившего свой ритуальный нож перед следующим убийством.

— Надеюсь, ты отвлекаешь меня с хорошими новостями. Приносить в жертву целый город — трудоемкое дело, и мне еще многое предстоит сделать, прежде чем мы закончим.

— Все твое подкрепление мертво.

— А не разбрасываешься ли ты людьми? Больше в твоем районе воинов нет.

— Не я решил их сюда отправить.

Тон Элиаса вдруг помрачнел:

— Не забывай, с кем разговариваешь, Нарек.

На шее охотника запульсировала вена, но он сдержал порыв злости.

— Ты мой повелитель, Темный апостол.

— Я подарил тебе цель, охотник. Не забывай.

— И цель достойную. Я не забуду.

— Что с культами? Они уже должны были восстать. Используй их. Город у меня в подчинении.

— Смертные тоже мертвы.

Элиас был явно недоволен, но тревогу скрыл.

— Что случилось? Я думал, вы просто ищете одного человека.

— Мы и искали. Но этот «кто-то», о котором я уже упоминал, решил нам помешать, — его взгляд вновь скользнул в сторону градирни. — Один из твоих служителей привел в действие ловушку, устроенную для нас врагами. Они из легионов.

— Ты уверен?

— Да.

— Ты их видел?

— Нет, но все указывает на наших бывших собратьев. Смертный не в состоянии убить Велию, Зефиала и Нахема подобным образом. Так просто не бывает. С легионерами — не бывает. Даже я не заметил растяжку.

Элиас ухмыльнулся.

— Теряешь сноровку.

— Возможно.

— В этом регионе космоса нет сосредоточенных легионерских сил. Именно поэтому лорд Эреб нас сюда и отправил. Предполагалось, что нам никто не будет мешать. Кто они?

— Думаю, остатки армий. Выжившие, которые собрались вместе и проводят собственные боевые операции.

— Отбросы с Исствана? — пораженно спросил Элиас.

— Да, наверное. Я не могу говорить с уверенностью, пока не изучу их получше.

Элиас помолчал, словно взвешивая важность новостей.

— Нарек, ничто не должно помешать нам исполнить задуманное. Исход войны может зависеть от космологического сдвига, который мы здесь совершаем.

— В таком случае очень кстати, что я не с пустыми руками.

— Предмет, который они забрали из катакомб, у тебя?

Нарек поднял его во второй руке.

— Это копье. Или скорее наконечник копья.

Глаза Элиаса загорелись.

— Свое затачивать, их затуплять…

Нарек непонимающе нахмурился.

— Принеси его мне к месту ритуала, — сказал Элиас. — Наши братья скоро приведут на заклание новых смертных, и я хочу изучить артефакт до их прибытия.

— Что мне делать с легионерами-лазутчиками? Человек, которого мы преследовали, все еще у них.

— Они сейчас не важны. Принеси мне оружие, Нарек. Этих жалких ничтожеств мы раздавим потом, — Элиас улыбнулся с самодовольной злобой. — Мы заставим их пожалеть, что они не погибли на полях Исствана вместе со своими братьями.

— Разумеется, — Нарек уже собирался прервать связь, когда Элиас позвал его.

— Какое оно? — спросил он.

Нарек повернул копье в руке. Оно было коротким — наконечник длиной и шириной походил на боевой нож, а обломанное древко составляло примерно половину его размера. Выглядело оно совсем не примечательно: просто кусок качественного минерала в форме копья, серый, по-металлически гладкий, с острым лезвием. Но когда Нарек его касался, он чувствовал давление скрытой внутри силы и видел вспышки энергии, без конца пробегавшие вдоль лезвия, когда на него падал свет.

— Божественное…

Единение закончилось, и Нарек остался в компании одних лишь собственных мыслей. То, что на улице под ним лежало три мертвых брата, его не злило — «злость» была слишком простым словом и не могла описать его эмоциональное состояние в тот момент. Даже смерть Харука, которого он лично презирал, требовала реакции. Что-то свербило внутри, как бывает, когда надо закончить какое-то дело, восстановить нарушенный баланс.

Он решил, что сразу копье не отдаст. Это шло вразрез с приказом, но Нарек руководствовался долгом, а не прихотями темного апостола. В первую очередь следовало выполнить обязательства перед братьями. Кроме того, он хотел посмотреть врагу в лицо.

Обнажив гладий и убрав копье в опустевшие ножны, Нарек открыл канал вокс-связи с Дагоном.

— Брат, эта крыша мне надоела.

— И что ты предлагаешь?

— Велия, Зефиал, Нахем и Харук убиты. Нам следует почтить память мертвых.

— Слушаю.

— Пойдем на охоту.

Место раскопок превратилось в жертвенную яму. Новый урожай отнюдь не добровольных молельщиков, пригнанных из других районов Раноса, стоял вокруг на коленях, глядя в пропитанную кровью черноту.

Едва сюда спустившись, Элиас почувствовал величие этого места. Оно было храмом Пантеону, выстроенным на благословенном камне в форме священной октограммы.

Восемь стен для восьмеричного пути. Восемь храмов, возведенных по всей планете.

— Восемью восемь, — проговорил темный апостол, благоговея перед божественным происхождением всего этого.

Элиас взглянул на плоды своих кровавых трудов с кафедры из сложенных камней. Поверх брони он накинул черную рясу, покрытую цитатами из книги его повелителя и примарха, и снял шлем, чтобы всем была видна печать веры на его патрицианском лице.

Шестьдесят четыре мужчины и женщины стояли перед ним, под ним, на коленях, прижавшись лицами к земле. Некоторые плакали или тряслись, другие лишь смотрели перед собой, словно предвидя свой конец и понимая, что его не избежать.

Позади них стояли облаченные в багровую броню легионеры Семнадцатого. Они принесли Слово, и Слово было Жертва.

Но не их кровь была ей, а кровь Раноса, а затем, когда Элиас завершит ритуал, и всего Траориса.

Он читал заклинания, пробуждая Пантеон, взывая к Нерожденным, направляя их с помощью яркого света душ, принадлежавших скоту, который ждал забоя. Тягучее и неистовое, Слово лилось с его губ на древне-колхидском, каждым слогом заявляя об истинности Хаоса.

Когда началась восьмая строфа и молельщики, роняя слюну, истекая кровавыми слезами, бьясь в судорогах, затряслись от еще большего страха и рвения, легионеры подхватили песнь. Как один, они обнажили оружие — по клинку на каждую душу, которой предстояло отправиться в эфир.

Под ними разверзлась бездна шахты. Над ними расчерчивали небо вспышки адской энергии. Здесь вершилось метафизическое событие, космологическое изменение, во многом похожее на Губительный шторм, хотя и меньшего масштаба. Тьма льнула к этому месту, проникала щупальцами тем глубже, чем большую силу набирал ритуал. Им оставалось лишь затушить еще остававшийся свет, чтобы воцарилась ночь.

Сила Императора жила здесь, напомнил он себе. Но он, Вальдрекк Элиас, ее сокрушит и вытеснит. Ткань реальности истончалась, как пленка кожи, натянутая на слишком большой для нее скелет. Местами она начинала просвечивать, позволяя выглядывать наружу свету — и тому, что свет привлекал.

Не замолкая, слыша, как его слова эхом разносятся среди учеников, он поднял руку с кинжалом, и казалось, что вот-вот дотронется до того, что было за гранью…

Оно коснулось Дагона, Амареша, Аргела Тала… Даже на Нарека оно оказывало определенное влияние, пусть он это и отрицал. А теперь и Элиас будет награжден за верное служение. Его время пришло. Эреб это обещал.

Восьмая строфа подошла к концу, и Элиас перевел взгляд вниз, к яме и хныкающему существу, крепко удерживаемому в руках.

Восемью восемь лезвий прижались к восемью восьми горлам. А когда были произнесены последние слова, закутанные в рясы ученики, получив сигнал от своего господина, одновременно провели клинками, и жертвенная кровь пролилась во славу и на пропитание Пантеона.

Белая плитка пола уже стала серой от налета никем не счищавшейся грязи. Теперь ее вдобавок покрывала кровь. Они перенесли человека из типографии в небольшой и плохо укомплектованный лазарет, который, очевидно, предназначался для помощи рабочим-станочникам, получавшим травмы в результате аварий или несчастных случаев. Операционным столом служил верстак. Шкаф с лекарствами оказался разграблен, но в нем еще оставались бинты и марля.

В данный момент Шен'ра пытался остановить с их помощью кровотечение.

Человек — Грамматик, если ему верить, — плохо перенес спешную передислокацию в новое убежище. Не обращая внимания на протестующего Леодракка и даже на Домада, тихо заметившего, что избавить человека от страданий было бы не только логично, но и в высшей степени гуманно, Нумеон настоял, чтобы они взяли Грамматика с собой.

Хелона, Узака и Шаку они тоже забрали. Точнее, их тела.

Леодракк не позволил бы их оставить — как и Авус, всю дорогу от типографии несший тело своего брата по легиону. Гвардеец Ворона отказался от всех предложений помочь, даже от предложения Хриака, который в любом случае не был Авусу ближе остальных. Нести Хелона и Узака вызвались многие, и в результате их торопливо тащили по два огнерожденных.

Нумеон нес смертного, предоставив Пергеллену право вести их роту.

— Я не Хелон, я не апотекарий, — жаловался Шен'ра, по локоть замаранный кровью.

— Хелон им тоже не был, брат, — ответил Нумеон, бросив взгляд на погребальный костер, который его братья развели снаружи, в заводском цехе. — Но он адаптировался, как и мы должны.

— Жизненные показатели неприемлемо слабы. Он едва дышит, — ответил технодесантник. — Будь он сервитором, я бы уже приказал сдать его в утиль. Только утиль от него и остался.

— Но он сделан из плоти и крови, — не отступал Нумеон, — и я предпочел бы, чтобы он выжил, если это находится в пределах твоих значительных умений, брат.

— Лесть ситуацию не изменит, — заметил Шен'ра.

— Просто сделай, что можешь, — ответил Нумеон и оставил ворчащего технодесантника в одиночестве.

Снаружи его ждал Леодракк.

— Он при смерти?

— У меня на лице написано?

— Вообще-то да. А также мне это подсказал тот факт, что срикошетившая пуля почти разрезала смертного пополам.

— Прогноз неутешительный, — тихо сказал Нумеон, направляясь прочь. — Даже если бы Хелон остался жив… — его взгляд остановился на погребальном костре. — Сомневаюсь, что шансы спасти смертного были бы выше.

— Разумно ли это? — спросил Леодракк, проследив за взглядом капитана. — Дым может привлечь внимание врагов.

— Мы надолго не задержимся, — ответил Нумеон, — к тому же пожары горят по всему городу. Как они отличат один от другого?

Леодракк согласился, после чего помрачнел.

— Могу я высказаться? — спросил он, подстраиваясь под шаг капитана.

— Подозреваю, что ты в любом случае это сделаешь.

Леодракк, о чем-то задумавшийся, не поддался на провокацию. Когда Нумеон с запозданием кивнул, он озвучил свои мысли:

— Неужели он настолько важен? Я про смертного — этого Грамматика, как он себя называет.

— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, но, боюсь, если смертный не выживет, мы его так и не получим.

— Я не понимаю, что ты в нем нашел?

— Я не знаю. Я чувствую что-то… — Нумеон прижал руку к животу, — нутром. Инстинктивно.

— Веру? — предположил Леодракк.

Нумеон ответил на его вопросительный взгляд взглядом, полным решимости.

— Да. Все ту же веру, что Вулкан жив и что этот человек, каким бы незначительным он ни казался, что-то об этом знает.

— Что? — нахмурился Леодракк.

— Он сказал мне, что Вулкан жив.

— Где? На Исстване? — в голосе Леодракка послышалось что-то, опасно напоминающее надежду.

— Он не сказал. Во всяком случае, мне не представилась возможность его спросить.

Второй Саламандр тут же посуровел:

— И когда он это сообщил?

— Во время допроса, после того, как ты ушел.

— И ты ему поверил? — фыркнул он, не скрывая скепсиса.

— Да, — ответил Нумеон искренне и уверенно.

Леодракка это не убедило:

— Брат, он действовал от отчаяния.

— Поначалу я тоже так подумал и отмахнулся от его слов, но потом стал прокручивать их в голове раз за разом. Лео, я способен отличить ложь от правды. А в присутствии легионеров смертные лгут не очень хорошо.

— Значит, этот Грамматик — из редкой породы. Возможно, его тренировали. Это не делает его слова правдой.

— Тогда зачем ему это говорить? Зачем именно это? Я все думал об этом, но не нашел ни одной логичной причины так лгать. Можно придумать десяток историй, которые на любого другого легионера подействовали бы эффективнее, но он выбрал ее, как будто знал, что как раз это я — и только я — хотел бы услышать.

— Я знаю ответ. Он псайкер. Даже нас можно прочитать с помощью телепатии. Он, очевидно, весьма силен.

— Хриак все это время был рядом. Он бы узнал, если б мои мысли прочитали. Поэтому я опять спрашиваю: как?

— Я не могу дать ответа. Но какая разница? Я знаю: ты не забыл, что случилось в зоне высадки — как мы потеряли наших братьев. Выжили лишь те, кому удалось погрузиться в корабли. Я видел, как пламя поглотило Вулкана. Оно убило Ската — и остальных наших товарищей тоже, вернее всего. Этот смертный понимает, что влип. Он наверняка принадлежит к одному из культов — дезертир или кандидат. Он пытался сохранить себе жизнь. Он сказал бы что угодно, только б избежать смерти.

— То есть мы теперь убийцы?

— Мы воины, Артелл. А ты и я — воины исключительные. Но мы больше не легион, и потому делаем то, что должны, чтобы выжить, чтобы защититься.

— Но ряди чего, — не отступал Нумеон, — если нет надежды?

— Ради того, что нам только и осталось. Ради мести.

— Нет. Я должен верить, что есть что-то большее. И я верю.

Леодракк улыбнулся, но оставался печален.

— Из всех нас ты всегда был самым беззаветным. Думаю, поэтому он сделал тебя капитаном, Артелл. Из-за твоего характера. Ты ведаешь слабости.

Дальнейшие споры пришлось отложить на потом: они подошли к погребальному костру, вокруг которого раздробленным кольцом стояли все легионеры роты, за исключением Хриака, Пергеллена и Шен'ры.

Леодракк оставил Нумеона размышлять над своими последними словами и занял свободное место в кругу. Но ни один из услышанных аргументов не убедил капитана, надеявшегося, что человек выживет, и он сможет узнать всю правду о том, что было Грамматику известно. Но когда К'госи зажег факел слабым всполохом из огнеметной перчатки, его мысли обратились к предстоящей кремации.

На вершине погребального костра в мертвом сне лежали не только Узак и Хелон, но и Шака. Все сгорят, все уйдут как воины. В случае сынов Коракса традиции требовали снять с них все и оставить на съедение птицам, но возможности следовать традициям были ограничены, а огонь — нет. Компромисс был найден; эти трое станут пеплом вместе.

Опустившись на колени, чтобы поджечь основание погребального костра, К'госи начал проговаривать слова Прометеева ритуала, перенятого у первых племенных царей Ноктюрна и сформулированного когда-то давно Вулканом. В молитве говорилось о том, что все кончается и возвращается в землю, о круге огня и вере всех рожденных на Ноктюрне Саламандр в воскрешение и перерождение.

Погрузившись в безрадостное настроение, склонив головы, взяв шлемы подмышку, сыны Вулкана глядели перед собой, и глаза их горели спокойно и ярко.

По мере того, как пламя разрасталось, быстро проникая сквозь штабели поддонов, деревянные балки и обломки мебели, собранные ротой для церемонии, рос и голос К'госи, становясь все громче и решительней. Последние строфы были произнесены хором, в который вкраплялись слова, звучавшие из уст одного лишь Авуса, — слова о вороне, взмывающем ввысь, и великой небесной смерти, бывшей святым правом всех сынов Коракса.

Огонь, ставший еще яростней из-за прометия, которым облили погребальный костер перед тем, как зажечь его, стремительно поглощал воинов, жадно пробираясь в щели их брони. Теперь К'госи и прочим пирокластам придется делить оставшееся топливо между собой, но они сочли эту жертву стоящей.

До самого конца ритуала Домад стоял вне их круга и с непреклонным видом смотрел перед собой. И только когда начались разговоры об узах, более крепких, чем узы крови, выкованных в огне общих страданий и жажды возмездия, он подошел к ним.

Погребальный костер закачался и затрещал, распадаясь под тяжестью доспехов на вершине и из-за медленно разрушавшегося дерева в основании. Через несколько секунд он обрушился в шквале искр и трепещущих языков огня, выпуская вверх узкое облако дыма. Падающий пепел накрывал легионеров, стоящих в цехе, тонким серым саваном.

— Итак, все кончено, — проговорил К'госи, и наступила минута молчаливых раздумий.

Ее прервал Шен'ра, показавшийся из лазарета. Технодесантник выглядел скорее так, будто был в битве, а не на операции. Впрочем, верны были оба варианта.

Не выходя из круга, Нумеон повернулся к нему и вопросительно посмотрел.

Шен'ра с мрачным видом ответил на взгляд:

— Он мертв. Человек не выжил.

Конрад Керз, Ночной Призрак

Вес копья почти не ощущался, а его поверхность холодила руку, однако Элиас прекрасно понимал, как значим приближающийся момент и какую важную роль сыграет здесь это оружие.

Он решил снять броню и вернулся к кафедре, к своему жертвенному алтарю, облаченный в простую священническую одежду.

Вокруг ямы в готовности стояли восемь новых молельщиков, включая того, который ждал на коленях перед Элиасом, у каменной кафедры. Позади них темнели силуэты семи самых преданных учеников темного апостола. Эти мужчины и женщины не были раносскими жертвенными агнцами — они были последователями культа, истинными верующими. Ни один из них не дрожал и не плакал, они просто молились, и при звуках их молитв сердце Элиаса наполняла радость.

— Покажите свою ревностность! — прокричал он восьмерым, и культисты в ответ скинули одежду, обнажая изрезанную плоть.

Под багровой тканью скрывалась кожа, замаранная нечистыми, жуткими символами. Культисты ритуальными ножами изобразили на себе змея, протянувшегося поперек их тел. Восьмым был молельщик самого Элиаса, и на его груди его собственной еще не свернувшейся кровью была нарисована голова змея.

— И это хорошо, — проговорил он, забываясь в грезах.

Ад придет на Траорис, а он, встав стражем у ворот, впустит его в мир смертных.

Читая имена нерожденных, Элиас начал ритуал. Он чувствовал пульсацию силы в копье, видел молниевое свечение между приступами экстаза и понимал, что в его руках лежит инструмент вознесения. Не Эреба, даже не Лоргара — его.

Вальдрекк Элиас получит то, чего всегда жаждал. Вознесение.

Взывая к демонам эфира, молясь, чтобы привлечь их к психической вибрации копья, он чувствовал, как нарастает жар от клинка. Сначала это просто доставляло неудобство, было необходимой платой за желанную награду, но потом начало причинять боль. Опустив взгляд на сжимаемое в руке оружие, Элиас увидел, что копье охватил огонь, а вместе с ним — и его руку.

Он начал читать проклятые строфы быстрее, а его ученики в ответ запели с еще большим пылом.

Оно продолжало гореть.

Сияние было таким ярким, что осветило жертвенную яму, прогнав тени, медленно текшие из древних руин, как пролитые чернила. Они словно отпрянули — как отпрянули и молельщики, от чьих изуродованных тел начал подниматься пар.

Одна женщина вскрикнула, и Элиас едва не запнулся в чтении отработанной молитвы, но Несущий Слово тут же крепко схватил ее. Остальные тоже выказывали признаки неудовольствия: корчились и кашляли, снедаемые очистительным огнем. Этот огонь — этот горящий свет — расползался, неумолимо накрывая последователей.

Имена нерожденных, столь важные для ритуала, вылетели у Элиаса из головы. Боль в руке стала такой сильной, что он схватился за нее. Плоть уже почернела, и зрелище неожиданно изуродованной конечности заставило его замереть и осознать, что подчинить себе мощь копья было ему не по силам. Она была необузданна, как конь, сорвавшийся с узды. И она была мстительна.

— Убейте их! — крикнул Элиас с куда большим страхом, чем хотел, но было поздно.

Ничем не сдерживаемая сила вырвалась из фульгурита и сплошным потоком хлынула наружу. Бросив Элиаса, она устремилась вперед, как молния, ищущая громоотвод.

Она нашла семь.

Рухнув на колени, выронив ритуальные кинжалы, ученики погибли быстро и мучительно. Боевые доспехи их не защитили.

Фуркас схватился за горло, и предсмертный крик вырвался наружу струей дыма. Долмарот, державшийся за голову, превратился в сплошную массу сплавившихся плоти и металла. Имареку перед смертью удалось сорвать с головы шлем, но вместе с ним он снял и половину лица, приклеившегося к внутренней стороне. Элигор задрожал и, расплавившись, как воск, вытек сквозь отверстия в броне. Остальные погибли похожим образом, и Несущие Слово, наблюдавшие сзади, попятились, боясь разделить судьбу братьев.

Молельщики превратились в куски обугленной плоти и кости еще до того, как пал первый из учеников, а нахлынувшая волна огня вовсе оставила от них лишь пепел.

Осознав всю опасность ситуации, стиснув зубы от боли в руке, Элиас вогнал наконечник копья в каменную платформу кафедры и упал назад, когда огонь вернулся.

Темный апостол прокатился по ступеням и жалкой кучей приземлился у подножия.

От его кафедры остался только выщербленный обломок почерневшего камня, из которого торчало еще светящееся копье.

Тяжело выдохнув, отчетливо ощущая полученные повреждения, Элиас закричал. Но не от боли, а от злости и разочарования. Он ждал вознесения, откровения — не краха всех планов.

Из всех последователей первым до него добрался Джадрекк.

— Темный апостол… — начал он, но попятился при виде руки Элиаса.

Она полностью сгорела, от плеча до кончиков пальцев. Кости сплавились, образовав искривленное и деформированное подобие конечности.

— Мои доспехи, — рявкнул Элиас, самостоятельно вставая и рыча в ответ на любые попытки помочь. — Принеси мои доспехи.

Джадрекк последовал приказу, поспешив к лагерю.

Элиас не обратил на него внимания. Он уставился на копье, вонзенное в камень. С оружия он перевел взгляд на легионеров, потом на стаю культистов и, наконец, на оставшихся жителей Раноса.

— Сгоните их всех, — приказал он своим воинам, пылая от стыда и ярости. — И казните. Никаких ножей или ритуалов, просто убейте их.

Элиас отвернулся, прижимая к груди изуродованную руку; смертные встретили его приговор потрясенным молчанием, а потом, осознав, что их ждет, — страхом. Окрики и глухо выдаваемые приказы перемежались с протестующим воем и мольбами.

Эти звуки заставили Элиаса усмехнуться. Они были отвратительны, и отвратителен был тот факт, что теперь ему придется обратиться к Эребу и молить о пощаде.

— И пусть кто-нибудь принесет мне это копье, — сказал он так, словно эта мысль пришла в голову только сейчас, после чего захромал в сторону своего шатра.

Он моргнул, и тонкая корка запекшей на веках крови треснула и отвалилась.

Спина болела после целого часа, проведенного на столе в холоде. Все еще ощущая воспоминание о боли в боку, он опустил руку, чтобы ощупать повреждение, но обнаружил только восстановившуюся кожу и кость.

— Что, опять?.. — простонал Грамматик и тяжело приподнялся.

Он сидел на импровизированном операционном столе в комнате, похожей на лазарет. Значит, они его перенесли. Он решил, что это хороший знак. Лампы не горели, но сквозь смотровое окошко в двери проникал слабый свет из куда более широкого помещения. Несмотря на сумрак, было видно, что все вокруг было залито кровью. Из-за нее стоял тяжелый, неприятный запах. Особенно много ее было на грязной боковой полке, заваленной какими-то примитивными инструментами и рваными бинтами. На результат работы хирурга это не походило. Он не обнаружил швов, однако даже новый покров плоти не избавил его от обширных кровоподтеков.

«Слау Дха, ублюдочный ты ксенос…»

Внимание Грамматика привлекла стоящая рядом металлическая миска, наполненная его кровью и обрывками алых бинтов. Поверхность жидкости была абсолютно неподвижной и необычайно зеркальной. Когда она замерцала, он понял, что происходит, и с трудом подавил желание опрокинуть миску со всем ее содержимым на пол. Это бы не помогло. Если он не заглянет в отражение, они просто найдут другой способ связаться. А отказ мог иметь для него плохие последствия.

Поэтому он склонился над миской и стал ждать появления лица.

Он ожидал увидеть Гахета, как всегда, но вместо него проступило высокомерное, но строгое лицо автарха. На мгновение Грамматик решил, что Слау Дха каким-то образом «услышал» его недавнее замечание. Но он ошибался, как ошибался и по поводу личности того, чье лицо виднелось в крови.

— Ты не Слау Дха, — сказал он эльдар, смотрящему на него сквозь пространство и время.

— Ты проницателен, Джон Грамматик.

— Чувство юмора? Ты меня удивляешь. Я думал, у вашего племени его нет.

— Нашего племени? Неужели мы тебя настолько утомили?

— Я несу гибель всей своей расе, — ответил Грамматик. — «Утомили» — это очень мягко сказано.

Эльдар не ответил на сарказм. Он был мужчиной с темными волосами, зачесанными назад, так что на лбу была видна вытатуированная руна. Только лицо и плечи изображались красными тонами, все остальное же терялось за границами миски.

— Ты, как я заметил, знаешь мое имя, — сказал Грамматик. — А каково твое? Ты тоже из Кабала?

— Мы сейчас беседуем благодаря твоей связи с этой организацией, Джон Грамматик. Мое имя же не имеет значения.

— Не для меня. Я предпочитаю знать, кто дергает меня за ниточки.

Эльдар поджал губы:

— Хммм. В твоем голосе мне слышится горечь.

— Как проницательно, — передразнил его Грамматик. — А теперь скажи, чего ты хочешь.

— Вопрос, Джон, в том, чего ты хочешь.

— Кто ты?

— Я не агент Кабала, и мне известно, что ты хотел бы освободиться от их «ниточек», ведь так?

Грамматик не ответил.

— Почему ты здесь, Джон Грамматик? — продолжал эльдар. — Каковы твои цели?

— Ты, кажется, многое знаешь — во всяком случае, побольше меня. Почему бы тебе самому не ответить на этот вопрос?

— Хорошо. Ты ищешь осколок силы, материализовавшейся в виде фульгуритового копья. Также твоя миссия имеет отношение к примарху, Вулкану. Меня он тоже интересует, а помимо него — стихия земли. Я обратился к тебе, потому что мне нужна твоя помощь, и ты обладаешь исключительной возможностью ее предоставить.

— И с чего ты взял, что я желаю сменить одного кукловода на другого?

— Ты хочешь освободиться. Я могу это устроить — или по крайней мере показать, как ты можешь это сделать. Ты… долгожитель, верно?

— Подозреваю, что ответ на этот вопрос тебе тоже известен. Правда, ты вроде путаешь меня с одним моим другом. Я бы сказал, что прожил много жизней, а не одну исключительно длинную.

— Да, разумеется. Вы, вечные, все разные, и вдобавок не все являетесь людьми в строгом смысле этого слова.

— Ты про Императора?

— Ты встречал его однажды, верно?

— Да, мельком.

Личность ксеноса оставалась для Грамматика тайной, но независимо от того, правдой ли были его слова или нет, можно было не сомневаться, что он был могущественен, раз сумел связаться с ним подобным способом, и многое знал о ставках в этой войне. Давным давно, во время Объединительных войн, когда Грамматик служил в Кавказском ополчении, он научился вести себя осторожно с теми, кто знал больше него. Он пришел в выводу, что в подобных обстоятельствах следует мало говорить и внимательно слушать.

Эльдар продолжил:

— Это было много лет назад, верно? Несколько жизней назад, если точнее.

Грамматик кивнул.

— Нет, — равнодушно сказал эльдар. — Я имею в виду не его, а Вулкана. Он тоже не может умереть, но тебе это уже известно, так? В настоящий момент он находится в огромной опасности. Мне нужна твоя помощь в его спасении, ты готов ее предоставить?

— Готов ли я? — фыркнул Грамматик. — Ты хоть понимаешь, почему я здесь, какое у меня задание? То есть, если верить всем твоим словам, ты предоставляешь мне выбор?

— Уверен, ты видишь, что я не лгу, — как уверен в том, что ты возьмешься за это дело.

— Тогда зачем спрашивать, если все предрешено?

— Вежливость, иллюзия свободы воли. Можешь придумать себе любую причину, это не имеет значения.

— Ты говоришь о выборе, но все равно это больше похоже на манипуляцию. Впрочем, дискуссии ради скажи, чего от меня хочешь.

— Приложи руки к проводнику, — скомандовал ему эльдар.

Грамматик уже собирался спросить, что имеется в виду под «проводником», когда догадался, что речь о чаше, и сделал, как ему сказали.

— А теперь подготовься, — сказал эльдар, не нуждаясь в подтверждении того, что Грамматик последовал приказу.

— К чему?

— К тому, что будет больно.

Услышав крик, Нумеон схватился за оружие.

Полный душераздирающей агонии вопль раздался из лазарета, вырвав легионера из состояния мрачной задумчивости. Он уже слышал такой крик — в долине черного песка. И мысль о том, как перекликается воспоминание об одном с реальностью второго, заставила мороз пробежать по его коже.

Мучительный крик оборвался, едва успев зазвучать. В воздухе витал отвратительный запах, но Нумеон не был уверен, вызвало ли его то, что только что произошло в лазарете, или оно было ложным ощущением после его смутных грез. Он не шевелился, но не сводил глаз с двери в лазарет, держа глефу с активированным волкитом на уровне пояса.

Умирающие угольки погребального костра за его спиной в последний раз треснули и погасли. Он проигнорировал это, все внимание устремив вперед. Несколько легионеров зашли в цех, привлеченные криком. Нумеон предупреждающим жестом велел им оставаться на расстоянии, после чего кивнул в направлении лазарета.

— Что это было? — услышал он шепот Леодракка и уловил звук передергиваемого затвора болтера.

— Раздалось оттуда, — тихо ответил Нумеон, оставаясь в напряженной позе. — Кто здесь, помимо Лео? — спросил он. Ранее он снял шлем — тот теперь стоял у погребального костра, покрытый пятнами сажи. Без него определить расположение товарищей было нельзя.

— Домад, — отозвался Железнорукий.

— К'госи, — раздался голос Саламандра, едва слышный за тихим рокотом зажигателя.

— Шен? — позвал Нумеон, чувствующий присутствие четырех легионеров и уверенный, что слышит рычащий отзвук кибернетических имплантатов технодесантника.

— Он был мертв, — сказал Шен'ра, обозначая ответом свое присутствие. — Ни один человек после таких ран бы не выжил. Ни один.

— Тогда как?.. — спросил Леодракк.

— Просто он не человек, — пробормотал К'госи, поднимая руку в огнеметной перчатке.

— Стойте, — приказал им всем Нумеон. — Ближе не подходите. Здесь, на таком расстоянии, у нас есть преимущество над существом в комнате, чем бы оно ни было. Домад, — добавил он, — позови Хриака. Никому другому не входить. Леодракк, сторожи дверь.

Оба легионера подчинились, оставив Нумеона караулить.

— Дождемся библиария, узнаем сначала, с чем имеем дело.

— А потом, брат-капитан? — спросил К'госи.

— А потом, — ответил Нумеон, — убьем его, если потребуется.

Все они были знакомы со слухами. С боевыми историями. Любому солдату было что рассказать. Это были устные предания, способ передать товарищам знания и опыт, но что давало основания им верить, так это то, что даже старейшие офицеры Легионес Астартес подтверждали истинность тех событий и детально описывали их в своих отчетах. Ни в легионе, ни в Армии предоставление ложных сведений о сражении или боевой миссии не считалось незначительным нарушением. Все военные органы относились к подобным вещам чрезвычайно серьезно. Однако факты — независимо от того, можно ли было объяснить их с научной точки зрения или нет, — при всей кажущейся точности и убедительности не могли описывать «кощунственных созданий» или случаи «одержимости», не вызывая подозрений в своей правдивости. Прославленные, заслуживающие доверия люди говорили об этом. Капитаны, батальонные командиры, даже магистры орденов. Сомневаться в честности их показаний не приходилось.

И все же…

Создания Древней Ночи, порождения нечистого колдунства, считались мифом. В старых книгах было написано, что они были способны трансформировать людей и принимать их облик. К концу Великого Крестового похода появились доказательства — сразу же засекреченные, но позже получившие огласку, — что подобные создания могли даже обратить легионера против его братьев.

Имя «Самус» порой всплывало в кошмарах Нумеона, звуча по-жуткому знакомо. Здесь, на Раносе, оно возникало в мыслях особенно часто. На Виралисе было то же самое. Эти создания не были ксеносами: Нумеон довелось встретить и уничтожить достаточно чужаков, чтобы в этом не приходилось сомневаться. Он знал старое слово, которым они назывались. Несколько лет назад того, кто вздумал бы его произнести, высмеяли бы, но теперь в нем чувствовалась горькая и запретная истинность.

И, если верить последним слухам, Несущие Слово искали покровительства этих существ. Последователи Лоргара нашли себе новую веру. Нумеон был уверен, что именно поэтому они сюда прибыли. Все его инстинкты об этом говорили.

— Что-то приближается! — прошипел К'госи.

Саламандры направили оружие на человекоподобную фигуру, которая нетвердым шагом прошла через лазарет к двери в цех. Внутри было темно, и сквозь окно виднелся лишь силуэт.

— Позволим ему заговорить — и для нас все может быть кончено, — заметил Шен'ра.

— Согласен, — сказал К'госи.

— Подождите… — приказал Нумеон. Дурные предчувствия и угроза неизведанного беспрестанно подтачивали решимость любого легионера в этой войне, но сейчас ситуация казалась иной.

Дверь с тихим скрипом открылась, и человек, известный им как Джон Грамматик, ступил за порог. Подняв руки, он прошел от силы на метр от двери и остановился.

— Кто ты? — враждебным тоном спросил Нумеон.

— Джон Грамматик, как я вам и говорил.

Он выглядел спокойно, даже мирно, несмотря на то, что стоял перед четырьмя изготовившимися к бою космическими десантниками.

— Ты не мог выжить, — обвиняюще бросил ему Шен'ра. — Твои раны… Я видел, как ты умер на том столе. Ты не мог выжить.

— И тем не менее вот он я.

— В этом и проблема, Грамматик, — сказал ему Нумеон. — Ты жив, когда должен быть мертв.

— И не я один.

Нумеон долю секунды помолчал, невольно выдав свои сомнения, после чего ответил:

— Говори без околичностей, — приказал он. — Хватит игр.

— Я не был с вами до конца откровенен, — признался Грамматик.

— Надо убить его сейчас же, — сказал К'госи.

Грамматик вздохнул.

— Ничего не выйдет. Никогда не выходит. Могу я руки опустить?

— Нет, — ответил Нумеон. — Но можешь говорить. Если я решу, что ты говоришь правду, то руки ты опустишь. Если нет, мы их опустим иным образом. А теперь объясни, почему ты еще жив?

— Я вечный. Иначе говоря, бессмертный. И ваш примарх тоже.

— Что? — нахмурился Нумеон.

— Убей его, Нумеон, — не отступал К'госи, — или я его на месте испепелю.

Нумеон вытянул руку, остановив пирокласта:

— Подожди!

— Он лжет, брат, — тихо проговорил Леодракк, вставая рядом с Нумеоном.

— Не лгу, — спокойно ответил им Грамматик. — Это правда. Я не могу умереть… Вулкан не может умереть. Он все еще жив, но он нуждается в вашей помощи. Я нуждаюсь в вашей помощи.

Помотав головой, Леодракк мрачно ответил:

— Вулкан мертв. Он погиб на Исстване вместе со Скатом и остальными. А мертвые не возвращаются. Во всяком случае, прежними. От них остаются лишь оболочки, как на Виралисе.

К'госи согласно закивал.

— Однако огонь очищает от этой скверны… — он придвинулся на шаг, почти коснувшись вытянутой руки Нумеона нагрудником.

— Стоять.

Нумеон видел пирокласта на периферии зрения; в кольчужной маске и чешуйчатом плаще тот походил на палача — и как знать, эта роль еще могла ему достаться.

— Я не меньше тебя хочу ему поверить, — сказал Леодракк, переходя на ноктюрнский. — Но разве это возможно? Вулкан жив? Да и как бы он мог это узнать? Довольно мы потеряли из-за предательств.

— Все мы хотели бы, чтобы примарх по-прежнему был с нами, — добавил К'госи, — но его больше нет, капитан. Он погиб, как Феррус Манус. Оставь это.

— А ты, Шен? — спросил Нумеон. — Ты почти ничего не сказал. Действительно ли меня обманывают, действительно ли я поступаю глупо, веря, что наш лорд примарх еще жив?

Он рискнул покоситься на технодесантника и увидел, что тот стоял с задумчивым видом.

— Я не знаю, какова судьба Вулкана. Я знаю только, что на Исстване мы сражались отчаянно и пролили немало крови. Но если кто и способен пережить такое, это он.

— Брат… — прорычал Леодракк, недовольный ответом, который ему представлялся капитуляцией.

— Это правда, — ответил технодесантник. — Вулкан может быть жив. Я не знаю. Но этот человек был мертв. Нумеон, он был мертв, а мертвые не разговаривают. Ты наш капитан, и мы подчинимся любому твоему приказу — все мы. Но прошу, не доверяй ему.

Прежде, чем Нумеон успел ответить, Леодракк обратился к нему в последний раз:

— Мы вернее всего умрем здесь. Но я не могу допустить, чтобы мы погибли, потому что из-за легковерия не стали устранять опасность в наших рядах.

— Не мне тут угрожает опасность, — сказал Грамматик на чистом ноктюрнском.

Легионеры попытались скрыть удивление, но им это плохо удалось.

— Откуда ты знаешь наш язык? — спросил Нумеон.

— Это дар.

— Как способность воскресать из мертвых?

— Способность, строго говоря, не моя, но да.

В комнату вошел Хриак. В его бледных глазах, скрытых за линзами шлема, метались молнии, уже образовывавшие мрачную бурю.

— Опустите оружие, — прохрипел он, входя в поле зрения Нумеона и становясь перед ним.

Никто не стал ему возражать. Они все убрали.

Сразу за ним появился Домад, занявший место у двери. Он не направлял болтер на человека, но держал его наготове.

— Опять попытаешься взломать мне сознание? — спросил Грамматик, настороженно смотря на приближающегося библиария.

Хриак секунду молча разглядывал его:

— Для человека ты… необычен. И не только из-за способности до последнего цепляться за жизнь.

— Интересная формулировка. Но ты не первый легионер, который это заметил, — ответил Грамматик.

Проигнорировав его попытку пошутить, Хриак добавил:

— Я слышал о биомантии, позволяющей исцелять плоть и сращивать кость, — он протянул руку и коснулся вылечившегося Грамматика, — но этого она не могла. С ее помощью нельзя было воскрешать умерших.

— Я не при чем, — ответил Грамматик. — Я просто служу высшим силам, которые называют себя Кабалом.

— Высшим силам? — спросил К'госи. — Значит, ты веришь в богов?

Грамматик приподнял бровь:

— А вы не верите после всего, что видели? — он продолжил: — Они дали мне вечную жизнь. Им я и служу.

Нумеон уловил в его голосе горечь и, встав рядом с Хриаком, спросил:

— И для чего же, Джон Грамматик? Ты определенно не являешься порождением Древней Ночи, иначе бы мой брат немедленно призвал нас уничтожить тебя. И в том, что ты можешь быть ксеносом, я также сомневаюсь. Но если у тебя нет злого умысла, то какова твоя цель?

Грамматик посмотрел Саламандру в глаза.

— Спасти Вулкана.

Градус напряжения в мануфакторуме резко возрос.

— Вот как, — отозвался Нумеон. — Но я думал, что он бессмертен, как и ты? Разве наш примарх в таком случае нуждается в спасении?

— Я сказал, что мне нужно спасти его, а не спасти ему жизнь.

Леодракк усмехнулся, не скрывая, какое раздражение вызывает у него этот разговор.

— И почему ты решил, что способен справиться там, где мы, его легион, потерпели неудачу?

Нумеон подавил желание сказать брату, что они не «потерпели неудачу», и дал Грамматику продолжить.

— Из-за копья. Того артефакта, который ваши враги забрали у меня. Они и мои враги тоже. Оно нужно мне. С ним я смогу его спасти. — Грамматик повернулся к библиарию: — Можете заглянуть внутрь, если не верите. Вы увидите, что я говорю правду.

Хриак едва заметно кивнул Нумеону.

Но Грамматик тоже увидел кивок.

— Честное слово. У нас общий враг, а также общая цель.

— Союз?

— Я его предлагаю с тех пор, как вы меня схватили.

— Тогда где он? — спросил Нумеон. — Скажи, где наш примарх, чтобы мы смогли его спасти? И как может простой человек, пусть и бессмертный, надеяться это сделать? Ты говоришь, что для этого тебе нужно копье, но что оно дает? Какой силой обладает?

— Он далеко отсюда, это все, что я знаю. Остальное — тайна даже для меня.

— Скажи Хриаку, чтобы вскрыл ему череп, — зарычал Леодракк. — И мы узнаем все, что ему известно.

— Пожалуйста… Помогите мне вернуть копье и покинуть Ранос. Я сумею до него добраться.

Нумеон некоторое время размышлял над этим, но потом махнул Хриаку.

— Скажи нам, что он знает, — мрачно приказал он.

Библиарий шагнул вперед и прижал ладонь правой руки ко лбу человека.

— Не надо… — забормотал Грамматик. — Ты не понимаешь, что…

Он затрясся, когда его прошила боль от психического вторжения. Затем Хриак дернулся, и из-за решетки его шлема вырвался хриплый стон.

Нумеон потянулся к нему:

— Брат?

Но Гвардеец Ворона остановил его, выставив руку.

Хриак не мог говорить, только тяжело дышал, из-за напряжения своих способностей хрипя еще сильнее. Он упал на колено, но не отводил взгляда и держал руку поднятой, показывая остальным, что в порядке. Затем он потянулся к горжету, отсоединил замки шлема, отчего в воздух вырвалась небольшая струйка сжатого воздуха, и снял его.

У него была бледная, почти белая, как кость, кожа. Половина лица у Гвардейца Ворона была обезображена и искажена в вечной гримасе. Шею пересекал шрам от страшного пореза. Рана была глубокой, а затянувшись, оставила серый и уродливый рубец. Грамматик отшатнулся при виде этого мрачного зрелища; с того момента, как Хриак почувствовал недомогание, его собственная боль заметно ослабла.

Хриак отпустил его, определенно почувствовав себя легче, когда контакт прервался.

— Теперь ты понимаешь? — обратился Нумеон к Грамматику. — Мы многое пережили, и нам почти нечего терять, кроме нашей чести. Если ты лжешь нам или скрываешь правду, я без малейших угрызений совести тебя убью.

— Я не лгу. Вулкан жив, — просто ответил Грамматик.

— Он больше ничего не знает, — просипел Хриак, опираясь на предложенную Нумеоном руку, чтобы подняться. Он пока не надевал шлем, хотя показывать товарищам изуродованное лицо ему явно не хотелось. Без шлема ему, судя по всему, было легче дышать. — Во всяком случае, сейчас. Инструкции помещены в него психическим образом. Некоторые заблокированы. Я не могу их раскрыть.

— Он тебе мешает?

— Или кто-то другой.

— Этот «Кабал», его хозяева?

Грамматик перебил их:

— Они хорошо охраняют свои секреты. Вы можете сколько угодно копаться в моем черепе, но до нужной вам информации не доберетесь.

— Вынужден согласиться, — признался Хриак, беря шлем.

— Или помогите мне, или отпустите, — сказал Грамматик. — Эта патовая ситуация нам обоим ничего не дает. Позвольте мне спасти его.

— Как? — с неожиданной злостью спросил Нумеон. — Мне надо знать. Я должен знать.

Грамматик с побежденным видом опустил плечи.

— Я не знаю. Сколько еще раз мне повторять? Я только знаю, что с этим связано копье.

Нумеон успокоился, но раздражение еще горело глубоко внутри. Он повернулся к остальным:

— Копье, скорее всего, сейчас находится у клирика, — сказал он. — Мы заберем его.

— Из его мертвых рук, — вставил Леодракк, углядев возможность для личной мести.

— Так или иначе, — ответил Нумеон. Он покосился на Грамматика. — Свяжите его. Не хочу, чтобы он пытался сбежать.

Домад кивнул и начал разматывать висевший на поясе моток спусковой веревки.

— Это излишне, — сказал Грамматик.

— Может быть. В любом случае ты пока остаешься с нами. Я хочу посмотреть, что будет, когда копье вновь окажется в твоих руках, какие новые тайны всплывут в твоем сознании. И тогда я попрошу Хриака вскрыть тебе голову и вытащить оттуда все, что там спрятано.

Грамматик повесил голову, уронил руки вдоль тела и проклял судьбу, которая привела его к Саламандрам.

Я вновь вернулся из тьмы, но только теперь знал, как и почему. Для большинства людей узнать о своем бессмертии было бы великим счастьем. Разве это не вечное стремление человечества — продолжаться, жить дальше, увеличивать число отпущенных лет? Криогеника, омоложение, клонирование, даже договоры с колдовскими созданиями… В науке ли или в суеверии, но человек всегда искал способы избежать конца. Он всегда попытается обмануть смерть, если сможет, и все ресурсы своей жизни посвятит тому, чтобы продлить ее еще хоть немного.

Меня нельзя убить. Во всяком случае, ни я, ни мой злобный брат не знаем, как можно это сделать. Это не закончится. Никогда.

Знать, что ты бессмертен, — это знать, что время ничего не стоит, что любая цель, которую ты перед собой поставишь, однажды может быть достигнута. Ты не состаришься. Ты не станешь калекой или не одряхлеешь. Ты никогда не умрешь.

Для многих людей бессмертие стало бы величайшим даром.

Для меня оно стало источником отчаяния.

Когда я очнулся, призрачная боль в груди напомнила мне об орудии, которым заколол меня брат. Керз не сумел меня убить. Он пытался, старательно пытался. И невольно возникал вопрос, что же он предпримет в следующий раз.

Ответ не заставил себя ждать.

Попытавшись пошевелить руками, я осознал, что не могу этого сделать. Я еще не до конца пришел в себя и не сразу понял, что меня не сковывали цепи и я не находился в жутком зале, где моя слабость столь многих обрекла на смерть, — меня поместили в совершенно новую ловушку.

Сначала я почувствовал на плечах груз, тяжелый и колющий. В мою плоть были вогнаны болты и гвозди. Конструкция, на которой меня распяли, представляла собой некий металлический каркас человекоподобной формы, усеянный шипами и иглами и снаружи, и внутри, в сторону носителя. Грубый механизм сжимал челюсть, не давая открыть рот. Губы были сшиты проволокой. Ноги и руки были закованы в металл, при этом от рук отходили клинки.

Кто-то дернул за ниточки моей ссутулившейся марионетки, и я почувствовал, как моя левая нога поднялась и опустилась, сделав один шаг.

— Хннн… — попытался я заговорить, но лезвие во рту заглушило все протесты.

Я стоял в коридоре с настолько низким потолком, что мой бронированный каркас задевал его. Массивная металлическая машина смерти заполняла тоннель в ширину. А впереди, в почти непроглядном сумраке, я увидел глаза — широко распахнутые, но округлившиеся еще больше при виде меня или того, во что я превратился.

— Бежим! — сказал мужчина в грязной и изорванной форме Армии своему спутнику. Они помчались в темноту, а я последовал за ними, царапая металлической головой потолок. Сначала я шагал медленно, но скорость неуклонно возрастала. Повернув за угол, я увидел их: они выбрали неверное направление и оказались в тупике. Я уловил аммиачный запах и понял, что один из солдат обмочился. Второй пытался сорвать со стены трубу, рассчитывая использовать ее в качестве импровизированного оружия, не желая умирать без боя.

Он взмахнул ей для пробы, как человек у костра, пытающийся отогнать хищника зажженным факелом. До меня донесся тихий щелчок металла: где-то далеко повернули рычаг. Коридор вдруг залил резкий свет от фонарей на моем каркасе, ослепив двоих смертных. Я пытался сопротивляться, но бронированная оболочка бросила меня на них, и зазубренные лезвия на руках с хриплым ревом ожили.

Я пытался остановить их. Я напрягал мышцы и бился, но едва мог пошевелиться. Всего лишь пассажир в этой машине — и мне оставалось лишь смотреть, как я перемалываю людей в кровавые ошметки, и слушать их крики. Все закончилось милосердно быстро, и в воздухе опять повисла тишина. Ее нарушал лишь шум моего отчаянного дыхания и шлепки плоти, комками падавшей на пол с забрызганного каркаса.

Кто-то пробежал за спиной, и мой убийственный доспех развернулся, словно почуяв жертву. Я опять зашагал по коридору в погоне за новыми жертвами. Я боролся, но не мог ни остановить, ни замедлить машину.

В глубине следующего тоннеля виднелось три силуэта — еще одни рабы моего брата. Меня заковали в смерть и выпустили на них в эти коридоры. Керз вынуждал меня убивать их.

Моя неуклюжая поступь превратилась в бешеный бег, грохочущие шаги похоронным звоном отдавались в ушах. Опять включились фонари, накаляя воздух и жужжа у лица, и я разглядел этих троих. Небритые дюжие ветераны, с мрачным видом хранившие спокойствие, пока я бежал на них. Один соорудил из куска обшивки топор, обмотав узкий конец тряпкой, чтобы использовать его в качестве рукояти, у второго была импровизированная дубинка, как у моей последней жертвы, третий просто сжимал кулаки.

Какая сила духа и какая безумная храбрость. Но это их не спасет.

— Давай! — крикнул мне человек с топором. — Сюда!

Мой бронированный корпус подчинился, отвечая на вызов включением пил.

Приближаясь к другому коридору, пересекавшемуся с тем, в котором я находился, я понял, что делали ветераны. Мой кукловод — нет.

Когда я слепо направился мимо второго коридора на троих людей, кричавших и свистевших мне в нескольких метрах за пересечением, другая группа пленников захлопнула ловушку. Выпад копья задел ребра, заставив меня поморщиться. Затем оно вонзилось в левый наруч, перерезав часть кабелей. Наружу хлынуло масло и другие жидкости.

Я уже поворачивался лицом к первому нападающему, когда по правому бедру ударили топором. Он повредил металл, но броня приняла на себя всю силу атаки. Пила устремилась к противнику, однако в этот момент лопнули кабели, и конечность безжизненно повисла.

Легионер с жестким лицом смотрел на меня снизу вверх, отводя копье назад для нового выпада. Он был закован в черное и белое Гвардии Ворона, хотя его броня и иконография видали и лучшие дни. Я выбросил вперед еще работавшую правую руку и снес воину голову прежде, чем он успел атаковать во второй раз.

Когда черный клювоносый шлем укатился в темноту, мои фонари погасли, и все, кто был в засаде, атаковали одновременно. Я развернулся, вскрыв двух солдат-ветеранов и вывалив их внутренности на металлический пол. Третий наклонился, чтобы подобрать упавшую дубинку товарища, но не успел он схватить ее, как мою ногу выбросило вперед. Удар пришелся ему прямо в грудь. Я слышал, как хрустнули его ребра, и видел, как он пролетел по коридору и упал безжизненной кучей.

Мой последний противник снова атаковал, сосредоточившись на поврежденной руке, разбрасывавшей искры и брызгавшей маслом. В поле зрения вошел еще один легионер. И мое сердце рухнуло, когда я увидел цвет его доспехов.

Изумрудно-зеленый.

Он был широкоплечим, а на погнутом наплечнике виднелся потускневший символ 15-ой роты.

Неметор…

Я был уверен, что он погиб. Но Керз спас его. Затем, чтобы я сам его уничтожил.

Мой сын не узнал меня в саркофаге машины. Пригнувшись и пропустив над собой пробный взмах остававшейся пилы, он рубанул по моей левой руке и вырвал несколько шипов, пронзавших нервы. Руке вернулась чувствительность, и я осознал, что вновь могу ей пошевелить. Я поднял жужжащую пилу, смотря, как надежда Неметора превращается в ужас при виде оружия, которое начало двигаться, хотя должно было быть уничтожено, и обратил ее на себя. Инерция яростных атак машины вогнала пилу в грудь, позволив ей вгрызться сначала в металл, а потом и в плоть.

Я держал ее внутри, пока тьма не начала подбираться к краям зрения, пока смерть, какой бы краткой она ни была, не вернулась.

От северной стороны мануфакторума остались одни развалины. На улице за ней лежали мертвые и раненые.

Нарек потерял в лобовой атаке восемь легионеров, не считая Амареша, которого застрелил их снайпер. Несмотря на потери, ему нравилась эта симметричность, это состязание между двумя охотниками. Он решил, что в будущем сведет счеты с лоялистом: посмотрит, чего он сам стоит и может ли, несмотря на все травмы, по-прежнему считать себя достойным противником. Это было благородное противоборство — в отличие от побоища, оставшегося позади.

Оно было уродливым и расточительным, однако необходимым. Лоялисты обнаружили их, когда они прокрались половину пути к воротам, и у Нарека не было иного выбора, кроме как пойти в лобовую, прекрасно зная, что у врагов была гусеничная пушка и защищенная позиция. Он, правда, не ожидал, что они откроют огонь сразу же, — большая часть его отряда еще пробиралась через ограждения и бежала, пригнувшись, к следующим клочкам укрытия, когда мир окрасился в актинический синий, — но цель была достигнута. Дагон, Нарлех и Инфрик сделали круг и вышли к черному ходу здания. А Мелах, Саарск, Вогель и он сам направились вдоль торцов: двое справа, двое слева.

Продолжая красться вдоль улицы, в то время как у передней части мануфакторума бушевала битва, Нарек прошипел в вокс своей элите:

— Захлопните ловушку, найдите человека и приведите его мне живым.

— А остальные? — раздался по воксу голос Нарлеха. В его голосе уже звучала жажда крови.

— Убейте всех, кто окажется на пути. Мне не нужны пленники, мне нужны трупы.

Нарек закрыл канал связи.

Он уже слышал, как враги неподалеку вырываются с черного хода.

Брата выдал звук дыхания.

— Феррус, оставь меня в покое…

После своей последней встречи с Керзом я погрузился в глубокую тоску, будучи не в силах отделить реальность от плодов моего воображения. Каждый раз, возвращаясь из смерти, я чувствовал, что часть за частью, подобно сбрасываемой чешуе или хлопьям пепла, мое сознание распадается. И чем отчаянней я пытался сохранить его, тем быстрее оно умирало. Я разрушался — не физически, а морально. Но не я один. Керз открыл мне свои сомнения, свою боль. Видения, о которых он говорил мне, пошатнули и без того неустойчивый разум. Именно этим и были вызваны его садистские склонности и явный нигилизм. Я не знаю, рассказал ли он о своих страданиях для того, чтобы вызвать у меня сочувствие, заставить доверять ему, и это было частью какой-то продолжительной пытки, или просто его маска спала, позволив мне взглянуть на его настоящее лицо. Мы оба отразились в обсидиановом стекле, и нам обоим не понравилось увиденное.

— Феррус мертв, брат, — раздался в ответ голос, заставив меня открыть глаза.

Камера из вулканического стекла не изменилась. Я видел в ее стенах свое отражение — но ничьего другого, несмотря на то, что неведомый посетитель стоял достаточно близко, чтобы было слышно его шепот.

— Кто ты? — грозно спросил я, вставая. В ногах чувствовалась слабость, но я устоял. — Феррус, если ты решил пошутить…

— Феррус погиб на Исстване, как, я был уверен, и ты.

Я распахнул глаза, едва смея надеяться. Голос невидимого собеседника был мне знаком.

— Корвус?

Из темноты выделилась тень, после чего растворилась, явив Коракса, моего брата. Повелитель Воронов как будто скинул вдруг длинный плащ, до сих пор скрывавший его присутствие. Хотя он стоял прямо передо мной, в стекле он по-прежнему не отражался, и я обнаружил, что не могу с первого взгляда определить его точное местоположение в комнате. Он был воплощением тьмы, даже в самый солнечный день не оставашийся в полутени. Таков был его дар.

Я протянул руку к его лицу и прошептал, отчасти самому себе:

— Ты реален?

Коракс был облачен в черную силовую броню с птичьими мотивами. Подняв к голове руки в когтистых латных перчатках, он отсоединил замки, крепившие клюворылый шлем к горжету. Тот отделился без единого звука. Даже силовой генератор Повелителя Воронов, от которого отходили удивительные крылья прыжкового ранца, работал почти бесшумно. Лишь благодаря примарховскому слуху я был способен улавливать еле слышное фоновое гудение.

— Я так же реален, как ты, Вулкан, — ответил он, снимая шлем, под которым оказалось немного орлиное лицо, обрамленное длинными черными волосами. В его глазах светилась тихая мудрость, которую я сразу узнал, — как и сероватую бледность, характерную для жителей Киавара. На талии висел пояс из вороновых перьев, а над паховой броней крепился большой череп хищной птицы, которую он когда-то выследил и убил.

— Это действительно ты, Корвус.

Мне хотелось обнять его, обнять надежду в облике моего брата, но Коракс не отличался открытостью Ферруса. Он — совсем как птица, чье имя себе взял, — не любил, когда трогали его перья. Поэтому я просто отсалютовал ему, прижав кулак к голой груди.

Коракс отсалютовал в ответ, а затем снова надел шлем.

— Но как? — спросил я. — Мы ведь на корабле Керза.

— Я потом объясню, как нашел тебя. — Он с нехарактерной для себя непринужденностью хлопнул меня по плечу, и я впервые за время столь долгое, что оно казалось годами, ощутил уверенность, которую дарит присутствие рядом брата и товарища. — А теперь идем за мной. Мы тебя отсюда вытащим.

Пока он говорил, мое внимание привлек полусвет, вливающийся в камеру. За открытой дверью виднелся тускло освещенный коридор и ударная группа Гвардейцев Ворона, окруженных мертвыми Повелителями Ночи.

— Ты можешь сражаться? — спросил Коракс, ведя меня на свободу, и глянул через плечо.

— Да, — ответил я и сразу почувствовал, что часть покинувших было меня сил возвращается. Я давно был разлучен с землей, постоянно подвергался насилию и находился отнюдь не на пике своих боевых способностей. Я поймал брошенный мне болтер и передернул затвор. Так приятно было обхватить его рукоять, почувствовать его тяжесть. Он принадлежал Кораксу — запасное вооружение, не основное, и я был благодарен его получить.

У меня были вопросы, множество вопросов о войне и Горе. Но сейчас на них не было времени.

Подойдя к двери, мой брат сказал своим Гвардейцам Ворона что-то на киаварском — я не понял, что именно, — после чего размотал силовой кнут и пустил к трем шипастым наконечникам энергию, затрещавшую, когда они коснулись пола. Четыре серебряных когтя, охваченных актинической яростью, выдвинулись из перчатки на другой руке.

— Наш корабль недалеко, но коридоры кишат отбросами Восьмого легиона. Их можно довольно легко миновать, только нам с тобой, брат, потребуется пойти по другому пути.

Коракс уже собирался вести меня наружу, когда я схватил его за предплечье.

— Я уже почти потерял надежду, — тихо сказал я.

Коракс кивнул:

— И я тоже почти потерял надежду: что когда-либо найду тебя живым, — он секунду смотрел мне в глаза, а затем повернулся к коридору. — Следуй за мной, брат.

Он вылетел из камеры, и хотя я последовал сразу за ним, он практически сразу затерялся в сумраке. Коридор был широким, но низким и достаточно освещенным, однако отыскать в нем Коракса и его сыновей было сложно.

— Нельзя медлить, Вулкан, — прошептал мой брат.

— Я тебя почти не вижу.

— Направляйся к концу коридора. Там Кравекс.

Я сощурился и разглядел легионера, ждавшего, как Коракс и говорил, в конце коридора. Кравекс был словно мимолетная тень, и когда я дошел до места, где он только что стоял, его там уже не оказалось.

Мне казалось, что мы несколько часов так шли, не встречая сопротивления и преград, по бесконечным тоннелям, каналам и трубам. Иногда дорога вела нас вниз, и приходилось ползти по узким водоводам, или вверх, и надо было карабкаться в вызывающих клаустрофобию шахтах. Коракс всегда был рядом, но никогда не оказывался достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось. Он был тенью, летящей в плотнейшем тумане, льнущей к краю темноты, никогда не попадающей под лучи света.

Я следовал за ним в меру своих способностей; время от времени передо мной мелькал Кравекс или какой-то другой Гвардеец Ворона — когда чувство направления меня подводило, и им приходилось возвращать меня на верный путь. Полагаю, всего их было пятеро, не считая Коракса, но я не мог быть уверен. Девятнадцатые были экспертами по тайным операциям. Для Воронов засады и бесшумные нападения были формой искусства. Я ощущал себя жалким неофитом.

Несколько раз приходилось резко останавливаться: мой брат, не показываясь на глаза, шепотом предупреждал об опасности. Легионеры нас искали. Мы слышали грохот их обуви и видели сквозь вентиляционные отверстия и железные решетки огромного корабля тени, когда они проходили мимо.

Спустившись глубже, в его недра, мы оказались в трюме. Сточные воды текли широкой рекой, а стены покрывала корка грязи и прочих подобных веществ. Перед нами была широкая, гигантская канализационная труба из темного металла, с установленными наискось балками и свисающими с потолка цепями. Из медленно вращающихся турбовентиляторов выходил пар от палуб инженариума, усиливая царящую здесь вонь. Простых людей ядовитый воздух убил бы, и я подозревал, что неровности на полу были на самом деле образованы костями.

— Нам в этот канал, — позвал Коракс, спускаясь в наклонный акведук. Он говорил тихо: поисковая команда продолжала греметь по решеткам палубы высоко над нами. — Так можно миновать хорошо охраняемую область корабля. Люк в конце ведет на подсобную палубу, через которую мы проникли.

— А если твой корабль уже нашли? — спросил я, следуя за братом и его воинами в мутную воду. В тоннеле было темно, его освещали только помигивающие фосфорные лампы.

— Маловероятно, — ответил Коракс. — Сенсориум этого корабля такой тип маскировки не видит. Идем.

Его воины ушли вперед, и я скоро потерял их в сумраке.

Мы молча брели сквозь жижу. Потревоженная вода еще больше усиливала зловонность испарений. Внизу был такой же лабиринт, как наверху, и меня не отпускало чувство, что мы двигаемся к его центру. Часть меня страстно хотела, чтобы там оказался ждущий нас Керз, и я мог покарать его всеми способами, о которых мечтал с тех пор, как оказался объектом его безумных развлечений.

Это будет так просто… Его череп окажется в моих руках, и кость начнет медленно трещать, раскалываясь, как в тисках.

Длинная прямая труба уже готовилась сменится резким поворотом, когда перед глазами ярко вспыхнуло дульное пламя и раздалось глухое предупреждение о врагах.

Коракс, бывший в нескольких метрах передо мной, тут же бросился в бег, активируя силовой кнут:

— Они нас обнаружили!

Я слышал, как застрелили одного из Гвардейцев Ворона, но не увидел этого. Наш авангард находился за поворотом, как и Коракс теперь, потому о битве я мог судить только по шуму. Раздался громкий всплеск: очевидно, воин упал в воду.

Я добежал до поворота, но обнаружил перед собой лишь темноту. Даже с фосфорными лампами, шипевшими и мигавшими в вонючем воздухе, нельзя было разглядеть ни друга, ни врага.

Очередная вспышка оставила перед глазами монохромно-серое изображение двух легионеров, скрестивших клинки, дав мне цель. Я метнулся к ним со всей скоростью, какую позволял ил под ногами. Мои союзники успели пробиться вглубь второго сегмента трубы, оказавшегося таким же длинным, как первый, и были далеко от меня.

Я остановился, пытаясь оценить, сколько врагов нас атаковало и откуда. Без вспышек дульного пламени опять ничего не было видно. Подняв выданный болтер к лицу и прижавшись щекой к прикладу, я медленно повел им из стороны в сторону. Выстрелы отражались от купольного потолка, давая громкое эхо и не позволяя определить их источник. Я заметил, что труба в этой части канализации была отнюдь не прямой. Ее поддерживали колонны, чьи основания скрывались в ядовитой воде, повсюду были альковы и ответвления, служебные мостики и аванкамеры. Не зная, в каком направлении двигаться, я очень быстро потеряю своих спасителей и потеряюсь сам.

Где-то в отдалении сражался Коракс. Я слышал треск его силового кнута и чувствовал запах озона от молниевых когтей даже сквозь вонь воды, уже дошедшей мне до пояса. Прорвав вязкую пленку, образовывавшуюся вокруг меня, я поспешил через эту трясину к брату.

В задергавшемся рядом силуэте я узнал еще одного Ворона, выбросившегося крылья назад, когда его насмерть прошило болт-снарядом.

— Коракс! — позвал я, не прекращая водить болтером из стороны в сторону, поскольку опасался, что стрельбой навскидку могу задеть брата или его сыновей.

Лязгнула сталь, прогремели выстрелы, но ответа не было.

— Коракс!

По-прежнему ничего. Тоннель чернел передо мной, словно гигантская зловонная пасть, но вдруг тьму прорвала буря. Я успел заметить вспышки, дульное пламя, эфемерное свечение силового оружия. Потом мне оставалось только всматриваться в силуэты — в остаточное изображение удара, уже нанесенного, убийства, уже совершенного.

В зловонной жиже, плещущейся у пояса, мелькнул труп в броне. Из-за темноты и его положения лицом вниз сложно было определить, кому он принадлежал. Я начал пробираться к нему через трясину, но не успел: воздух вышел сквозь отверстия в броне, и труп бесследно исчез под водой. Я погрузил руку в грязь, пытаясь поймать его, — мне нужно было его увидеть, коснуться того, в чьей реальности не приходилось сомневаться. Кончики пальцев что-то нащупали. Опустив руку глубже, так что вонючая вода намочила лицо, я схватил предмет. Подняв его к свету, я увидел череп. Сточная грязь сползала с выбеленной кости, словно мертвая кожа. Он скалился, как скалятся все черепа, но что-то знакомое привиделось мне в этом жутком лице.

На меня смотрела отрубленная голова Ферруса Мануса.

Отпрянув, я уронил череп и уже собирался вновь за ним наклониться, когда услышал голос Коракса:

— Вулкан!

Над головой пролетел небольшой круглый предмет с мигающей кнопкой активации. Парабола увела его в воду совсем рядом со мной.

Я развернулся, резко вдохнул и только успел зажмуриться, как ударная волна толкнула меня в жижу. Кожа на спине вспыхнула от впившейся шрапнели, а я с головой оказался под водой и коснулся дна тоннеля. Осколок ребра, выступающая бедренная кость, рельефный стержень позвоночника — я греб руками по подводному кладбищу в отчаянной попытке ухватиться за что-нибудь и вынырнуть из воды.

А потом меня несло вверх волной, порожденной взрывом, до самой поверхности. Я вылетел на воздух вместе со струями грязи, липшей к телу, ударился об стену и сполз вниз.

Болтер я потерял, выпустив его при падении. Пока я кашлял, пытаясь избавиться от грязной воды в легких, кто-то приблизился ко мне, шлепая по трясине.

Перед глазами все плыло, но, подняв взгляд, я все же различил протянутую мне руку.

— Все кончено, — сказал Коракс.

— Я их даже не видел, — выдохнул я.

— Не сомневайся, брат, они мертвы, но после взрыва сюда стянутся другие. Надо двигаться.

Коракс помог мне подняться, и вместе мы прошли в конец канализационного тоннеля, откуда служебная лестница вела вверх и наружу.

— Где остальные? — спросил я, заметив отсутствие Кравекса и других Гвардейцев Ворона.

— Мертвы, — мрачно ответил Коракс, смотря прямо перед собой. — Сюда, — добавил он, указав на лестницу. — Я пойду первым. Не отставай.

Я кивнул, стараясь не думать о том, что чувствовал мой брат в этот момент.

На полпути вверх по лестнице Коракс сказал:

— Они знали о характере миссии и взяли на себя этот риск.

Я не ответил, только молча последовал за ним.

Воздух наверху был полон дыма с палуб инженариума, но в сравнении с тем, что было в канализации, казался едва ли не освежающим.

Мы стояли на пороге очередного широкого зала, заставленного механизмами и упаковочными ящиками. Над головой высились подъемники, а сбоку была установлена кабина управления. Она выглядела пустой.

— Подсобная палуба, — пояснил Коракс, переходя на ровный бег. — Используется в основном в качестве склада и ремонтного зала. Относительно небольшая. Хорошо защищенная.

— Твой корабль близко? — спросил я, следуя за ним.

— Сюда…

Коракс добежал до пересечения первым. Когда он остановился как вкопанный, я понял, что что-то не так. Догнав его, я увидел, что именно.

В фюзеляже «Громового ястреба» зиял пролом, из которого валил дым. От рваной дыры, обращенной краями внутрь, расходились черные пятна. Корабль все еще стоял в зажимах, но одна из подпорок погнулась. Броневая плита в головной части была расколота, а носовые орудия выведены из строя.

— Боюсь, ваш полет отменяется, — заметил тихий голос из теней.

С резким стуком повернутого рычага осветительные трубки под потолком погасли.

Несколько мгновений царила тьма, пока ее не нарушил алый свет от пары узких овалов — ретинальных линз легионера. А за ним еще двадцать воинов вышли из альковов и из-за разбитого корабля, где они заранее затаились, и выстроились перед нами, отрезая выход с палубы.

Мы с Кораксом не сдвинулись с места.

— Их так мало… — заметил он мне.

За спиной залязгали шаги десятерых легионеров.

— Очень мало, — согласился я.

Вперед выступил воин в терминаторской броне, один из Атраментаров:

— Сложите оружие.

Я узнал его голос: именно он обращался к нам ранее.

— Я не подчиняюсь приказам нострамских отбросов, вырядившихся солдатами, — ответил Коракс.

Еще десять воинов преградили нам путь позади.

Я мельком взглянул в их сторону и хмыкнул:

— Всего сорок? Керз переоценил ваши шансы остановить нас.

Атраментар рассмеялся; из-за вокс-решетки смех его звучал глухо и зернисто. Его наплечники усеивали шипы, а тусклый полуночно-синий металл брони оживляли только нарисованные разряды молний. В одной руке он сжимал массивно выглядящий молот.

— Ночной Призрак сказал взять вас живыми, — ответил он, — но ничего не сказал про невредимость.

Четыре взвода Повелителей Ночи начали доставать клинки и дубинки.

— Его ошибка, — заметил Коракс и вспарил с помощью прыжкового ранца. С его губ сорвался вопль — птичий боевой клич, оглушивший Атраментаров на драгоценную долю секунды. Стальные крылья расправились за спиной, и как тень ангела смерти, Коракс бросился вниз и насадил воина на свои молниевые когти, с которых Атраментар соскользнул на палубу, давясь кровью, и умер.

В приземлении Повелитель Воронов взмахнул кнутом, опутал побежавшего в атаку легионера вокруг талии, вздернул в воздух и швырнул в стену.

Я развернулся и толкнул башню из ящиков, которые повалились на пути у воинов, стоявших позади нас. Это задержит их лишь на несколько секунд, но мне этих секунд будет достаточно.

Устремившись к Повелителям Ночи, которые нападали спереди, я врезался в двух легионеров и подбросил их в воздух за счет одной лишь массы и инерции. Перехватив одного поперек талии, я метнул его, как диск, и он, вращаясь, сбил с ног трех других. Второго я схватил за голову и вбил в пол. От удара палуба погнулась и раскололась, а несколько прутов арматуры проткнули моего противника через спину и вышли из груди.

Несколько остававшихся Повелителей Ночи в панике достали болтеры. Один снаряд оцарапал бок и ожег кожу. Меня это практически не замедлило. Я ударил стрелка тыльной стороной руки, отчего его шея изогнулась под неестественным углом, а затем поднял другого над головой и опустил на колено, сломав ему спину.

Пятого я схватил за генератор, подтянул к себе и пробил броню на животе кулаком. Шестому расколол ключицу ребром ладони. Кому-то удалось провести выпад, и я почувствовал, как в область солнечного сплетения пилящим движением погрузился меч. Сломав оружие у рукояти, я взял нападавшего за подбородок, сжал ему челюсть, поднял вверх и швырнул его, размахивающего руками и ногами, в какой-то массивный ящик. Голова легионера пробила стенку, и я так его и оставил, подвешенного за шею и мертвого.

Убийства никогда не приносили мне радость, но сейчас я наслаждался. Повелители Ночи расплачивались за все пытки, которые я перенес, за всю боль, причиненную моим людям. Когда враги сзади наконец преодолели баррикаду, я их только приветствовал. Меня окружали трупы. Клинки и болтеры лежали под рукой, но я в них не нуждался. Сжимая и разжимая кулаки, я мечтал разорвать этих воинов на части в настолько близком контакте, насколько это было возможно.

— Взойдите на мою наковальню, — с вызовом крикнул я, хищно скалясь.

Я даже не задумался о том, что с гибелью корабля мы потеряли единственную возможность выбраться отсюда. Я жаждал насилия. Я хотел лишь одного: уничтожить этих воинов, заставить их ответить за действия своего отца.

Мои кулаки были словно молоты, моя ярость была словно пламя кузни.

Повелители Ночи гибли один за другим, и я ликовал, смотря, как они умирают.

Когда все было кончено, я тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Дрожащие губы были влажными от слюны. Все тело тряслось от гнева, медленно истекающего из всех пор. Перед моими глазами стояла бездна. Багровая бездна, цвета крови и смерти. Я был у самого ее края, заглядывал в черноту в глубине. Там меня ждало безумие. Я услышал его зов и потянулся к нему…

Коракс вернул меня.

Рукой на моем плече. Обеспокоенностью в голосе.

— Брат, ты в порядке?

Лишь через пару секунд я понял, что он имел в виду меч, до сих пор в меня погруженный.

Я выдернул клинок. Вместе с ним вырвалась струйка крови, окрасившая палубу, но тут же затерявшаяся на фоне пролитой ранее крови.

— Поверь, это пустяки, — сказал я, постепенно возвращая самообладание.

Коракс кивнул, ничем не выдав свои мысли по поводу моих действий, итоги которых кровавыми ошметками усеивали палубу вокруг.

— Что теперь? — спросил я, взглянув на обломки «Громового ястреба».

— Двинемся глубже, будем пробираться к центру корабля. По пути еще встретится транспорт, который можно будет реквизировать.

Надежда была слабой. Я знал, что Коракс это понимает, но решил оставить свои мысли при себе.

— Если не выйдет, всегда можно пробиться на мостик, — ответил я, — и излить наш гнев на того, кто будет сидеть там на троне.

— Согласен.

Коракс вдруг вздернул голову и прислушался.

— Сюда идут.

— Пусть.

Он перевел на меня холодный взгляд из-за линз.

— Ты хочешь покончить с этим здесь или на мостике, с еще бьющимся сердцем Керза в твоем кулаке?

Я кивнул, хотя считал, что наши шансы добраться до мостика и Керза были не очень высоки.

— На мостике. Веди, брат.

Оставив уничтоженных Повелителей Ночи позади, Коракс провел меня через несколько залов, за которыми оказался служебный люк, прикрывавший вход в лабиринт подпольных тоннелей. Они были тесными, и брат оказался вынужден оставить свой любимый прыжковый ранец у входа. Несмотря на его попытки замести следы, враги шли за нами неотступно. Рычащая ругань на нострамском гналась за нами по шахтам и трубам, повсюду слышалось эхо от задевающих стены силовых доспехов. Я представил, как солдаты Керза ползут за нами на четвереньках.

Но как бы глубоко мы ни заходили, сколько раз бы ни поворачивали в боковые коридоры, Повелители Ночи следовали за нами, как тени. Они знали каждый сантиметр этого корабля. Я снова ощущал себя в ловушке, чувствовал, как ее ржавые зубья смыкаются на шее. Побег или плен — иного способа положить этому конец не было. Но я боялся за Коракса. Керз не простит ему это оскорбление.

Через час ползанья по служебным тоннелям, подобно крысам, Коракс обнаружил очередной люк. Выбив ногой решетку, зазвеневшую внизу, мой брат спрыгнул и через мгновение позвал за собой. Выбравшись из темного лабиринта, я оказался в пустой комнате. Она была слабо освещена, покрыта темным металлом, как столь многие помещения в этом безлюдном месте, а на полу виднелись царапины от лезвий. А также пятна крови, но в комнате никого не было. Она странным образом казалась знакомой, хотя я ни разу здесь не был.

Единственный путь наружу шел через арку, только слабые ореолы света от люминесцентных сфер, встроенных в стены, до нее не доходили, и проход окутывали тени.

— Посмотри, свободен ли путь, — прошептал Коракс, указав на арку и тьму за ней. — Я проверю, не догнали ли нас преследователи. Держи, — он кинул мне гладий, свое последнее запасное оружие. Я поймал его, кивнул и поспешил к арке, но не увидел и не услышал никаких признаков опасности.

— Здесь лестница вниз, — заметил я. — И я чувствую сквозняк.

Разумеется, он был искусственным, и воздух пах плесенью, но это могло указывать на то, что рядом находилась палуба с циркуляцией воздуха, а значит, почти наверняка и с людьми.

Коракс еще несколько секунд подождал под открытым люком, после чего присоединился ко мне.

— Что показывают сенсоры шлема? — спросил я, зная, что брат уже осматривает арку в различных спектрах.

— Тени… — прошипел он, немного смутив меня своим тоном.

Не знай я брата так хорошо, я бы решил, что он обеспокоен.

— Другого пути нет, — заметил я, указав гладием на тьму, как будто она была врагом, с которым можно побороться.

Коракс согласился, выпустив когти, и мы вместе начали спускаться по лестнице.

Внизу тьма была все так же непроглядна. Смотреть сквозь нее было не проще, чем смотреть сквозь деготь. Я знал, что она была не простым отсутствием света. Наши глаза с этим легко бы справились, избавив от необходимости гадать, что же нас окружает. Она была чем-то иным, чем-то густым и тягучим, липнущим к нам, как смола. Вглядываясь в ее маслянистые глубины, я различил смутный контур чего-то вроде колизея. Мы спиной к спине стояли на его арене. Под ногами шелестел песок.

— Ловушка! — крикнул я, но было слишком поздно.

Коракс успел взбежать до середины лестницы, когда позади нас захлопнулась выдвижная противовзрывная дверь. Оставаясь на шаг позади него, я повернулся к арене, а неестественная тьма между тем начала утекать через отверстия в полу, и холод, не осознававшийся раньше, покинул тело. Факелы зажглись вдоль восьми стен площадки, на которой до сих пор не знающими покоя призраками лежали скелеты гладиаторов в разбитых доспехах. Я вдруг вспомнил, где раньше видел комнату перед лестницей. В Фемиде, городе ноктюрнских царей-воинов, устраивавших гладиаторские состязания, чтобы доказать свое мастерство и выбрать себе нового вождя. Бойцы ожидали начала битвы в казармах, затачивая оружие или разум перед грядущим состязанием. Коракс и я не сделали ни того, ни другого. Что на этот раз задумал наш тюремщик?

— Да, все это несколько архаично, признаю, — произнес Керз, привлекая наше внимание. Он взирал вниз на нас с трибуны амфитеатра. — Но Ангрону, думаю, понравилось бы. Прискорбно, что его тут нет. На Исстване ваши пути едва не пересеклись, верно, брат?

Я поднял голову к верхним рядам амфитеатра, встречая взгляд Керза. Он был не один. Тридцать терминаторов-Атраментаров окружали арену, открыто демонстрируя пушки «Жнец».

— Жаль, что наши не пересеклись, — ответил я.

— У тебя был шанс на Хараатане, но ты им не воспользовался.

— И когда все закончится, ты пожалеешь, что я этого не сделал.

Керз слабо улыбнулся. Два Атраментара по бокам от него протянули оружие: меч и трезубец.

— На Нострамо подобных величественных сцен не было. Аренами нам служили канавы и ульи, но кровавый спорт не испытывал недостатка в претендентах.

Он бросил нам меч. Тот погрузился в песок на треть клинка.

— На наших улицах правила бандитская культура, и каждый хотел был частью самой сильной банды.

За мечом последовал трезубец, воткнувшийся в землю с такой силой, что вибрации пошли по всей длине рукояти.

— Даже у убийц и насильников есть ритуалы, — продолжил Керз. — Даже для подонков вроде них это важно. Но возможности всегда были ограничены, и зачастую можно позволить только что-то одно. Первым делом, — сказал он, взглянув на Коракса, — бой должен быть честным. Снимай доспехи, брат. Они ставят тебя в неравное положение с Вулканом.

— Я думал, ты не любитель официозных торжеств, Конрад, — вызывающе заметил я, делая шаг вперед. — Разве не поэтому ты перерезал правителей своего мира и благородных обитателей шпилей?

— Они не были моими правителями, и не были они благородны, — мрачно вымолвил Керз. — А теперь Коракс снимет броню или обречет ваших сыновей на смерть.

Из задних рядов Атраментаров на противоположных сторонах амфитеатра вывели двух воинов. На одной стороне был Кравекс, сын моего брата, потерянный и считавшийся погибшим; на другой — Неметор.

Оба воина безуспешно бились в руках захватчиков, не столько потому, что надеялись вырваться, сколько для того, чтобы продемонстрировать неповиновение.

— Неметор…

Как один несчастный сын начал значить так много… Керз не сказал мне, что случилось с остальным моим легионом, а я не нашел в себе смелости спросить его. Я верил, что они были живы, но сколько — не мог сказать. Если бы они все погибли на Исстване, Керз не упустил бы возможность вогнать мне в сердце этот нож. И хотя все его пытки были полны обмана, сам Керз пока ни в чем мне не солгал. Саламандры еще были живы. Я еще был жив. Я должен был спасти Неметора.

Коракс, судя по всему, пришел к тому же выводу и спокойно снял броню, пока не остался в одних поддоспешных штанах, наголенниках и ботинках. Его великолепные доспехи валялись на песке, как какой-то ненужный хлам.

Керз унижал нас, и мне стало стыдно при мысли о том, что я втянул брата в это уродливое представление.

— Прости меня, Корвус. За все это.

— Не беспокойся, Вулкан. Я самостоятельно принял это решение и я знаю, что на моем месте ты поступил бы так же.

— Но брат, ты не понимаешь…

Нам швырнули два гладиаторских шлема, оборвав мое признание. Один был черным, похожим на голову хищной птицы, второй — темно-зеленым и драконским. Было очевидно, чего хотел от нас Керз.

— А теперь надо станцевать? — поинтересовался я, поднимая предназначенный для меня шлем.

— В некотором смысле, — ответил Керз. — Наденьте их.

Внутри шлем оказался шероховатым. Он был тяжел.

— Одному суждено жить, другому умереть, — раздался голос Керза по звенящему вокс-передатчику внутри шлема. — Бандитская культура жестока, братья. Вы пока не понимаете этого, знаю. Но вы поймете.

Я взглянул на Неметора, явно не понимавшего, что происходит, а потом на Коракса; он, в свою очередь, смотрел на Кравекса.

Бездна вновь была рядом, я балансировал на самом краю и глядел вниз, в ад и тьму. Боль прошила череп одновременно со всех сторон, и я осознал, что шлем казался шероховатым, потому что его внутренняя часть была усеяна крошечными гвоздиками. Керз только что погрузил их острия в мою голову. Бездна пульсировала перед глазами, требуя решиться, сделать шаг вперед и затеряться в этом жаре.

Я изо всех сил пытался сохранить спокойствие, прогнать безумие, грозящее охватить меня буйством.

Коракс до сих пор не пошевелился; впрочем, прошло лишь несколько секунд.

— Выживший будет выпущен на свободу, как и его люди. — Свое последнее правило Керз объявил во всеуслышание. — И знайте, что в моем вольере есть и другие драконы и вороны. А теперь сражайтесь.

Керз до сих пор не лгал мне. И сейчас он должен был говорить правду, иначе игра не имела бы смысла. Но я не мог убить Коракса. Мне придется пожертвовать Неметором, как бы больно это ни было. Я не склонюсь перед варварством и не стану таким, как Керз. Безумие вгоняло когти в мое сознание, но я не поддамся ему. Керз не одержит над нами верх. Я ему не позволю.

Коракс победит, Неметор погибнет, но Корвус, по крайне мере, останется жив. Я принесу эту жертву, я сделаю это для своего брата.

Я потянулся к мечу.

— И еще, Вулкан… — прошептал Керз по воксу последнее условие, лично для меня. — Я солгал. Победи Коракса, оставь его без сознания, или я убью его и пришедших с ним Воронов, а тебя заставлю смотреть.

Я попытался закричать, но из механизма, встроенного в шлем, в мой открытый рот выдвинулась стальная пластина, лишив возможности говорить.

Коракс не двигался. Мне оставалось лишь гадать, не сказал ли Керз ему то же самое, что мне, только для противоположных участников?

— Все еще колеблетесь? — спросил Керз. — Я вас не виню. Тяжело убить собственного брата, чтобы выжить. Но поверьте мне: голодные псы не ведают верности, когда на кону стоит их жизнь. Я помню одну семью на Нострамо. Дружную и готовую зубами защищать друг друга. Они вырезали целые банды, посмевшие им угрожать.

— Однажды зимой, исключительно холодной и суровой, они вступили в войну с соперничающей бандой. Наградой были территория и статус. Но вскоре это стало делом чести, можете в это поверить? Что за возвышенные и губительные идеалы. Война завела их далеко от того места, которое они называли домом, — и это действительно была война, только куда грязнее той, к которой вы привыкли.

— Под конец у них кончилась еда: крысы исчезли, а мусор на улицах был несъедобен. Отчаяние порождает отчаянных людей. Преданная банда, чьи кровные узы были так сильны… Они набросились друг на друга. Переубивали друг друга. Одни были намерены сражаться и дальше, другие хотели, чтобы эта война закончилась. Понимаете, братья, иногда твой враг — это просто тот, кто мешает тебе вернуться домой, — Керз выступил вперед, положил руки на перила перед собой. — Довольно медлить. Только один из вас отсюда выберется. Только один вернется домой.

Коракс поднял трезубец.

— Прости, Вулкан.

Я не мог ему ответить.

Керз вновь отступил в тень.

— Не забывай о том, что я тебе сказал, брат, — прошептал он.

Я только успел взяться за рукоять меча, когда Коракс ринулся вперед. Оторвавшись от земли, он перепрыгнул через пол-арены. Я выдернул меч из земли, перекатился и почувствовал, как трезубец вонзился в то место, где я только что стоял. Второй выпад просвистел у щеки, оставив порез и брызнув кровью на песок. Я парировал третий удар, отбил трезубец в сторону и обрушил кулак в солнечное сплетение, заставив Коракса отшатнуться. Возникла секундная пауза, однако сразу за ней Коракс опять бросился на меня, пытаясь пробить мою импровизированную оборону градом небольших, но болезненных уколов.

Я никогда раньше не сражался с Кораксом, но достаточно видел его в битвах. Его боевой стиль во многом походил на движения птицы, у которой он позаимствовал свой титул. Меня осыпали стремительными пробными атаками, подобными ударам клюва. Он был быстр, без конца плавно переходил из одной стойки в другую, заходил с непросматриваемой стороны и активно использовал схемы нападения с периферии.

Я разворачивался и ставил блоки, но руки, торс и ноги начинали покрываться порезами. Он атаковал без остановки, ведь ему не пришлось провести последние месяцы или годы в камере. Кроме того, он был готов меня убить. В его ударах была ярость — которой я пока не поддавался.

Взяв в руки трезубец, мой брат изменился, и я к этому изменению не был готов.

Манящая бездна вернулась в мой разум, когда горячие гвозди впились глубже в голову, раскаляя злость и жажду насилия.

Был я действительно монстром, как говорил Керз тогда, много лет назад, на Хараатане? Когда я дотла сжег эльдарского ребенка за то, что она оказалась повинна в гибели Сериф, было ли это возмездием или же просто поводом получить садистское удовольствие?

Я пошатнулся, чувствуя, как сумасшествие прорывает и без того слабые швы разума.

Коракс провел точный удар, и трезубец вошел в левую грудную мышцу, погрузился в плоть и за кость. Только заткнувшая рот пластина не дала мне вскрикнуть.

Ярость.

Я оставил на груди Коракса глубокую рану, и он, еще не успевший выдернуть трезубец из моего тела, вдруг оказался в опасном положении.

Ярость.

Я переломил рукоять трезубца надвое, оставив вилы в груди.

Ярость.

Я отшвырнул меч и бросился на Коракса.

Я силен — возможно, физически сильнее всех сыновей моего отца. Коракс сам однажды это заявлял. А теперь почувствовал на себе. Одним ударом кулака я разбил решетку его шлема, открыв перекошенный от боли рот в крови. Второй удар пришелся в область левого уха, отчего голова его дернулась в сторону, а шлем погнулся. Коракс издал пронзительный птичий вопль. Мне хотелось сломать его крылья, расколоть его хрупкий череп. Несмотря на все его попытки сопротивления — колено в грудь, кулак в незащищенные почки, ребро ладони по горлу, — он не мог меня пересилить. Используя свой вес, я повалил его на землю. Он охнул, тяжело упав, и я ударом выбил воздух из его легких. Мои руки тисками сжались вокруг его горла. Я душил Коракса, прижав его руки к земле коленями, а он не мог пошевелиться. Теперь он мог только умереть.

Его шлем при этой свирепой атаке развалился. Я видел, что его темные глаза направлены на меня, и тихая мудрость в них обращена в ужас.

Я сжал руки сильнее и почувствовал, как усиленная гортань поддается моей злобе и медленно ломается. Его глаза вылезли из орбит, и через окровавленные зубы он процедил два слова:

— Сделай это…

Сбоку, на периферии зрения, возникла скелетообразная фигура Ферруса.

— Сделай это… — прохрипел он.

Наверху, в амфитеатре, Неметор, крепко удерживаемый, но не перестающий бороться, прошептал:

— Сделай это…

Так просто. Надо только чуть-чуть сжать пальцы и…

Я замер. Лишь кончиками пальцев удерживавшийся за край бездны, я сумел подняться и откатиться прочь от ее горящих глубин. В этот момент я понял, что мне не освободиться. Я хотел убить Коракса, чтобы утолить свою ярость.

— Убей его, Вулкан! — зарычал Керз, бросаясь к перилам. — Он готов. Получи свою свободу.

— Вернись к своему легиону, — призвал Феррус. — Это единственный путь…

Я убрал руки с горла Коракса и отпустил его. Измученный — физически и морально, — я скатился с брата и упал на спину.

— Нет. Не буду, — проговорил я, тяжело дыша. — Не так.

— Тогда ты обрек себя, — прошипел Феррус.

Не зная, что только что произошло, Коракс поднялся на ноги, подобрал брошенный мной меч и пронзил мне сердце.

Нумеон не знал, кто выжил в битве. Он лежал лицом вниз, а сенсоры доспехов кричали ему, яростно мигая красными предупреждающими иконками. Падение, безусловно, спасло ему жизнь. Он надеялся, что остальных оно тоже захватило. Застонав, Нумеон перекатился на спину и попытался справиться с последствиями физических повреждений. Пульс возвращался в норму. И дыхание. Лежа в тишине и темноте, он ждал, пока тело не восстановится, а системы доспехов не перезагрузятся и стабилизируются.

Кто-то шевельнулся в темноте рядом с ним.

Броня Шен'ры была изрезана клинками и усеяна отверстиями от снарядов. Его кибернетический глаз мигнул и погас.

— Потеряли полугусеничник… — прохрипел он.

Нумеону удалось кивнуть.

— Но хорошо он этих предателей поджарил, а? — с улыбкой проговорил старый технодесантник и потерял сознание. Его показатели держались — Шен'ра еще был жив.

Некоторым повезло меньше. После того, как Леодракк и Хриак скрылись вместе с человеком, Нумеон вернулся в мануфакторум. Авус был мертв: он отдал свою жизнь, чтобы товарищи могли уйти. В процессе он спас Нумеона, а потом уничтожил второго Несущего Слово в самоубийственной атаке. Мельта-бомба с близкого расстояния.

Третий легионер — еще один снайпер и, должно быть, именно тот, кто застрелил Хелона, Узака и Шаку, — переместился назад еще до бешеной атаки раптора. Он получил от Авуса еще одну зарубку на свою винтовку и лишил Нумеона возможности отомстить или самому собой пожертвовать.

К тому времени, как Нумеон добрался до остальных, сражение вылилось на улицы. Домад был повержен, Пергеллена нигде не было видно. Только К'госи и Шен'ра оставались в окружении мертвых и умирающих. В отчаянии технодесантник подорвал сейсмический заряд, надеясь захватить с собой замыкавших кольцо врагов. Отчасти ему это удалось, однако взрыв окончательно разрушил и так слабый фундамент.

Нумеон помнил, как земля под ним разверзлась, как появилось чувство невесомости, подобное тому, которое сопровождает последние моменты выброски в десантных капсулах. Сверху на него падали обломки. Один кусок сорвал правый наплечник и оставил в руке радиальные трещины.

Он сжимал печать — печать Вулкана, — когда они упали в воду. Стремительный поток в канализационной трубе унес их прочь от битвы, украв заслуженное право погибнуть с честью.

В воздухе стоял смрад телесных выделений. Нумеон лежал, наполовину погруженный в воду, и смотрел в потолок, не обращая внимания на канализационную крысу, которая приползла посмотреть, что же за дары упали ей сверху, но обнаружила, что они для нее слишком жесткие.

— К'госи, — выдохнул он.

— Я тут.

— Можешь двигаться?

— Еще нет.

— Тогда подожди немного, подожди, пока не сможешь, — сказал Нумеон.

— Я никуда не денусь, погребальный капитан.

— Хорошо, — оцепенело ответил Нумеон, теряя связь с реальностью. — Это хорошо.

Значок в виде молота все еще был зажат в его кулаке; он поднял печатку к колонне света, прорывавшегося сквозь трещину в стене, и взглянул на нее. Ее покрывала сажа. Нумеон протер печатку пальцем и невольно вспомнил о том, как в последний раз видел ее на Исстване.

Контемптор тяжело шагал сквозь клубы тумана. Брызги крови виднелись на сине-белой краске, и многочисленные следы от клинков и снарядов усеивали поверхность брони — истинные знаки отличия, по которым следовало судить воина; во всяком случае, так считали в Двенадцатом легионе.

Пепельный дождь от тысяч пожаров окрашивал небо в серый. Он предвестил появление когорты воинов, облаченных в различные элементы древних гладиаторских одеяний и вооруженных ритуальными клинками-кэдере. Это были Неистовые — воины, даже среди Пожирающих Миры считавшиеся беспощадными и своим существованием отсылавшие к временам, когда Ангрон был рабом-бойцом. С гортанным боевым кличем они бросились в атаку на Саламандр вперед дредноута.

Нумеон смешался, поняв, что пытались сделать опьяненные битвой Пожиратели Миров. Он насчитал от силы тридцать человек. Всего три взвода. Однако они шли в атаку на более чем сотню. Некоторые пали под прерывистым болтерным огнем. Иных оцарапало шрапнелью, но они не останавливались. Прекращали бег только те, кого ранило до небоеспособности, кто больше не мог двигаться из-за отсутствующих конечностей или смертельных травм. Что-то настойчивое и ужасное гнало их вперед. Нумеону доводилось читать в отчетах о неистовости Двенадцатого, даже в бытность Гончими Войны они имели грозную репутацию, особенно в том, что касалось ближнего боя. Переродившись в Пожирателей Миров под руководством Ангрона, они превратились в что-то ненормальное. По легиону ходили слухи о загадочных устройствах, влияющих на эмоции легионеров, — подобие тех, которые установили в голову Ангрона его поработители.

Теперь, при виде воинов, не обращающихся внимания на боль и травмы, исходящих слюной от бешенства, Нумеон поверил в правдивость тех рассказов.

На примарха с воем бросился берсеркер, вооруженный двумя серпами. Вулкан отшвырнул его в сторону, но безумный воин сумел отбить смертельный удар и вскочил, едва приземлившись. Второй Неистовый прокрутил над головой цепь с зазубренным крюком на конце. Выбросив ее вперед, он опутал Атанария и втащил его в зону досягаемости.

Нумеон не успел ничего сделать, вынужденный броситься в сторону от обрушившегося на него массивного молота. Оружие, получающее ускорение от небольшого реактивного двигателя, с силой метеорита ударило в землю, заставив ее задрожать. Варрун попытался вмешаться, но был сбит с ног обратным взмахом, а Нумеон, метнувшийся ему на помощь, обнаружил, что на пути у него стоит вооруженный серпами воин. Один взмах изогнутого клинка Саламандр парировал, но едва успел отвести оружие в сторону, как острие второго скребнуло по лицевой пластине. Одна из линз треснула, и изображение утратило четкость. Ганн налетел на бешеного легионера и ударил штурмовым щитом, в то время как Игатарон раздробил плечо Пожирателя, чтобы его обезоружить. Забрызганный кровью легионер, игнорируя мучительную боль, которую должен был испытывать, уже собирался ринуться вперед, когда Нумеон пронзил ему грудь глефой.

— Они безумны, — прорычал Ганн.

Нумеон кивнул и потратил мгновение передышки на то, чтобы отыскать остальных погребальных стражей и оценить их положение.

Варрун еще лежал, но хотя бы шевелился.

Атанарий стоял на коленях, все еще удерживаемый цепью, мясницкие крючья которой впивались в его броню. Скатар'вар пытался освободить его, в то время как Леодракк сражался с владельцем цепи, однако противостоять ярости Неистового было нелегко. Он пошатнулся, блокируя очередной удар, и упал бы, если б Вулкан не поднял Пожирателя Миров в воздух и не вбил головой в землю, положив конец его воплям.

Еще один обладатель молота отшвырнул в сторону троих огнерожденных Гека'тана: 14-я и 5-я роты уже прошли через окопы и вступили в бой с Пожирателями Миров. Воины Гравия их пока догоняли. Внизу К'госи с пирокластами удерживали траншеи, а выше по склону Огненные змии шли к кровавой ничьей с уступавшими по численности Поглотителями Ангрона.

В кои веки Владыка Красных Песков был недалеко от своего почетного караула. Нумеон услышал, как тот проревел вызов, и распознал имя Вулкана среди гортанных звуков его родного языка. Пепел и дым сгущались, работала только одна линза — во второй была только изрезанная статикой мешанина, — и зрительный контроль был затруднен. Однако он разглядел Вулкана.

Примарх обменивался ударами с контемптором. Рядом с тяжеловесной боевой машиной Вулкан выглядел совсем незначительно, но это не мешало ему постепенно ее разрушать. Вынудив ее отступить, он тут же оказался среди Огненных змиев, в сердце битвы.

Разрываясь между необходимостью присоединиться к примарху и собрать братьев из Погребальной стражи, Нумеон подбежал к Варруну, до сих пор лежавшему на земле.

— Вставай! Мы еще не закончили.

Варрун что-то буркнул, но подчинился.

Вздернув брата на ноги, Нумеон вновь отыскал Вулкана в толпе.

Контемптор нависал над ним, испуская с силовых когтей рваные дуги энергии. Нагрудная пластина сильно погнулась, а кабели на шее сыпали искрами.

Из пистолета Вулкана вырвалось густое пламя. Оружие было подарком лорда Мануса, за которое он когда-то получил от примарха Саламандр ответный дар. С близкого расстояния выстрел перебил сервоприводы в правой руке дредноута, приведя один из когтей в негодность. Вскарабкавшись по торсу машины, Вулкан вогнал меч сверху вниз в ее бронированную голову. Словно зверь, уже одоленный, но еще не осознавший, что убит, контемптор опустился на колено. Мертвая рука бессильно болталась, второй он оперся на ногу, пытаясь не упасть.

Ликование, охватившее Нумеона, когда боевая машина наконец рухнула, обратилось в ужас при виде двух Неистовых, кинувшихся к примарху. Вулкан же оказался пригвожден к месту: убивая врага, он так глубоко погрузил в него меч, что теперь не мог его вытащить. Резко дернув, он оторвал рукоять и швырнул острый обломок в одного из Неистовых. Тот угодил безумному гладиатору в лицо, прямо в глаз, и убил мгновенно. Оттолкнув труп дредноута ногой, Вулкан уклонился от направленного в голову эвисцератора, и тот вгрызся в металлический корпус контемптора, разбрасывая искры, чтобы тут же застрять.

Потянув за рукоять эвисцератора и осознав, что вытащить его не удастся, Неистовый завопил и бросил оружие, намереваясь идти на Вулкана с голыми кулаками, но примарх, который к тому моменту уже взял в руку Несущий рассвет, ленивым взмахом снес воину голову. Кровь еще фонтанировала из рваного обломка шеи, когда на гряде вверху вырисовалась тень.

Из гонимого ветром дыма и дрожащего марева пришел рев примарха-кровопомазанника, Ангрона.

— Вулкан! — Его голос разнесся по огромному полю битвы, подобный грохоту рушащихся городов.

Ангрон указал на брата одним из своих механизированных топоров. Его лезвие рычало, прося крови.

— Я нарекаю тебя высоким всадником!

На губах красного примарха пенилась слюна. Гигантские мышцы перекатывались под синей от вен кожей, казавшейся слишком тесной для такой мускулатуры. На шее выступали толстые веревки сухожилий. Он вытаращил глаза, и все его лицо, покрытое шрамами и изуродованное войной, обрамленное многочисленными кибернетическими трубками, которые тянулись к затылку, исказилось

Вулкан, стоявший ниже по склону, крепче перехватил молот и направился брату, принимая вызов.

Нумеон всему этому стал свидетелем и едва не призвал своего примарха остановиться.

Ракетный залп со стороны предательских орудийных окопов вынудил погребального капитана перевести взгляд в небо. Он проследил за траекторией конусоголовой ракеты до самой земли, пока та не ударила в участок склона между двумя примархами.

Многотонный зажигательный снаряд обратился в огненную бурю, которая расцвела на холме, бурными волнами хлынула во все стороны, окутывая нижнюю часть склона жаром пламени. Но он был несравним с тем, что творилось в эпицентре. Терминаторская броня не спасла Огненных змиев: их разнесло на части и сожгло дотла.

Сотня закатов вспыхнула и померкла перед глазами Нумеона. Проморгавшись после резкой вспышки, он увидел Вулкана, охваченного пламенем, но выступающего из него невредимым. Выжившие Огненные змии потянулись к нему, ступая по мертвым, если приходилось.

Неистовые пострадали в огне, но продолжали сражаться. Погребальная стража и несколько воинов Гека'тана прикончили их, после чего Нумеон повел всех за повелителем. Варрун прихрамывал. Атанарий держался за бок, но второй рукой упрямо держался за меч.

— Мы едины, брат? — быстро спросил Нумеон.

Атанарий кивнул.

Варрун притворно хохотнул:

— Возможно, после того, как это закончится, нам стоит подумать об увеличении численности?

Ганн встал рядом с ним, но не поддерживая ветерана, а только бдительно смотря по сторонам.

— Ты решил стать моим защитником, брат? — поинтересовался Варрун.

— И не рассчитывай, — рыкнул Ганн, однако отходить не стал.

Игатарон молчал, лишь хмуро глядя на них. Его глаза, видневшиеся за ретинальными линзами, всегда казались ярче, чем у братьев.

Как бы ни сильно их ни потрепало в бою с Пожирателями Миров, Нумеон знал, что его воины не остановятся, пока не погибнут или пока эта битва не закончится. Но их потери были велики, и он без стыда признался себе, что обрадовался, когда услышал о готовящейся высадке подкрепления в тылу.

Сотни посадочных модулей и десантных капсул с символами Альфа Легиона, Железных Воинов, Несущих Слово и Повелителей Ночи запятнали и так измаранное небо. Сейчас даже легион Конрада Керза был встречен Нумеоном с радостью, ибо его появление вселяло надежду, что битва будет выиграна и Гора наконец поставят на колени.

Вулкан тоже видел, как прибывают его братья со своими легионами, но не похоже было, что он испытывал облегчение или спешил ликовать. Он лишь безучастно наблюдал за тем, как многочисленные шаттлы касались земли и лоялисты занимали позиции на краю низины. Ангрона нигде не было видно. Должно быть, огненная буря отбросила его назад, а с появлением еще четырех легионов Владыка Красных Песков отдал приказ об отступлении.

Раздался шорох статики, предваряющий открытие вокс-канала. Связь устанавливали с Вулканом, но вся Погребальная стража тоже это слышала: примарх считал, что от внутреннего круга не должно быть секретов.

Сквозь нерегулярные помехи прогремел голос Горгона:

— Враг побит!

Его гнев был очевиден, его жажда возмездия — осязаема. Уязвленную гордость лорда Мануса могла успокоить только кровь.

— Видите, как бегут от нас мятежники! — продолжил он, распаляясь все сильнее. — Надо нажать сильнее, чтобы никто не ушел от нашей мести!

Нумеон переглянулся с Варруном. Ветеран был сильно ранен, но не утратил способности сражаться. Атанарий тоже испытывал трудности, а Скатар'вар из-за повреждений был вынужден держаться рядом с братом, Леодракком. Теперь, когда подкрепление уже готовилось к высадке, здравый смысл требовал покинуть поле боя и закрепиться на местности. Дальнейшее наступление сулило только славу и бессмысленную гибель.

Вулкан бесстрастно слушал, держа свои мысли при себе и предоставляя слово Кораксу:

— Остановись, Феррус! Победа уже почти наша, но дай возможность нашим союзникам разделить ее с нами. Мы многого добились, но цена оказалась высока. Мой легион почти обескровлен, так же как и легион Вулкана…

И вновь примарх не стал делиться своим мнением. Повелитель Воронов завершил мысль:

— Я не думаю, что твои воины зашли так далеко и не заплатили за это большими потерями.

Лорд Манус не собирался уступать:

— Мы обескровлены, но непоколебимы.

Воспользовавшись тем, что враг отступал и в сражении возникла пауза, Вулкан заговорил:

— Так же, как и мы все. Нам необходима передышка, чтобы восстановить дыхание и перевязать раны и чтобы снова броситься в эту ужасную бойню.

Цена ее лежала вокруг в зеленой броне, залитой кровью.

— Надо закрепить успех, — предложил Вулкан, — и позволить нашим новоприбывшим братьям продолжить бой, пока наши воины проводят перегруппировку.

Но Горгон уже почуял запах крови и не мог остановиться.

— Нет! Мятежники побиты, и для их полного уничтожения требуется один последний рывок!

Коракс предпринял последнюю попытку образумить его:

— Феррус, не делай глупостей! Мы уже почти победили!

Но все было бесполезно: связь с примархом Железных Рук уже прервалась.

— Нашего брата переполняет гордыня, Корвус, — откровенно заметил Вулкан.

— Он себя погубит.

— Нет, его так просто не возьмешь, — ответил Вулкан, но Нумеон почувствовал ложь в его словах, неуверенность в тоне.

— Я не позволю ему втянуть меня в это, Вулкан. Я не поведу своих сыновей в очередную мясорубку ради его уязвленной гордости.

— В таком случае нам остается только надеяться, что подкрепление быстро до него доберется, ибо ни мне, ни тебе его не переубедить.

— Мы приближаемся к месту высадки. Я встречу тебя там?

Вулкан ответил не сразу, и несколько секунд его молчания показались минутами. Нумеону вспомнился их разговор на борту «Огненной кузни»: о том, что гнев Ферруса Мануса его погубит, о чувствовавшемся в Горе помешательстве и о странной тревоге перед битвой. Теперь дурное предзнаменование этих слов маячило в сознании погребального капитана, никак не желая отпускать.

— Да, — ответил Вулкан наконец. — Закрепимся в зоне высадки. Возможно, Феррус образумится и присоединится к нам.

— Не образумится.

— Да, наверное, ты прав.

Вулкан закрыл канал. Казалось, что на его плечи опустился груз, — груз горечи и страха, только подтверждавшегося всем, что он только что услышал и почувствовал. Нумеон не мог этого объяснить.

— Прикажи всем ротам отступать к зоне высадки, — сказал ему Вулкан.

Нумеон немедленно связался с К'госи. Пирокласты почти полностью очистили траншеи от врагов, и путь назад был свободен.

В то время как повстанцы Гора отступали беспорядочно и недисциплинированно, воины Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов покидали место сражения в организованном порядке. Танки вернулись в колонну и медленно, но уверенно покатились обратно вниз по склону. Легионеры большими группами покидали почерневшие от огня траншеи, по-прежнему высоко держа знамена рот. Воинов изрядно потрепало, но твердость духа они не утратили. Мертвые и раненые были тут же: их тащили или несли еще стоявшие на ногах братья. Это был великий исход; это был черно-зеленый океан войны в отливе, как обломки кораблекрушения, оставляющий после себя тела врагов.

Большинство фортификаций было уничтожено. Огромные участки вскрытых земляных укреплений походили на гниющие раны. На шипы, усеивавшие насыпи, были насажены тела: в мутно-белом, артериально-красном, кричаще-пурпурном. Это зрелище было свидетельством братоубийства, повторенного тысячекратно, и именно это зрелище задержало Вулкана, уже собиравшегося покинуть поле боя.

— Это не победа, — тихо сказал он. — Это смерть. Это разрушение всех уз. И мы будем нести на себе отпечаток этой войны еще многие поколения.

В северной части Ургалльской низины новое море готовилось хлынуть вперед и унести людские останки прочь.

Напротив лагеря Саламандр, представлявшего собой всего лишь окруженное десантными кораблями поле, располагались Железные Воины. Четвертый легион, облаченный в стально-серую броню с черно-желтыми шевронами, выглядел сурово и непреклонно. Чтобы укрепить северный участок склона, они возвели баррикаду из сведенных вместе бастионов-кораблей. Позади нее гигантские пушки смотрели в серое от пепла небо. Впереди нее располагался ряд танков, отмеченных мрачным символом в виде черепа в металлическом шлеме. А перед ними стояли многотысячные когорты Железных Воинов. Они держали оружие на изготовку и молчали, и жизни в них, казалось, было не больше, чем в автоматонах.

Во временном лагере, материализовавшемся для помощи раненым и сохранения погибших, сновали воины. Силами рабочих команд из технодесантников и сервиторов образовались ремонтные площадки для танков. Под защитой массивных «Грозовых птиц» устроили многочисленные триажные станции, в то время как отсеки некоторых «Громовых ястребов» служили пунктами оказания неотложной помощи. Боеспособные воины приводили в порядок броню и оружие.

Квартирмейстеры проверяли запасы, восполняя боекомплекты и снаряжение, где могли. Командиры реорганизовывали свои отряды с учетом потерь. Низшие чины и советники зачитывали строевым офицерам краткие рапорты, а знаменосцы выполняли роль сборных пунктов: весь Вексилларий задействовали в организации второй атаки.

Ни один легионер Восемнадцатого не стоял спокойно.

Однако Железные Воины — вся выстроившаяся на северном склоне армия — хранили молчание и, заняв свои места, больше не двигались.

Главный апотекарий Сен'гарис связался по воксу с командными инстанциями, включая Вулкана и Погребальную стражу, и пожаловался, что ему не отвечают на просьбы о помощи — в частности, медицинской.

Нумеон почувствовал, как мрачная тишина, какая бывает, когда буря уже затмевает солнце, опустилась на всю Ургалльскую низину; между тем капитан Рал'стан из Огненных змиев поднял кулак, салютуя своим железным союзникам.

Никто не ответил на его приветствие. Только развевающиеся на ветру знамена указывали на реальность четвертого легиона.

— Почему они нас игнорируют? — прямо спросил Леодракк.

Вулкан смотрел в сторону своего брата, Пертурабо. Железный Владыка ответил на буравящий взгляд Владыки Змиев таким же взглядом.

— Потому что нас предали… — неверяще сказал Вулкан с ужасом, на глазах обратившимся в гнев. — К оружию!

Ему ответили более десяти тысяч орудий, принадлежащих союзникам, но направленных в его сторону с предательским намерением.

Дело выглядело плохо. Иначе и сказать нельзя. Очень плохо. Нурт доставил проблем, но куча гроксового дерьма, в которой Грамматик очутился сейчас, имела кардинально иные размеры. И этот ксенос вдобавок. Не Слау Дха и не Гахет. И определенно без связей с Кабалом. Совершенно новый игрок, эльдар с намерениями столь же таинственными, как его личность.

А еще Олл.

Но сейчас не было времени о нем беспокоиться. Грамматик сделал в этом направлении все, что мог, пусть старый друг и не хотел, чтобы с ним контактировали; но разве у него был выбор?

Вселенная вдруг стала совсем тесной, а Грамматик неведомым образом оказался в самом ее центре, под пристальным взглядом всех заинтересованных сторон. У насекомых на предметном стекле микроскопа было больше личного пространства. Он вдруг вспомнил Анатолийский улей и пожалел, что ему не позволили умереть в Объединительных войнах.

Но у судьбы были на него иные планы. Спроси его кто тогда о будущем, он вряд ли бы ответил, что оно будет включать группу потрепанных легионеров и бегство по канализационным тоннелям. А если они узнают о его настоящей миссии…

Двое его надсмотрщиков выглядели усталыми и озабоченными. Саламандр по имени Леодракк все бросал на него взгляды с тех пор, как они добрались до предполагаемого места встречи. Тот, кого он ждал — по-видимому, Нумеон, его капитан и главный среди легионеров, — явно опаздывал. Это не сулило ничего хорошего. Но еще худшее сулила его гибель. Тогда командовать станет Леодракк, а он выглядел так, словно только и ждал возможности броситься навстречу славной смерти, прихватив с собой Грамматика. Разумеется, на нем самом это никак не скажется, но миссия закончится. Он также боялся даже представить, что с ним сделают Несущие Слово.

Он не знал, чего Саламандры и их союзники из других разбитых легионов надеялись достичь здесь, на Траорисе. Но каковы бы ни были их планы, они пошли прахом, и Грамматик подозревал, что вина отчасти лежала на нем.

Это было ясно по глазам Леодракка, по горечи и опасной, фаталистической жажде возмездия во взгляде. Грамматику приходилось видеть такой взгляд у солдат объединенных армий, когда они сражались с Нартаном Думом. Но никогда — у космодесантников, и он мог лишь гадать, что же за потеря могла так изменить этих воинов.

— Чего уставился? — прорычал Саламандр. Он сидел на корточках и смотрел на свой шлем, лежащий на коленях.

— Я все думаю, что же с вами случилось, — сказал Грамматик.

— Война с нами случилась, — грубо ответил тот.

— Вы созданы для войны. Дело явно не в этом.

Леодракк посмотрел на вонючую грязь, текшую под ногами, но не нашел в мутной воде ответа.

Вместо него заговорил библиарий.

— Нас предали, — прохрипел он, — на Исстване. Там была не просто бойня. Пережитая резня стала лишь физическим воплощением нанесенного нам удара. Настоящая боль пришла потом, и это была боль разума. Не всем удалось с ней справиться.

Гвардеец Ворона Хриак замолчал, словно пытаясь отыскать в душе Грамматика причину его любопытства. Это очень нервировало, и Грамматик был вынужден приложить немалые усилия, чтобы сдержать дрожь рук. Много лет назад он думал, что его очень близкий друг стал жертвой псайкерского ментального вторжения. Разумеется, это оказалось ложью. Все тогда оказалось одной лишь ложью. Но мысль о разрушительной мощи боевых псайкеров беспокоила его до сих пор. Неудивительно, что Император убрал их из легионов.

— Мы сбежали от ужасов Исствана на посадочном корабле, — продолжил Хриак, — но ужасы не исчезли. Увиденное — то, как наши братья сотнями гибли рядом, как бывшие союзники направили оружие нам в спину, как открытые предатели впереди атаковали с коварной согласованностью, — изменило всех нас.

Грамматик покосился на Леодракка, надеясь увидеть его реакцию на пересказ Хриаком их истории, и обнаружил, что тот чувствовал себя крайне неуютно, но мешать не собирался.

— Некоторые из выживших на борту нашего корабля были не в себе, — сказал Хриак. — Достигнув определенной точки боевого запала, человек может обнаружить, что ему тяжело вернуться в нормальное состояние. Иногда, когда опыт особенно травматичен, полностью восстановиться не получается, и часть солдата навсегда остается на войне, в том самом бою. Ослепленные этой травмой, люди порой убивают по ошибке, приняв друзей за врагов. Легионес Астартес ей так просто не поддаются. Наш разум куда крепче, чем разум обычного смертного, но это возможно.

И тогда Грамматик все понял. Он понял, при каких обстоятельствах Хриак получил рану на шее, едва не вскрывшую ему горло. Это произошло не на Исстване, а на посадочном корабле. Ее нанес…

— Довольно, Хриак, — прошептал Леодракк. — Нам незачем вспоминать это, а ему незачем это слышать.

— Мое появление добавило вам проблем, да? — спросил Грамматик.

— Ты сорвал нам всю операцию.

Грамматик, немало удивленный язвительным ответом Саламандра, покачал головой.

— А на что вы вообще рассчитывали,? Сколько вас, двадцать с чем-то? Против целой армии, целого города? Я понимаю, вы хотите отомстить, но чего можно добиться, просто бросаясь на мечи врагов?

Леодракк встал, и мгновение казалось, что сейчас он прикончит Грамматика, но легионер передумал.

— Это не просто месть. Мы хотим вернуться на войну, внести свой вклад, придать смысл своих действиям. До появления здесь мы долгое время выслеживали Несущих Слово из этого культа. Путь привел нас на захолустный мирок под названием «Виралис», но мы опоздали и не смогли остановить то, что они выпустили там на свободу.

Грамматик нахмурился:

— Выпустили на свободу?

— Я имею в виду демонов, Джон Грамматик, и подозреваю, что ты о них хорошо осведомлен.

— Я видел Остроту, — согласился он.

Когда я вновь восстал из мертвых, Феррус уже стоял рядом и наблюдал за мной. Мне показалось, что он ухмылялся, хотя теперь его лицо с этим черепным оскалом всегда выглядело ухмыляющимся.

Я сжал кулаки и подавил желание ударить призрака.

— Весело тебе, да, брат? — сплюнул я. — Видеть меня в таком виде? Думаешь, я слаб? Но не так слаб, как ты. Идиот! Фулгрим обвел тебя вокруг пальца.

Я замолчал и тут же услышал, как тяжело дышу, как растет внутри гнев. Бездна, красно-черная, дрожащая от ненависти бездна пульсировала на периферии зрения.

— Что, не будет ответа? — поинтересовался я. — Сложно брюзжать, когда языка нет, братец?

Я встал, в кои веки не обнаружив на себе оков, и двинулся на бессловесного фантома. Полагаю, если б это было возможно, я бы схватил его за горло и задушил, как едва не задушил Коракса в своем видении.

Я покачнулся, хватая ртом воздух и пытаясь унять бешеное биение сердца. Кожа покрылась горячечным потом, блестящим в трепещущем свете факелов. Очередной сырой зал, очередная камера с черными стенами. На корабле Керза их, видимо, было огромное количество.

— Трон Терры… — выдохнул я, упав на колено и опустив голову, чтобы было проще дышать. — Отец…

Я вспомнил слова, сказанные им мне на Ибсене давным-давно. После того, как я и мой легион уничтожили этот мир, не оставив на нем ничего, кроме смерти, я переименовал его в Кальдеру. Он должен был стать еще одним нашим миром, как Ноктюрн, место для перековки Саламандр. Этой мечте пришел конец, когда пришел конец Великому крестовому походу и началась война.

Жаль, но мне придётся покинуть вас, когда я буду нужнее всего. Но я постараюсь следить за вами, когда смогу.

— Ты нужен мне, отец, — сказал я в темноту. — Больше, чем когда-либо.

Феррус щелкнул костяной челюстью, заставив меня поднять взгляд. Он посмотрел на меня своими пустыми глазами и кивнул на тени впереди, где начали вырисовываться большие изукрашенные ворота.

Они были выше, чем башнеподобная нога титана класса «Император», и вдвое шире. Я не понимал, почему не заметил их раньше.

— Очередная иллюзия? — спросил я у теней, которые, я знаю, все слушали.

Гигантские ворота казались сделанными из бронзы, однако я с первого взгляда определил, что для них использовался иной сплав. Я различил голубоватый оттенок осмия, следы серебристо-белого палладия и иридия. Металл был невероятно плотным и прочным, слой бронзы же нанесли с эстетической целью, для придания вратам архаичного вида. Искусные инталии и камеи на вратах образовывали масштабную картину. Она изображала сцену битвы, по-видимому, имевшей место в древние времена. Воины были вооружены мечами и облачены в кольчуги и кожаные камзолы. Катапульты и баллисты запускали в воздух примитивные снаряды. Полыхал огонь.

Но присмотревшись получше, я заметил кое-что знакомое, и догадался, что сделал мой железный брат.

Три армии отчаянно сражались в узком ущелье, а их враги, взяв их в тиски, пускали в них стрелы и атаковали мечами и копьями. На каменном уступе стоял военачальник, в одной руке державший знамя с изображением змеи, а в другой победоносно демонстрировавший голову побежденного врага.

— Это Исстван-V, верно?

— Да, — ответил Керз, вдруг оказавшийся рядом, и я осознал, что он давно уже здесь стоял. — И это не иллюзия, Вулкан. Наш брат долго над работал над этими воротами. Полагаю, он оскорбился бы, узнав, что ты принял их за плод своего воображения.

В его голосе слышалась разбитость.

— В чем дело, Конрад? Ты кажешься усталым.

Он с сожалением вздохнул.

— Мы близки к финалу, — ответил он и указал на ворота. — Это вход в Железный лабиринт. Я попросил Пертурабо сделать его для меня. В его центре находится приз.

Керз раскрыл ладонь и показал мне вращающееся гололитическое изображение моего молота, Несущего Рассвет. Вокруг него висели на цепях мои сыновья. Проекция была блеклой и зернистой, но мне удалось узнать Неметора, уже виденного ранее. Второго я, к своему стыду, не опознал, однако видел, что оба были сильно изранены.

Керз сжал кулак, раздавив изображение моих несчастных сыновей.

— Я хорошо пустил им кровь, брат. Им остается жить несколько дней.

И вновь на границах зрения начала собираться темнота, а в голове застучала кровь. Бездна пахнула в лицо жаром, окатила кожу алым.

Огромным усилием воли я разжал стиснутые зубы.

Керз внимательно меня разглядывал.

— Что ты видишь, Вулкан? — спросил он. — Что ты видишь, когда падаешь во тьму? Скажи мне.

В его словах чувствовалось едва ли не отчаяние, едва ли не мольба.

— Ничего, — солгал я. — Там ничего нет. В этот раз ты долго не возвращался, да?

Керз не ответил, но продолжал пронзительно смотреть на меня.

— Я помню некоторые вещи. Я помню, к чему ты пытался меня склонить, — сообщил я ему. — Я тебя не разочаровал, отказавшись участвовать в твоих жалких играх? Не одиноко тебе в тенях? В компании не нуждаешься?

— Заткнись, — буркнул он.

— Как, должно быть, тебе досадно, что я прошел твое моральное испытание, что устоял перед желанием убить Корвуса. Я не утверждаю, что благороден, но я знаю, что обладаю всеми теми качествами, которых ты лишен.

— Лжец… — прошипел он.

— И хотя я в твоей власти, ты все равно не можешь опустить меня на свой уровень. Ты даже не можешь меня убить.

Казалось, что Керз сейчас атакует, но он сдержал свой гнев и стал пугающе спокойным.

— Ты не особенный, — ответил он. — Просто ты оказался под рукой.

Он слабо улыбнулся и зашел мне за спину, скрывшись из поля зрения.

— Мне понравилась наша игра — так понравилась, что после того, как она закончится, я отправлюсь за каким-нибудь другим братом. И тех, кого я не смогу убить, я сломаю.

Я развернулся, намереваясь высказаться, удержать его, но Керз уже исчез. Он растворился в темноте.

Врата разверзлись, молча подзывая.

— Я сломаю их, Вулкан, — провозгласил бестелесный голос Керза. — Так же, как ломаю тебя, откалывая кусочек за кусочком. И если хочешь знать, есть ли в этом лабиринте монстры, я могу тебе ответить: да, есть, но только один.

В отсутствие Керза у меня не было иного выбора, кроме как вступить в Железный лабиринт.

Дагон, прятавшийся у входа в тоннель, подал сигнал к наступлению.

Вогель вышел первым и достал нож, когда приблизился к жертве.

В предыдущей битве лоялистам сильно досталось, и воинов было меньше, чем он ожидал. Жаль — это значило, что было меньше душ, которые можно будет принести в жертву Пантеону. Возможно, он добавит к ним душу Нарека, если тот опять встанет у Вогеля на пути.

Четверо, все Саламандры, сидели бок о бок, укутавшись в плащи. Один — технодесантник, судя по броне и знакам отличия, — что-то говорил остальным. Должно быть, они обсуждали тактику. Еще двоих положили под брезент, а рядом с ними сидел на корточках, также завернувшись в драконью шкуру, человек, которого искали Несущие Слово.

Кислотный ливень искажал показания ауспика, но мечник и без сканеров знал, что четверо легионеров, сидевших спиной к тоннелю, скоро умрут.

С их стороны было глупо оставлять человека без строгого присмотра; впрочем, Вогель помнил, какие потери понесли лоялисты в стычке у мануфакторума, и сомневался, что помимо этих четырех оставалось много других. Он улыбнулся, обнажив два ряда треугольных зубов, которые сам заточил, и вспомнил, как варповское колдовство темного апостола открыло ему местонахождение врагов. У системы тоннелей было больше пятидесяти выходных потоков. Вогель был уверен, что столь скорая атака окажется для лоялистов неожиданностью.

Он вынул из ножен второй клинок и тихо, пряча звук шагов за шумом дождя, пробрался на открытое пространство. Его товарищи следовали сразу за ним, но Вогель в их поддержке не нуждался. Этих слабаков он убьет сам.

Нумеон прижался к стене под катарактом. Скосившись вправо, он увидел Леодракка, вцепившего закованными в металл пальцами в рукотворную скалу. Слева держался Дака'рай. Трое их братьев, не видимые из-за потока, скрывались на противоположной стороне от водопада. К'госи и еще трое находились в самом колодце.

Нумеон не видел, что происходит наверху, и слышал только рев воды, бьющей в броню. Зловонность и сырость воздуха ощущалась даже через респиратор.

«Еще немного», — сказал он себе.

Теперь все зависело от Шен'ры. А Нумеону и остальным оставалось только сделать так, чтобы его жертва не была напрасной.

Ночь в последний раз опустилась на Хартор. Благодаря совместным усилиям Имперской армии — пехоты и бронетанковых войск, — титанов из Легио Игнис и двух легионов космодесанта Хараатан был наконец официально объявлен приведенным к Согласию. И теперь, когда работа воинов была закончена, Имперская администрация с ее армией логистов, кодификаторов, сервиторов, инженеров, фабрикаторов, классификаторов и писарей могла приступить к долгому процессу реколонизации Сто пятьдесят четыре Шесть — к возвращению его в лоно Империума.

Хараатан изменит свое название и названия всех своих городов и иных важных географических мест. Пока что достаточно было простых обозначений — таких, как код, присвоенный планете, когда Военный совет дал разрешение на войну за Согласие. Позже для нее выберут новые названия, чтобы помочь колонистам с адаптацией, чтобы мир стал для них своим — преданным имперским миром с преданными имперскими жителями.

Слово «Хараатан» и вся его атрибутика ассоциировались с мятежом и раздором. Смена названий лишит их силы, даст новые символы.

Один из этапов этой трансформации начался с вывоза всего населения Хараатана. Эти мужчины, женщины и дети — будь они виновны в мятеже или невинны — больше никогда не увидят свой дом. Некоторые отправятся в каторжные колонии, других отошлют на миры, нуждающиеся в законтрактованных рабочих, часть казнят. Но в конечном итоге культурный след хар-таннцев будет стерт навеки.

Логист Мурбо не думал об этом, в последний раз перед отправкой транспорта проверяя, все ли в порядке. После нескольких часов утомительных допросов и заполнений реестров, ему показавшихся днями, Департаменто Муниторум при содействии целой армии клерков Администратума наконец собрали и распределили население Хартора. Этот город был последним. Он также был одним из самых крупных. Мерзкая пульсация в голове Мурбо даже отдалено не подходила под определение головной боли, поэтому ни настроения, ни усердия у него не осталось.

Он не заметил запаха, пройдя мимо первой машины. За ним следовала стая сервиторов и лексмеханик, но их чувство обоняния уже давно не беспокоило, поэтому вопросов от них не поступило.

Было темно, а со стороны пустыни дул холодный ветер. Мурбо не терпелось вернуться в свою каюту на корабле: там можно было согреться самому и согреть внутренности. Он как раз приберег бутылочку для такого случая.

Ему предстояло проверить, внести в реестр и заверить более пятидесяти машин, после чего подтвердить пункт назначения у пилота и внести эти данные в планшет, который сейчас держал в руке. Протокол Администратума требовал также провести визуальный осмотр: убедиться, что никто не забыт. В хаосе, следующем за успешным приведением к Согласию военными усилиями, нередко забывали о целых толпах народа.

Первая партия бывших хар-танцев — узников, определенных в каторжные колонии, — уже ушла. Работа Мурбо касалась отправки тех, кому было предназначено стать имперскими жителями на дивных новых мирах. Он не был уверен, кому сочувствует больше, но жалость его жила недолго. Таковы были плоды, которые пожинали восстающие против Империума.

Он осветил отсек слабой лампой, увидел пассажиров, с мертвыми глазами размышляющими о своем будущем, и прикинул их число по головам. Поначалу казалось, что все в порядке, но когда Мурбо закончил со второй машиной и уже собирался идти к третьей, он вдруг остановился.

— Тебе не показалось, что они сидят слишком тихо? — спросил он лексмеханика.

Сгорбленного клерка вопрос привел в недоумение.

— Подозреваю, они размышляют о безрассудности своего мятежа против Империума.

«Нет, — подумал Мурбо. — Дело не в этом».

Мурбо страшно хотелось покончить с работой и вернуться в свою каюту, чтобы отправиться за пределы Сто пятьдесят четыре Шесть, но бывшие хар-танцы обычно вели себя громче.

А еще этот запах, разносимый ветром пустыни и становящийся все отвратительнее.

Он включил лампу поярче и направился обратно к первой машине.

— Трон… — выдохнул он, еще раз посветив в кабину.

Мурбо в панике подбежал к следующей машине и опять посветил внутрь. Потом к третьей, четвертой, пятой. После двенадцатой его стошнило.

Не разгибаясь, он махнул рукой на лексмеханика, который подбежал на помощь.

— Не заглядывай, — предупредил он, а затем спросил: — Кто еще остался на поверхности?

И опять на лице сутулого, тщедушного, одетого во всем бурое механика появилось недоуменное выражение.

— Кроме нас?

— Из военных, — уточнил Мурбо, вытирая подбородок.

Лексмеханик сверился с планшетом.

— Согласно реестрам Муниторума, все войска покинули поверхность… — он помолчал, подняв морщинистую руку, пока читал дальше, — но на земле еще остались два легионерских транспорта.

— Свяжись с ними, — приказал Мурбо. — Немедленно.

Элиас лежал на спине. Один. Охватившее его было беспокойство превратилось в страх, когда он осознал, что недоставало не только охотника. Фульгурит пропал. Он взглянул на ревущий катаракт из канализационных отходов, льющийся из многочисленных водостоков, сквозь заляпанные грязью линзы. Враг был там, где-то наверху. И копье находилось у него. Тот ублюдочный Саламандр, центурион, — это он вытащил его во время драки перед тем, как Нарек утянул его с собой вниз.

— Нарек.

Мгновение спустя запыхавшийся охотник ответил ему по воксу. Он определенно бежал.

— Наши обязательства перед друг другом исполнены, — сказал он.

— Нарек, я лежу в грязи… По-твоему, это надлежащее исполнение твоих обязательств?

— Ты всегда валялся в грязи, темный апостол. Жизнь за жизнь — твоя за мою. Теперь моя снова мне принадлежит. Нашему союзу пришел конец. Я ведь говорил, что выплачу свой долг, сделав вид, что ничего от тебя не слышал. Я решил, что завершу свою миссию сам. У меня есть к ним одно дело. Будь благодарен, что я оставил тебя в живых, — добавил он, и канал заполнила статика.

Элиас не стал тратить время на активацию варп-склянки: он подозревал, что Нарек свою уже уничтожил. Охотник не вернется; во всяком случае, к нему.

Поверхностное сканирование показало, что броня функционировала нормально. При падении она получила незначительные повреждения, но их можно было не принимать в расчет. Он неловко поднялся, опираясь на одну руку: сожженную конечность он по-прежнему прижимал к груди. Она немыслимо болела, но Элиас использовал боль, чтобы разжечь злость еще больше.

Нарек ответит за отказ исполнять свой долг. Если Элиас снова встретит охотника, он его убьет. Это должен был сделать Амареш во время атаки на мануфакторум, но судьба расстроила этот план. Однако удовольствие убить Нарека придется отложить.

В первую очередь следовало вернуть копье. Если у лоялистов находилось и оно, и человек, у них был только один вариант.

— Джадрекк, — прорычал Элиас в вокс, прекрасно зная, что пес отзовется на клич хозяина. Неподалеку виднелся космопорт Раноса, в доках которого совершенно точно стояли готовые к запуску шаттлы. Большая часть кораблей, принадлежавших Несущим Слово, уже вернулись на станцию, а Элиас оставил для его охраны небольшой гарнизон.

Джадрекк ответил, как и ожидалось.

— Наведись на мой сигнал и отправь в космопорт Раноса все наши силы, — приказал Элиас. — Передай Радеку, чтобы ждал гостей и организовал для них приветственную церемонию. И под приветственной церемонией я имею в виду истребительную команду.

Джадрекк подтвердил приказ, и Элиас закрыл канал связи.

Эреб скоро прибудет. Элиас намеревался получить и копье, и человека до того, как это случится. На севере, над жертвенной ямой, бурлили грозовые облака. Молнии разрезали ночь надвое, сотрясая небеса. Когда копье вспорет Грамматика, одна из этих трещин раскроется, и в мир хлынут нерожденные. Элиас будет награжден за свою веру и ревностность. Пробираясь через жижу, он слышал свистящий шепот невразумительных обещаний. Он получит признание Пантеона и вознесется. Такова была его судьба.

— Хватит бегать, — пробормотал Элиас, переводя взгляд на южный горизонт, где виднелся силуэт космопорта. — Время умирать.

Взрыв был мощным, как от ядерной бомбы, — во всяком случае, для Саламандр, оказавшихся в эпицентре, эффект был таков. Они следовали за Вулканом вверх по холму, когда он врезался в ровные ряды Железных Воинов. Его атака на их танки была стремительной — куда более стремительной, чем полагал возможным Нумеон.

Гнев и чувство несправедливости гнали его вперед. Бесчестный поступок братьев-примархов ранил Вулкана в самую душу, так глубоко и болезненно, как не мог ранить ни один клинок. Погребальные стражи были могучими воинами, но за ним едва поспевали.

Белый пепел снежной бурей накрывал пылавших яростью воинов. Он падал сплошной стеной и выглядел странным образом умиротворяюще, но мира здесь, в охваченной войной галактике, больше не будет. Гор об этом позаботился.

Боевые роты следовали за своими командирами, выкрикивавшими приказы атаковать; тысячи воинов в зеленой броне мчались вверх по склону, чтобы убить сынов Пертурабо, неумолимо и яростно. Губительный огонь с обеих сторон Ургалльской низины — северной и южной — в первые секунды после раскрывшегося предательства скосил сотни. Восемнадцатый терял воинов, как змея теряет чешую. Но они не останавливались, не думали об отступлении. Упорство, нежелание сдаваться — вот было главнейшее достоинство Саламандр. Тогда, на равнинах Исствана, под прицелом всех тех ружей, оно едва не погубило легион.

Достигнув гребня первой гряды, увенчанного зубчатой каменной стеной, на которой были расставлены танки, Нумеон увидел, как возникла огненная дуга. Полыхая, струя огня поднялась в темнеющее небо, а достигнув вершины параболы, изогнулась в форме подковы и с ревом ракет ударила в центр наступавших Саламандр, разнеся армию на части.

В Ургалльских холмах образовался гигантский кратер — словно какой-то колоссальный монстр из древних мифов, возрожденный в ядерном пламени, вгрызся в землю. Воинов подбросило в воздух, словно и не было в них плоти и крови, а были одни лишь пустые доспехи. Легион разбился с громом колокола, сброшенного с высоты. Танки, следовавшие за примархом, покатились по черному песку, переворачиваясь и горя. Машины, оказавшиеся в эпицентре, просто разорвало на куски; гусеницы, люки, обломки искореженного металла разлетелись шрапнелью. Тех легионеров, кто погиб при взрыве, изрешетило осколками. Сверхтяжелые танки сминались, как жестяные банки под ударом молота. Их экипажи сгорали в этом горниле заживо, оставляя после себя лишь пепел. Удар пришелся в самое сердце Саламандровской армии. Погребальная стража избежала худших последствий лишь потому, что успела продвинуться далеко вперед.

Огромнейшая кинетическая энергия раскидала их в стороны, а огненная буря окутала закованные в броню тела. Электромагнитный импульс лишил их вокса, оставив вместо связи лишь погребальную песнь статики. Тактическая организация оказалась невозможна. Одним сокрушительным ударом Железный Владыка сломил Восемнадцатый легион, обезглавил его и бросил тело биться в конвульсиях.

Единственной приемлемой тактикой было отступление. Целые толпы устремились к месту высадки, где пытались забраться в корабли, взмывавшие в небо в попытке избежать ужасной предательской бури на земле. Это было еще не паническое бегство, хотя любая армия, кроме Легионес Астартес, бросилась бы в него, столкнувшись с подобной жестокостью. Многих сбивало: предатели наполнили воздух таким количеством зенитных снарядов, что их хватило бы на целую армаду.

Нумеон со стоном поднялся, остро ощущая все свои повреждения до единого, но игнорируя тревожный поток сообщений об уроне, скользящий на левой стороне единственной еще работавшей ретинальной линзы. В его руке лежал кусок брони, уже не раз виденный раньше. Он отсоединил значок, который когда-то носил Вулкан, и убрал его за пояс. Рядом был Леодракк, но ни, Вулкана, ни остальных Погребальных стражей он не видел. Кажется, в грязном тумане он видел, как Ганн тащит Варруна за ворот, — ноги лежащего лицом вверх ветерана были искромсаны, но он не переставал стрелять из болтера — но с такого расстояния нельзя было быть уверенным, да и слишком много врагов их разделяло, чтобы объединиться.

Гряду накрыло дымом, и хлопья пепла падали все гуще. Жар от еще не стихших пожаров искажал картину перед глазами. Он все же разглядел кратер, к краям которого его отбросило при взрыве, и сотни искалеченных тел на дне. Их испепелило, сплавило с броней. Некоторые еще не погибли. Нумеон увидел апотекария — он не мог определить, кто это, — лишившегося ног, но ползшего по земле, чтобы исполнить свой долг. Но сегодня их геносемя никто не извлечет. Никто из оставшихся на Исстване воинов в изумрудно-зеленой броне Восемнадцатого не выживет.

Нумеон должен был добраться до корабля, должен был спастись и спасти Леодракка. Пытаясь установить связь с остальными легионерами и примархом сквозь статику, он смутно вспомнил, как его подкинуло в воздух и швырнуло в сторону потоком раскаленного воздуха от взрыва. Они оказались далеко от гребня: должно быть, угодили в узкий овраг, защитивший их от огня, и скатились вниз. Судя по всему, Нумеон в тот момент потерял сознание. В его эйдетической памяти недоставало некоторых фрагментов из того, что случилось после ракетного удара. Он помнил только, как Леодракк звал брата по имени. Но Скатар'вар не отвечал. Ни один Погребальный брат не отвечал.

— Скат! — кричал Леодракк, полубезумный от боли и горя. — Брат!

Он сжимал окровавленную латную перчатку Скатар'вара. К счастью, руки в ней не было. Должно быть, перчатка спала во время взрыва.

Нумеон схватил Леодракка за запястье.

— Его больше нет. Его больше нет. Мы уходим, Лео, — сказал он. — Уходим сейчас же. Ну же!

Не только Саламандры пострадали от артобстрела Пертурабо. Железных Воинов — тех, но кого Вулкан и воины его внутреннего круга обрушили всю тяжесть своего гнева, — тоже захватило взрывом. Один, уже приходящий в себя после удара, двинулся наперерез Леодракку и Нумеону, но Погребальный капитан зарубил его глефой прежде, чем тот успел открыть огонь.

Какой-то воин, один из пирокластов К'госи, попытался схватить Нумеона за ногу. Когда тот перевел взгляд вниз, собираясь помочь, воин уже сгорел изнутри. Из открытого в беззвучном крике рта исходила струйка дыма, и Нумеон опять отвел глаза.

— Мы должны перегруппироваться, вернуться… — говорил Леодракк.

— Некуда возвращаться, брат.

— А он… — Леодракк схватил Нумеона за плечо, умоляюще глядя на него. — А он?..

Нумеон посмотрел вниз, где орудия Железных Воинов расшвыривали в стороны остатки его когда-то великого легиона.

— Я не знаю, — тихо ответил он.

Они побрели, опираясь друг на друга: почти не видящие, не знающие, куда идти и что случилось с Вулканом. А бомбы продолжали падать, и дым, пропитанный запахом крови, черный и удушливый, заволакивал воздух. Вокс-решетка респиратора у Леодракка была повреждена, и он дышал с трудом. Проблем добавлял осколок шрапнели, пронзивший легкое и до сих пор торчавший из груди.

Вокс в ухе Нумеона затрещал. Он так удивился тому, что тот вдруг заработал, что едва не споткнулся. Канал принадлежал Восемнадцатому легиону.

— Это Погребальный капитан Нумеон. Мы отступаем по всему фронту. Повторяю, всем отступить к месту высадки и обеспечить возможность отлета с планеты.

Он хотел повернуть назад, броситься на поиски Вулкана, но покинуть бойню в низине было невозможно. Сердцем Нумеона должен был командовать прагматизм, а не эмоции. Таким его выковал примарх уроками и собственным примером, и он оправдает эти усилия.

— Погребальный брат…

Нумеон тут же узнал голос на другом конце вокс-канала. Он покосился на Леодракка, но воин спускался по холму к месту высадки и не заметил, что с Нумеоном кто-то связался.

Это был Скатар'вар.

— Леодракк с тобой?

— Да. Где ты? — спросил Нумеон.

— Не знаю. Я слышу крики. Брат, я потерял оружие.

Ужасная догадка зародилась у Нумеона, когда он остановился, чтобы прикончить лежащего Железного Воина, лишившегося половины груди, но все равно пытавшегося подняться.

— Что ты видишь, брат? — спросил он, опуская глефу и поворачивая рукоять, чтобы гарантированно убить врага.

— Вокруг темно.

Скатар'вар ослеп. Нумеон окинул поле взглядом, но ничего не обнаружил. Невозможно было определить, где он и достаточно ли близко, чтобы помочь. Остатки других рот пробивали себе путь вниз по гряде: Саламандры отступали к месту высадки, обеспечивая друг другу огневое прикрытие. Нумеон махнул им рукой, не прекращая искать своего Погребального брата.

— Скатар'вар, дай сигнал. Мы заберем тебя.

— Нет, капитан. Со мной покончено. Вытащи Леодракка отсюда, спаси моего брата.

— У нас еще есть шанс добраться до тебя. — Нумеон оглядывал поле боя, пытаясь найти хоть какой-нибудь след, но его не было.

Смерть наполняла воздух зловонным дымом, поднимавшимся от бесчисленных костров. Где-то там, во мгле, командир Кризан выполз из горящей башни своего танка. Он тоже горел. Саламандры рождались в огне, а теперь Кризан в нем умрет. Топливные баки взорвались, едва Кризан выпал из башни, и он покатился по корпусу вниз, через огонь, за поле зрения. Его когда-то великая танковая рота разделила судьбу командира, превратившись в почеревшие от огня остовы.

— Ты ранен, брат? — спросил Нумеон с усиливающимся отчаянием. — Можешь встать?

— На мне мертвые, Артелл. Их тела на меня давят.

Из угольно-черного тумана вышел Железный Воин, потерявший шлем и часть правой руки. Он поднял болтер, собираясь выстрелить, но Нумеон стремительным ударом выпустил предателю кишки, оборвав его атаку и его жизнь.

— Мне нужно больше деталей, Скат. Мертвые повсюду.

Он словно смотрел на море из трупов.

— Для меня все кончено. Вытащи Леодракка отсюда.

— Скат, тебе надо…

— Нет, Артелл. Отпусти. Выберись из этого ада и отомсти за меня!

Все было бесполезно. На холме появлялось все больше отступавших воинов, и то и дело вспыхивали схватки между выжившими с обеих сторон.

— Кто-нибудь придет, унесет тебя на корабль, — сказал Нумеон, но слова казались пустыми даже ему самому.

— Если это случится, я надеюсь, что мы встретимся снова.

Вокс-канал закрылся, и попытки Нумеона повторно установить связь ни к чему не привели.

Чем ниже они спускались, тем гуще становился дым, собираясь в сплошное облако на дне долины, где осаждаемые со всех сторон корабли пытались подняться в небо. Два из них, стремившиеся взлететь поскорее, столкнулись друг с другом и рухнули, объятые огнем. Другой успешно стартовал и уже приближался к верхним слоям атмосферы, когда попал под обстрел из пушек и распался на две части, по отдельности упавшие на землю.

Они сошли с гряды почти без происшествий, однако надеяться на спасение еще было рано.

Добравшись с Леодракком до места высадки, Нумеон обнаружил, что видимость стоит почти нулевая. Чернота была непроницаемой, словно воздух пропитался смолой. От автосенсорных систем было мало толку, однако Нумеону удалось разглядеть корабль. Леодракк содрогался от тошноты в зловонном дыме, столь густом, что простого смертного уже убил бы. Он держался за левое плечо капитана, положившись на него в выборе дороги.

Однако Нумеону тоже приходилось тяжело. Корабль находился на расстоянии вытянутой руки, но из-за окутывавшего их чада нельзя было ни найти вход, ни даже определить, опущен ли штурмовой трап. Через помятый корпус чувствовалась дрожь двигателя. Нужно было немедленно садиться на корабль, или же им придется искать другой.

Но вокруг бушевал ад, и другого корабля уже не будет. Теперь они улетят или погибнут.

Нумеон обещал себе, что если их ждет второй вариант, он умрет сражаясь. Он уже бы это сделал, не будь рядом Леодракка.

Из темноты к ним протянулась рука, и они вдвоем забрались на борт переполненной «Грозовой птицы». Внутри оказалось темно: дым наполнял и отсек, а внутреннее освещение не работало. Нумеон тяжело опустился на пол и перекатился на спину. Глаз горел так, словно в него воткнули нож и повернули клинок. Его повреждения оказались куда тяжелее, чем он полагал: во время спуска он, прикрывая Погребального брата, не раз был ранен. Леодракк стоял на коленях, выкашливая из легких зловонный дым.

Штурмовой трап корабля поднимался. Отсек трясло от вибраций резко запущенного двигателя, пытавшегося оторвать транспортник от земли. А потом они оказались в воздухе, и ускорители заработали на полную мощность, выводя корабль на первую космическую. Рампа закрылась; чернота стала абсолютной.

Повернувшись набок, Нумеон увидел полосу красного света, мерцающую в темноте.

— Не двигайся, брат, — раздался спокойный и серьезный голос.

— Апотекарий?

— Нет, — ответил голос. — Я морлок из Железных Рук. Пергеллен. Не двигайся…

А потом на него хлынуло забытье, и он погрузился во тьму.

Я назвал его Несущим рассвет по вполне определенной причине.

Имена важны для оружия — они дают смысл и содержательность предметам, иначе бы бывшими просто боевыми инструментами. Керз никогда не уделял этому вопросу много внимания. Его заботили куда менее сентиментальные и куда более кровавые вещи. Заостренная металлическая палка и идеальный меч, выкованный мастером своего дела, были для моего брата одинаково хорошо, коль скоро они одинаково убивали. Поэтому Керз совершил промах, и поэтому я сделал Несущий рассвет именно таким. Он в буквальном смысле принесет свет.

А теперь он лежал передо мной в сердце Пертурабовского лабиринта, но не к нему сейчас был прикован мой взгляд.

Оба ни были мертвы. Я знал это, едва пересек порог, но все же вид их обескровленных тел наполнил меня горечью.

— Они были мертвы еще до того, как я сюда вошел? — спросил я.

К моему удивлению, Керз ответил.

— Еще до того, как ты оказался на корабле.

Его голос звучал бестелесно, но возник он явно откуда-то из сердце лабиринта.

Разумеется, там был Неметор. Иначе и быть не могло. Он был последним сыном, которого я видел. Керз знал, что это станет для меня источником особой боли. Второй заставил меня горевать по иной причине, ибо он был частью братства, которое я всегда считал своим советом.

— Скатар'вар, — прошептал я его имя, поднимая руку, чтобы дотронуться до иссохшего тела, но остановил себя.

Отведя взгляд от мертвых сыновей, я сдержал желание немедленно снять их с цепей, на которых они висели, как куски мяса, и сосредоточил внимание на Несущем рассвет.

Молот был точно таким, каким я его помнил. Покоясь на железном постаменте, он выглядел достаточно безобидно, но без ложной скромности должен заметить, что молот был лучшим моим творением. Он наполнял сиянием это место, в сравнении казавшееся тусклым и уродливым.

Сердце Железного лабиринта являлось восьмиугольной комнатой, поддерживаемой восемью толстыми колоннами. Темный металл словно поглощал свет, впитывал в свои грани, как обсидиан. Но он был всего лишь железом — на стенах, на потолке, на полу. Тяжелое, плотное, лишенное каких-либо украшений… Точнее, я так сначала решил.

Задержав на металлу взгляд, я начал различать отчеканенные в нем линии — лица, кричащие, навеки застывшие в чистейшей агонии. Под арками, которые образовывали колонны, висели гротескные, уродливые статуи. Они были монстрами, вырванными из горячечных кошмаров безумца и воплощенными в железе. Одинаковых среди них не было. Одни имели рога, другие — крылья или копыта, перья, когти, загнутые клювы, раздутые пасти. Они вызывали омерзение и ужас, и я не мог даже представить, что побудило моего брата создать их.

Если это место было сердцем, то сердце это представляло собой почерневший от рака орган, чье медленное биение было подобно похоронному звону.

Не видя других вариантов, я подошел к постаменту и протянул руку к молоту. Меня остановил энергощит, вспыхнувший актиническим светом в ответ на мое прикосновение и заставивший меня отпрянуть.

— Ты ведь не думал, что я позволю тебе просто так подойти и взять его? — прозвенел голос Керза из ниоткуда и отовсюду одновременно, как и раньше.

Я отошел от постамента, настороженно вглядываясь в тени. Врата, через которые я вошел, между тем начали закрываться. Но я не собирался ими пользоваться. Выхода за ними не будет. Конец моим мучением можно будет положить лишь здесь, с братом.

Когда двери захлопнулись, воцарилась полная темнота. Здесь не было ни люминосфер, ни факелов, ни ламп. Я опять дотронулся до энергощита, вызвав всполох, кратко осветивший молот, но тут же угасший, как пламя задутой свечи. Всполох не дал мне толком осмотреться, но я все же повернулся, уверенный, что одна из статуй шевельнулась.

— Подобные тактики запугивания могут работать на смертных, но я примарх, Конрад, — заметил я, благодарный отцу за то, что в эти последние минуты он дал мне ясность сознания. Она понадобится мне для схватки с братом. — Достойный своего титула.

— То есть меня ты считаешь недостойным, Вулкан?

Голос раздался из-за спины, но я знал, что это обман, и устоял перед желанием обернуться.

— Неважно, что я думаю, Конрад. Или что думают остальные. Твое отражение перед тобой, брат. Разве ты сам этого не видишь?

— Не надейся спровоцировать меня, Вулкан. Мы для этого слишком далеко зашли.

— Думаешь, в темноте не будет зеркал, не будет ничего, что отразит твою ничтожность? Поэтому ты прячешься, Конрад?

Я начал поворачиваться, почувствовав, что брат близко, хотя и не зная, где именно он находится. Он был одарен, что бы я ни утверждал, пытаясь задеть его, и немало похож на Корвуса, хотя методы его значительно отличались от тех, что использовал Повелитель Воронов.

— Ищешь меня, Вулкан? Хочешь попробовать снова, как тогда, на Хараатане?

— Зачем мне этого хотеть? Ты ниже меня, Конрад. Во всем. И всегда был. У Владыки страха нет земель и подданных — лишь трупы, что он оставляет после себя. Твоя власть — ничто, ты — ничто.

— Я Ночной Призрак!

И наконец Керз подчинился своей самоуничижительной ненависти, своему патологическому нигилизму, и предстал передо мной.

К'госи был мертв. Последний выстрел пробил его пластрон и взорвал большую часть торса.

— Брат… — прорычал Леодракк, отстреливаясь сквозь тьму и собравшийся оружейный дым. — Вулкан жив! — заревел он, пытаясь перекричать грохот автоматических орудий. Остатки его роты оказались пригвождены к месту. Опаляющие взрывы гремели над головой, осыпая спрятавшихся воинов искрами и шрапнелью от медленно разрушавшегося укрытия.

Подземный тоннель позволил им миновать внешние ворота и первую линию патрульных. Космопорт состоял из трех концентрических кругов, в центре которых располагалась взлетная площадка. Весь транспорт на периферии космопорта вывели из строя, оставив целым только тот, что стоял в середине.

Увы, оказалось, что эту территорию охраняли наиболее тщательно, а подземный тоннель был уловкой, призванной заманить расколотую роту вглубь. Три шаттла и собственные корабли Несущих Слово стояли, готовые к вылету, в нескольких сотнях метров.

Леодракк не собирался сдаваться, но все же понимал, что до кораблей им не добраться. Его ретинальный дисплей показывал, что на ногах оставалось только шестеро легионеров. Остальные были неспособны сражаться или мертвы.

Выстрелив навскидку, он рявкнул в вокс:

— Икрад, выведи своих людей вперед. Остальным — прикрывать их!

Три Саламандра двинулись по коридору с подвесными лесами под потолком, который вел к взлетной площадке. Г'оррн упал, не добравшись до очередного укрытия — алькова с контрфорсами, где едва поместились Икрад и Б'тарро.

Даже автосенсорные системы не помогали определить, сколько врагов им противостояло. В промежутках между очередями Леодракк пытался сосчитать силуэты в силовой броне, перекрывавшие выход из коридора, но с каждым разом их становилось все больше.

Несущие Слово не сдавали позиций, явно вознамерившись не пускать Саламандр к кораблям. Леодракк показался из укрытия, чтобы еще раз оценить обстановку. Снаряд пролетел мимо его головы с воем, болезненно отдавшимся в шлеме из-за чувствительных автосенсоров. По едва функционирующему ретинальному экрану побежали предупреждающие символы. Смерть миновала, оставив его голову на плечах. Пока.

Сквозь помехи вокса пробился голос Икрада:

— Я не вижу клирика.

— А я вообще почти ничего не вижу, — выругался Хур'вак.

— Неважно, — ответил Леодракк. — Отвлеките на себя все их внимание. Задержите их здесь.

— С этим могут быть проблемы, брат, — заметил Кронор, показав за спину, где, судя по шуму, уже занимала позиции вторая группа Несущих Слово.

Закрытое шлемом лицо Леодракка растянулось в улыбке. У него заканчивались боеприпасы. У его братьев, должно быть, тоже. Болтерный огонь теперь шел с противоположного конца коридора плотным потоком, время от времени перемежающимся волкитными вспышками. Он откалывал куски от железных подпорок и колонн, за которыми укрывались Саламандры. Скоро он ударит в них самих с обеих сторон, и все закончится.

Прошептав молитву за Скатар'вара, Леодракк обратился к тому, что оставалось от его людей.

— Как Саламандры встречают своих врагов? — спросил он.

— Лицом к лицу, — хором ответили они.

— И клинком к клинку, — закончил Леодракк, обнажая меч. Он взревел и поднялся. Остальные присоединились к нему в его крике — полные решимости умереть с оружием в руках и ранами спереди. Их ждал славный, хотя и короткий, бой.

— Вулкан жив!

Огонь. Огонь без конца.

Меня пробудил жар и вонь собственной обугливающейся плоти. Тело мое было охвачено огнем. Не было нужды смотреть на себя, чтобы знать это: об этом кричал каждый нерв.

Я падал.

Я решил было, что попал в очередную смертельную ловушку брата — в какой-то огненный колодец.

Но падение было слишком долгим и слишком невесомым.

Я открыл глаза и в те несколько секунд, что были у меня до того, как стекловидная жидкость вскипела прямо в глазницах и испарилась, сквозь ослепительное марево успел разглядеть гигантскую сферу.

Этот мир был серым, почти бесцветным, и затянутым белыми облаками. Я находился высоко над ним и падал в верхние слои атмосферы без защиты корабля или хотя бы доспехов.

Кожа сгорала. Затем мышцы.

Я запрокинул голову, беззвучно крича от не поддающейся измерению боли.

Звезды и туманности пробегали передо мной, но я их уже не видел.

Пока разум боролся, отказываясь принять то, что говорило ему тело, я смотрел, как гибну, словно со стороны.

Как Вулкана пожирает пламя…

…как его кожа сморщивается, словно пергамент, как шипит подкожный жир…

…как его плоть отделяется и рассыпается на части.

Как от Вулкана остаются только почерневшие кости.

Как его полуразрушенный скелет входит в верхние слои атмосферы, и теперь, наконец…