— Не смотри наверх, — сказала она ему.
В наше время все так говорили. Эти слова проходили по грани между безумием и искренностью, слишком новые, чтобы стать традицией, слишком безумные, чтобы стать законом. И все же…
— Ты слышишь меня? — Ее слова искажались решеткой вокалайзера шлема, даже когда она рычала ему в ухо. — Не смей. Смотреть. Наверх. Предупреждаю один раз.
— Всего одно предупреждение? — сказал он, оглядываясь на нее через плечо.
Каннер не мог видеть ее лица; шлем лишил его всякой надежды на это. Он видел свое отражение в серебряных линзах поверх ее глаз, когда ее лицевая панель кивнула.
— Тогда почему, — спросил Каннер у этих холодных глазных линз, — ты только что дважды предупредила меня?
Он одарил ее своей лучшей улыбкой, которая представляла собой грязный полумесяц обесцвеченных зубов. Она ответила на его вопрос — а может быть, на ухмыляющуюся щель на его грязном лице — толчком в спину, заставляя его идти дальше. Магнитные наручники на его запястьях звенели в такт тюремной гармонии.
— Я бы могла пристрелить тебя здесь, — сказала она. — Думаешь, кто-нибудь по тебе будет скучать?
Каннер притворно вздохнул.
— Вот тебе и имперское правосудие, а?
Она снова толкнула его вперед. На этот раз он споткнулся и приложился лицом об стену, тяжело ударившись щекой о холодное железо сводчатого туннеля.
— Эй, больно, — сказал он сквозь разбитые губы.
— Бедняжка, — ответила блюстительница. Он услышал улыбку в ее трескучем голосе. Это была довольно неприятная улыбка. — Хоть по мне и не видно, но мне жаль тебя, Каннер. Правда, очень жаль.
Рядом были и другие люди. Бандиты, подонки, рабочие, ничтожества. Они смотрели, шептались и оставили его на произвол судьбы. Их бестолковая болтовня растворилась в потоке бессловесности. Каннер вдыхал дымные выхлопы близстоящего грузовика, в то время как вокс отряда силовиков щелкал, переливаясь стаккато и треском других голосов. Его магнитные наручники мягко звенели металлической мелодией, высокие частоты которой перекрывали пронизанные помехами звуки. Двигатель грузовика гудел, его рычащий глубокий бас дополнял отрывистые голоса.
Все эти звуки проходили прямо через него. Он почувствовал, как волосы начинают электризоваться. Кончики пальцев начало пощипывать.
— Ничего подобного, ведьмак, — пробурчала блюстительница.
— Я ничего не делал.
— Ты что-то бормотал. Напевал.
— Я сказала прекратить это, — огрызнулась она. Блюстительница схватила его за волосы и с силой откинула его голову назад, во второй раз впечатав его лицо в стену. Теперь сильнее. — Слушай меня, урод. Если я увижу, что ты теряешь контроль, все закончится пулей из дробовика в затылок.
Он медленно дышал, не обращая внимания на музыку обыденности вокруг, заставляя свое сердце замедлиться.
— А как же мой суд? — пробормотал он в холодный металл стены.
— Судья, присяжные… — ответила блюстительница, упираясь дулом своего дробовика ему в затылок, — …и палач. — Слова прозвучали как заученные, отработанные и уже испытанные.
— Офицер… — начал говорить он.
— Хватит, ведьмак. Помни, когда мы будем пересекать жилые башни — не смотри наверх.
— Это мое третье предупреждение, — сказал Каннер с измученной улыбкой. — Ты сказала, что у меня будет только одно.
Она ловко шагнула назад и впечатала приклад своего дробовика ему в голову. Он почувствовал глухой удар приклада о затылок и еще сильнее ощутил его, когда его лицо отскочило от стены. Боль была огненно-яркой и тошнотворно резкой, и его ухмыляющиеся обещания сохранить достоинство улетучились в этот момент животного инстинкта.
Вместо этого он попытался говорить правду, поскольку дерзкое сопротивление не принесло ему ничего, кроме крови, вытекающей изо рта потоками горячей слизи.
— Я всего лишь рассказчик, — заверил он силовика. — Я раскладываю императорское таро. Я читаю предсказания. Я не сделал ничего плохого.
В ответ она подняла его на ноги — « — и поволокла по дорожке. Толпа рассеялась, когда он зашагал под дулом оружия. К первым конвоирам присоединились еще несколько силовиков. Они подхватили его с той же нежностью.
Впереди был надземный переход между зданиями, где они ненадолго окажутся под открытым небом. На соседних опорах зеленели предупреждения о ветре: безопасно, безопасно, безопасно. Маршрутные ворота были открыты. Пешеходное движение было оживленным, хотя оно постепенно распадалось на части из-за присутствия отряда силовиков, тащивших своего нового заключенного сквозь толпы пассажиров. По очевидным причинам никто не хотел находиться рядом с Каннером.
— Что, по-вашему, я сделал? — спросил он своих тюремщиков в какой-то момент. — Я , — добавил он. — Прошел испытания и получил разрешение. Мои способности не опасны.
Первая блюстительница заговорила, ее голос был низким и утомленным от недоверия. В его возражениях не было ничего такого, чего бы она не слышала много раз раньше.
— Если ты не сделал ничего плохого, почему ты весь в крови убитого тобой человека?
Каннер посмотрел вниз. Он никого не убивал. Кровь на его одежде была…
— Я… я не… я не помню…
Ветер был не более чем дуновением, нагретым сезонной жарой, и он слегка трепал его волосы, когда он шел по мосту. Следующая башня находилась в пятидесяти метрах. Еще один отряд силовиков ждал, следя за движением пешеходов.
— Я никого не убивал, — настаивал он, на этот раз его голос звучал скорее испуганно, чем вызывающе.
Сержант силовиков сказала… что-то, но он не услышал ответа. Не так. Он слышал, как она говорила, но ее слова были ничем, потеряли всякий смысл. Они превратились в песню из слогов, присоединившуюся к шагам окружающих, к шепоту ветра, бьющегося о его одежду и перила надземного моста, к шаркающему ритму бронежилетов силовиков, к барабанному бою его сердца и басу своего дыхания, к песне, песне, песне…
А что в этой песне? Голос, прекрасный, любящий и манящий.
Каннер поднял свое окровавленное лицо навстречу ветру. Силовики кричали, доставали оружие и делали другие вещи, безупречно вписывающиеся в музыку. Каннер не мог уследить за ними, настолько он потерялся в безмолвной Песне.
Яд пропитал небо. Он знал это. Он знал закон — не рисковать, не позволять своим глазам падать на безымянные энергии, заливавшие небеса уже более десяти лет. Но Песня угасала, и он знал — он знал — он умер бы в тот же миг, как перестал слышать ее гармонию.
Он поднял голову.
Он уставился на загрязненные звезды. На Разлом в пространстве, приносящий с собой вспышки боли, озаряющие весь мир.
В тот же миг Песня превратилась в Крик. То, что осталось от тела Каннера, разлетелось на куски под шквалом выстрелов силовиков. То, что осталось от его души, стало топливом для нечестивого рождения.
То, что осталось от силовиков, было найдено через несколько минут, и к тому времени существо, вырвавшееся из плоти псайкера и пировавшее напавшими на него людьми, уже давно исчезло.
Всего лишь один инцидент, в одном городе, на одном мире Империума-Нигилус.