I

Я не знаю имени корабля, что везет меня на войну, как и он не знает моего. Но мне достаточно комфортно. У меня есть отдельная койка, кварта воды, которой я умываюсь каждый второй день, и рацион, каждый третий день полный настоящих овощей и сала, что разбавляет питание продуктами из вторсырья. Здесь есть даже дни отдыха после работы! Раз в месяц мое отделение выделяет людей на тяговые цепи внизу и взамен получает привилегию посещать храм. Каждое мгновение я благодарю Императора за все, что мне дано.

Жизнь не всегда была столь хорошей. Улей Малсибер, где я вырос, был непростым местом. Я не знаю названия мира, в котором он находился, но это не имеет большого значения. Улей заменял целый мир, и я не верил, что однажды смогу покинуть его. Когда был объявлен набор экипажа, на планете случился голод, и желающих было много, говорят, что на пункт отбора прибыло более миллиарда человек, из которых лишь десять тысяч смогли покинуть планету. И я был одним из них.

Тогда я был еще мальчишкой, и крестовый поход, ради которого нас отобрали, мало что для меня значил. Все, что тогда для меня имело значение, это то, что я избежал голода. Но годы сделали меня мудрее. Я видел многое. «Иерихону», нашему челноку, понадобилось два года, чтобы добраться до точки сбора, и условия жизни были хуже, чем в Малсибере. Когда-то это был корабль снабжения, и в его стенах до сих пор сохранился невидимый яд. Несмотря на благодатные молитвы проповедников, все паломники облысели в первый же месяц пребывания на борту, и мы все начали болеть. Когда мы, наконец, достигли места, где собирался крестовый поход, от десяти тысяч человек осталось лишь шесть. И я снова был одним из них. И я знаю, кого за это благодарить.

В пустоте нам предстояло провести семнадцать лет. Я довольно скоро потерял счет дням, но мой старый товарищ по шпилю Изад, единственный оставшийся человек, кого я знал до паломничества, все время вел счет. Это Изад был умным. Наверное, самым умным из всех, кого я знаю. Но пользы от этого было мало — интеллект вступал в противоречие с некоторыми догмами веры. Я с такими проблемами особо не сталкивался, поэтому просто молился каждый день, усердно трудился и верил, что все это когда-нибудь закончится. Так и случилось. В один из дней среди нас появился невзрачный невысокий клерк Муниторума с серой грифельной доской, и сообщил нам, как будто это было чем-то обыденным, что крестовый поход Святой Дамианы наконец-то входит в активную фазу. Изад уверяет, что звук в пустоте не распространяется, но я знаю, что Император слышал взрыв раздавшихся аплодисментов, и полагаю, что для Него это было, как приятная музыка.

Это случилось пятьсот смен назад, и с тех пор мы живем на этом корабле, который, по мнению Изада, почти такой же большой, как Малсибер. Я не видел пустоты и звезд с тех пор, как мы поднялись на борт. Но я знаю, что они там есть. И в конце каждой смены, когда натягиваю шерстяное одеяло до самого подбородка, я представляю, как мы мчимся мимо них. Затем я засыпаю под рычание двигателей и всегда ощущаю себя счастливым. Потому что знаю, что пока я сплю, Император оберегает нас, ведя на врага, а когда я проснусь, то буду на день ближе к тому благословенному моменту, когда, наконец, смогу пожертвовать своей жизнью ради Него.

II

Я просыпаюсь рано, как будто знаю, что сегодня произойдет что-то особенное. В каюте спит еще пятьдесят девять человек, и все еще не проснулись. Во время отдыха температура падает, и их дыхание вырывается в виде небольших клубов пара, и кроме меня и корабельных вшей ничто не шевелится в столь ранний час.

Коснувшись жестяной аквилы, которая висит у меня на шее с тех пор, как я покинул Малсибер, я произношу утреннюю молитву, и благодарю Императора за покой. Затем, хотя наш проповедник Алексас и говорит, чтобы мы не отвлекали Его почем зря, я сообщаю Императору, что готов к битве. За годы ожидания я натер аквилу до блеска, но я должен запастись терпением. Так что я выуживаю эмблему святой Дамианы, которую получил каждый паломник, когда мы поднялись на борт. Святая Дамиана — покровительница стойкости и осад, и Алексас говорит, что я могу просить ее о чем угодно. Так что я прошу дать мне терпения дождаться очередной смены.

Наконец, я провожу большим пальцем по маленькой резной фигурке Деревянного Человека, которому поклонялись на моем родном мире, прежде чем к нам пришел свет Императора. Я думаю, что Император и был этим Деревянным Человеком, что Он принял такой образ, чтобы присматривать за нами, пока мы блуждали в темноте. Но я вынужден прятать эту фигурку, потому что здесь много людей с других миров, и я не хочу, чтобы они подумали, что я еретик. Веру в старых богов лучше держать в секрете, поэтому обычно я вообще ничего не прошу у Деревянного Человека. Но сегодня я прошу у него, чтобы корабль летел быстрее.

Как только я это делаю, включается сирена, хотя еще целых полчаса до того, как она должна была сработать, и Алексас появляется в дверях каюты. В его глазах горит огонь, которого я раньше не видел. Он кричит, чтобы мы вставали, и когда паломники откидывают одеяла, каюта наполняется запахом пота и спертого воздуха. У людей нет времени, чтобы собрать свои личные вещи. Но мне снова повезло, потому что все, что у меня есть, это три кулона на шее, и я благодарю Императора за всех тех воров, что обкрадывали меня все эти годы, так как сегодня я первым оказываюсь у двери.

Следующим подходит Изад, неуверенно спрашивая проповедника, что происходит, но Алексас ничего не отвечает — он просто странно улыбается и жестом приказывает нам следовать за ним. По всему коридору установлены вокс-извещатели, откуда раздаются отрывистые команды, и из каждой каюты доносится шлепанье ног по металлу, когда паломники откликаются на зов. К тому времени, как мы добираемся до погрузочной станции, нас должно быть тысяча или больше.

Мы грузимся в закопченные старые вагоны, как делали это каждый день. Но на этот раз мы мчимся в ином направлении, через холодные внутренности корабля к месту, которое никогда не видели. Путешествие занимает четверть оборота стрелки, и когда мы прибываем, проповедник Алексас обращается к нам, сообщая, что наше терпение наконец-то вознаграждено. Но я не могу найти слов, потому что всем моим вниманием завладела Сестра, что стоит на платформе.

III

Она самая прекрасная и в то же время самая пугающая из всего, что я когда-либо видел. Она примерно на голову выше любого из нас, но в своих ярко-красных доспехах она кажется чем-то большим, чем простой человек, чем-то, что не должно существовать в этом мире. Ее не скрытая респиратором кожа темная и гладкая, и даже извивающийся, пересекающий один глаз шрам, не портит ее прекрасный облик. А потом мой взгляд падает на ее здоровый глаз, и я понимаю, что она смотрит именно на меня.

Я замираю в панике, но толпа подталкивает меня вперед, и я прихожу в себя. Я изо всех сил вытягиваю голову, чтобы еще раз взглянуть на нее. Но Изад хватает меня за тунику и тянет вперед, и все, что остается от Сестры, это слабый запах прометия и полированного благословенными маслами керамита. Но когда перед нами открывается переборка, я забываю обо всем.

Помещение такое большое, что сначала я думаю, что мы, должно быть, случайно вышли в пустоту. Стены комнаты так высоки, что вместо потолка мы видим некое подобие неба с облаками. Я вижу, как несущие курильницы сервочерепа прорезают в них небольшие каналы, наполняя помещение сладкими благовониями. Затем я осматриваюсь и вижу других паломников. Нас должно быть миллионы, с один бог знает скольких миров. Но у всех до единого на одежде виднеется одна и та же черная аквила. Я смотрю на эту массу верующих и удивляюсь, как что-то вообще может устоять против нас.

Благоговейный шепот проносится над паломниками, напоминая шипение кислотного дождя за окнами моего старого дома, и Изад указывает мне, куда надо смотреть. Над толпой возвышается золотая кафедра, и там в окружении двух Сестер стоит мужчина, который явно был бы еще выше их, если бы не сгорбился под тяжестью гигантской металлической шляпы. Митра1 — вот что это такое. И поэтому он должно быть… Понтифик Астрой! У Алексаса наворачиваются слезы. И при виде этого зрелища, я, как и любой другой паломник на этой похожей на пещеру палубе, подношу к губам свою аквилу.

Понтифик что-то говорит в микрофон, но голос слишком хриплый и тихий, что не позволяет, как следует расслышать его. Даже Алексас, который обычно слышит, как кто-то жует украденный батон за переборкой каюты, не может разобрать его слов. Но затем стоящие ближе к кафедре начинают повторять его слова, и я узнаю их, поскольку они в биении моего сердца — это догматы веры, звучащие на низком готике, чтобы все присутствующие могли понять их. Когда слова достигают того места, где стоим мы, он вещает о принципах осмотрительности и выражению отвращения к инопланетянам! Общий рев настолько громкий, что я не слышу собственного крика. Это заставляет мое сердце биться чаще, поскольку я знаю, что тот самый день, наконец, настал.

И как только я об этом подумал, большая часть стены позади понтифика просто исчезает, и мы видим звезды и тьму. Многие паломники кричат от страха, так как думают, что нас подбили. Но большинство полагается на свою веру! Это технология, позволяющая нам смотреть на космос за стальными бортами корабля. Я начинаю задаваться вопросом, на что именно нам следует смотреть, и в этот момент звезды начинают двигаться.

IV

Но это не звезды. Это огни другого корабля. Он должен быть в два раза больше Малсибера. Насколько я могу предположить, он может быть в сто раз крупнее — он настолько огромен, что это просто не укладывается в моей голове. Затем я вижу вокруг него другие корабли, маленькие, как игрушечные на его фоне, и у меня кружится голова. Если бы я не был так уверен в его существовании, вид столь огромной машины напугала бы меня до полусмерти.

Корабли продолжают проплывать мимо нас. Изад считает, что мы полетим вместе с ними. Вскоре в поле зрения появляется что-то настолько яркое, что больно смотреть, и я прищуриваюсь, стараясь разглядеть, что это такое. В этот момент раздается сигнал, и паломники падают на колени. Я благодарен твердой руке Алексаса, которая тянет меня вниз, потому что опасно, оказаться единственным человеком, который не встанет на колени.

Как только я опускаюсь, свет уже не слепит меня, но мне все равно трудно поверить в то, что я вижу. Это аквила, установленная прямо на носу корабля, и каждая из ее голов, должно быть, больше жилого блока. Я не могу прочитать надпись на белой пластине внизу, но вижу расставленные по всему носу золотые фигуры святых. И возглавляет их, такая высокая, что может перешагнуть через гору одним шагом, святая Дамиана.

Это священный корабль, «Полифем», который Алексас так давно мечтал увидеть. А это значит, что внутри аквилы находятся кости самой Дамианы! Затем я опускаю взгляд, опасаясь, что яркий свет может выжечь мне сетчатку глаз, и благодарю Императора за то, что я дожил до встречи с этим чудом.

Тут сверху раздается новый голос, гораздо громче, чем у понтифика. И как только он прозвучал, сам понтифик опускается на колени. Это властный и глубокий голос древнего, и хотя он принадлежит человеку, я не могу отделаться от ощущения, что это глас самого «Полифема», достигающий нас через космическую тьму.

Голос вещает на высоком готике, которого я не знаю, но Изаду он знаком. Во всяком случае, некоторые слова. Он знал его не лучше, чем все мы, но, покидая дом, взял с собой проигрыватель, в котором была кассета с записанными рассказами о житие святых. Он слушал эту кассету так часто, что теперь на записи появились шумы, но, судя по выражению шока на его лице, кажется, что сейчас он ощутил все то, что кассета была не в силах передать.

Пересказывая мне все, что смог понять, Изад мертвенно бледнеет. Но для меня эти слова, как божественный нектар. Пока мы трудились, молились и ждали, многие корабли крестового похода прокладывали свой путь через империи ксеносов! И теперь сердце их гнилого царства находится всего в одном варп-прыжке от нас, в ожидании карающего удара меча Императора. Но на острие клинка будет не Министорум, Астра Милитарум, Сороритас или даже легендарные Астартес. Это будем мы.

V

Зал, где мы слушали понтифика, был самым большим помещением, в котором я когда-либо был. Но тогда я еще не видел главный ангар. Кажется, что он бесконечен, а транспортники, выстроившиеся в две линии вдоль палубы, просто становятся точками вдалеке. Их двигатели работают, они завывают, словно поют свой собственный яростный гимн, и каждые несколько секунд один из них подлетает к неимоверно высокой арке на краю палубы, стремясь присоединиться к битве.

Гудящий медленно пульсирующий звук опускается откуда-то сверху, и он такой глубокий, что у меня чешутся уши, а сердце начинает биться в такт пульсации. Над нами пролетает тень, и я поднимаю голову, чтобы увидеть проносящуюся сплошную плиту из зеленого металла, сплошь покрытую священными символами. Это, конечно, очередной транспортник, но он колоссальный: достаточно большой, чтобы вместить тысячи солдат, и, может быть, даже танки. И это все находилось внутри корабля.

Впереди стоит группа солдат и человек с лицом, словно собранным из лоскутов кожи. Он что-то ревет в громкоговоритель, стараясь перекричать шум двигателей транспортников. Их окружает беспокойная толпа паломников, человек в пятьдесят, и сначала мне кажется, что он произносит какую-то воодушевляющую речь, пока не замечаю, как стоящие позади него солдаты вытаскивают лазганы из металлических ящиков. Каждый лазган мгновенно исчезает среди моря протянутых рук, и прежде чем мы успеваем подойти ближе, оружие заканчивается, и теперь они раздают дополнительные обоймы. Лицо Изада белое, как пепел, и я беспокоюсь за его душевное здоровье. Когда свисток Алексаса пронзает рев моторов, чтобы поторопить нас к нашему транспорту, я делаю все возможное, чтобы вывести Изада из его постыдного состояния. — Важную роль играет не само оружие, — напоминаю я ему, размахивая своими оберегами на трех засаленных ремешках, — а наша твердая вера. У нас уже есть все необходимое.

Затем нас загоняют по трапу в штурмовой катер, идущие позади меня паломники, спеша попасть на борт, начинают толкаться, и я чуть не падаю. Пока я восстанавливал равновесие, я потерял Изада, и затем меня буквально внесли в трюм, пока не придавили к внутренней стенке корпуса. Но даже тут Император оказал мне благосклонность. Рядом с моим лицом оказывается крошечный наполовину забитый грязью иллюминатор, но все еще позволяющий видеть происходящее снаружи. И через него, после того, как транспорт, наконец, с грохотом вылетел из ангара, я вижу… путь к нашей славе. Наконец, мы прибыли на войну. Транспортники заполняют все небо, когда вся мощь крестового похода обрушивается на врага. Ярость и масштабы выходят за рамки моего сознания, и я ощущаю зарождающийся страх, который изгоняю, вспомнив слова древней литании: «Не ищи понимания, где достаточно благоговения».

Наш транспорт вздрагивает так сильно и столь внезапно, что моя голова бьется о иллюминатор, одновременно с этим гаснут все огни. Во всполохах орудийного огня все, что я могу видеть, это глаза моих товарищей-пилигримов, которые расширяются от страха, когда наш челнок резко падает и закладывает крутой разворот. Некоторых тошнит, и кислый запах рвоты наполняет душный трюм. Но я сжимаю свои обереги, и меня наполняет спокойствие, и рвотные позывы отступают. «Я не погибну здесь», — повторяю я себе. — «Мне еще рано умирать. Моя смерть не будет бесцельной».

«Я умру там», — думаю я, когда челнок наклоняется, и я вижу желтые всполохи, очерчивающие кривую линию фронта. — «И я умру, прославляя Императора».

VI

Пока мы падаем, я вижу десятки транспортников, летящих впереди нас, и чувствую стыд за эгоистичные мысли о том, что они прольют кровь ксеносов раньше меня. Но затем какая-то стремительная тень проносится между ними, вспыхивает зеленый свет, и транспортники просто исчезают. Вместо них остаются лишь пылинки.

Но это не то, что я думаю, они просто слишком далеко. И когда мы спускаемся ниже, к обломкам, и что-то начинает биться об корпус, я догадываюсь, что это тела погибших. И словно подтверждая мои мысли, в иллюминатор врезается что-то мягкое и забрызгивает его красной кашицей, которая тут же застывает. Скомканный окровавленный клочок грубой ткани несет символ аквилы. После этого я не хочу смотреть в иллюминатор.

В трюме темно и воняет блевотиной, и кажется, что наше падение ускоряется. Когда огонь очищает иллюминатор от замерзшей кровавой массы, я боюсь, не сбили ли нас, пока не раскрывается правда, и это, конечно, очередное чудо! Император послал Свое очищающее пламя, чтобы напомнить о том, что я не должен бояться страданий и смерти. И оно не просто очищает корпус, оно является воплощением гнева. Я вижу бушующий огонь и через другие иллюминаторы. Пламя освещает трюм, и я знаю, что оно охватывает весь наш челнок, пока мы спускаемся с неба.

Я не могу представить тех жалких ксеносов, что ждут нас внизу. Как любой добропорядочный гражданин, я всегда избегал информации о том, что не касается человечества. Но теперь я ощущаю уверенность, что кем бы они ни были, они боятся нашего прихода.

И вот, внезапно, наше падение прекратилось. С потоком вонючей охлаждающей жидкости кормовая аппарель начинает опускаться еще до того, как мы коснемся земли. Когда мы высаживаемся на языческий мир, я ожидаю увидеть мрачный пейзаж, наполненный отвратительными, склизкими тварями. Но все, что я вижу, это свет. Сначала это тонкая золотая линия, которая становится все ярче и шире по мере того, как опускается пандус. Вскоре мне не приходится прикрыть глаза рукой.

Последний удар и дрожь палубы говорят мне, что мы приземлились, и проповедник Алексас, не колеблясь, расталкивает паломников в сторону. Выкрикивая священные лозунги, он бросается к выходу и поднимает свой стяг, чтобы возглавить нашу атаку.

Я начинаю проталкиваться вперед в тщетной надежде быть одним из первых, кто последует за ним. Но прежде чем я успеваю хоть немного пройти вперед, золотой свет сменяет зеленый. Он становится еще ярче, пока в трюм не влетает молния, которая поражает всех сразу, и, к своему стыду, я вскрикиваю от боли и крепко зажмуриваю глаза. Затем раздается низкий, глухой шипящий звук, и больше ничего.

Когда я, наконец, открываю все еще слезящиеся глаза, зеленый свет уже исчез. Но то же самое можно сказать и о проповеднике Алексасе, как и всех паломниках, что стояли у самого края пандуса и образовавшейся вместо передней части корпуса дыры, которая теперь пропускает свет. Вместо трехсот человек, теперь только пепел, который уносит горячий ветер.

VII

Если это оружие предназначено для того, чтобы заставить меня испугаться, то задумка не сработала. Остальные выжившие — их около восьмидесяти, все, как и я, оказались прижаты к краям трюма — просто стоят, как безмозглая скотина, как будто не знают, что теперь делать. Среди них Изад, и мне стыдно за него. Потому что я знаю, что надо делать и решение неимоверно простое. Нагнувшись, чтобы поднять лазган из пепла, я бросаюсь к трапу и выкрикиваю имя святой Дамианы, ощущая при этом дикий восторг и гордость.

За те девятнадцать проклятых лет, которые я провел в холодных бараках в ожидании этого дня, я, должно быть, перечитывал Имперское Кредо миллион раз. Эти мужчины тоже. Так что они могут делать все, что угодно, это их выбор. Лично я знаю, что где-то там есть инопланетяне, и я всем сердцем ненавижу их, и ринусь в бой, даже если буду один.

Когда мои ботинки касаются земли, я чувствую, как песок обжигает мою ногу там, где прохудилась подошва. Воздух такой же горячий и пахнет горелым металлом. Все в дыму, он поднимается густыми облаками от холмов и куч обломков. Он обволакивает меня, несколько смягчая слепящее солнце, но заставляя меня чуть не выкашлять легкие. Жгучие слезы текут из моих глаз, и я щурюсь от лучей яркого света, периодически пробивающих дым. Где же ксеносы? И если на то пошло, где паломники с других транспортников?

Тут я понимаю, что груды обломков — это все, что осталось от других челноков. Значит, ни один из них не оказался достойным столь великой чести в глазах Императора. Но мое терпение, мужество и вера были вознаграждены: я был верным сыном Повелителя Человечества, и Он позволил мне первым ступить на поверхность чужого мира. Я — острие Его меча.

Я развожу руки в стороны и впервые за много лет смеюсь, охваченный экстазом. Я призываю зеленый свет отправить меня к Трону, потому что он может убить меня, но не может напугать и повернуть вспять. Мне оказана большая честь. Большинство людей не смогли бы заслужить ее и за тысячу жизней, и теперь я с радостью приму смерть. Но так как она не приходит, я решаю бежать вперед, пока не найду либо ее, либо ксеносов.

Мои ноги все быстрее и быстрее шлепают по раскаленному песку, а наверху звучит оглушающий рев горнов боевых кораблей. Какой-то пилот заметил меня среди дыма и сообщил, что наземная атака началась. Я думаю, это… своего рода приветствие, и по мере того, как рев горнов распространяется по небу, еще сотня кораблей подхватывает его. Это наполняет меня ощущением легкости и силы. Потому что я начал работу по возвращению этого мира в Империум, и все человеческое воинство идет за мной, чтобы исполнить волю Императора.

VIII

Я бегу уже долго и из-за дыма практически ничего не вижу. Но в какой-то момент помимо огня горящих транспортников я замечаю зеленые искры и понимаю, что двигаются они неестественно. Зеленые искры — это… может быть, глаза? Они светятся на дискообразных серебристых конструктах с мерцающими конечностями, которые жужжа и шипя, проносятся мимо меня. Они чем-то напоминают мне корабельных вшей.

Так вот с чем мы столкнулись — с металлическими насекомыми? Я практически разочарован. Прежде чем бежать дальше, я пробую выстрелить в них из своего лазгана. Я никогда раньше не стрелял из лазгана, и мне нужно некоторое время, чтобы найти курок. Однако когда я дергаю его, он тихо щелкает, и кончик ствола лишь слегка вспыхивает и тут же гаснет. Осматривая оружие, я нахожу сбоку ползунок, похоже, он служит для изменения мощности винтовки. Чтобы успокоить машинный дух оружия, я бормочу единственную известную мне молитву и толкаю ползунок до упора вперед.

И это помогает! При следующем нажатии на спусковой крючок лазган испускает обжигающий луч праведно-синего цвета, и хотя я не попадаю в рой жуков, все же приятно, наконец, обзавестись оружием. Я прицеливаюсь более тщательно, и знаю, что на этот раз Император будет направлять меня. Но когда я нажимаю на спусковой крючок, происходит мощный выброс пара, а рукоять раскаляется докрасна. В шоке от неожиданности, я роняю его, и, едва коснувшись земли, обойма взрывается, забрызгивая мою ногу крупинками расплавленного пластека. Я понимаю, что Император напоминает мне то, что я сказал Изаду в ангаре — что мне не нужно оружие — и я благодарен полученному уроку, который лишь немного обжег мне руку. Потом за моей спиной раздается крик.

Железные насекомые атакуют выживших пилигримов, которые, наконец, собрались вместе и решаются выступить вперед. Несмотря на дым, я вижу зеленые огоньки, облепляющие их гроздьями, и каждый человек умирает ужасной смертью. Я вижу, как один из них падает на колени, и с потрясенным видом хватает воздух, когда серебряное тело вонзается ему прямо в грудь. Проповедник Министорума поворачивается к бойцам, чтобы произнести ободряющую проповедь, но замолкает на полуслове, когда в его лицо впиваются бритвенно-острые конечности. Он пытается оторвать насекомое, но его туника быстро пропитывается кровью, а тело обмякает.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть эту бойню. Не потому, что от увиденного меня тошнит, а потому, что у меня есть более важная цель. Императору нужно, чтобы мы вернули этот мир Ему, и какую бы роль Он не отвел мне, я должен быть непреклонен в исполнении Его воли. Я бросаюсь в дым.

IX

Я ловлю себя на том, что спускаюсь в глубокую воронку в песке с чем-то вроде черного каменного столба посередине. Но когда я достигаю его и опираюсь на камень, чтобы отдышаться, я ощущаю вибрацию и понимаю, что у камней не бывает двигателей, а у этой штуки явно есть. Похоже, это космический корабль ксеносов. Я с отвращением отскакиваю прочь и выискиваю способ попасть внутрь.

Из тумана за моей спиной доносится хриплый крик, и Изад, шатаясь, спускается в кратер, его туника пропитана кровью. Позади него около дюжины таких же раненых паломников. В промежутках между приступами кашля он умоляет меня подождать. Он говорит, что я лишь напрасно погибну, но если подождать всего минуту, весь молот крестового похода ударит вместе со мной.

По мере того, как нас окутывает все больше отвратительного химического дыма, он заходится в непрерывном кашле, поэтому молча указывает на небо за нашей спиной, чтобы подчеркнуть свои слова. Среди столбов дыма я вижу очертания одного из массивных посадочных модулей Астра Милитарум, дрейфующего в нашем направлении, словно железное облако, которое приближается, чтобы высадить тысячи тонн людей и техники.

Вид посадочного модуля наполняет меня радостью, но не колеблет мою решимость. Каким бы слабым я ни был, я такое же орудие Императора, как и колонна могучих боевых танков. До сих пор он сохранял мне жизнь, и поэтому я верю, что Он намеревается использовать меня и дальше — остановиться и ждать, пока другие вступят в бой вместо меня, означало бы игнорировать Его божественный замысел. Поэтому я качаю головой, прощаюсь с Изадом и снова крадусь в сторону врага.

Пока я карабкаюсь по горячему песку, мой друг умоляет меня остаться, но затем его голос тонет в тревожных криках других паломников. Я оглядываюсь назад и вижу, что они в ужасе и указывают на борт корабля ксеносов. Что бы они ни увидели, это скрыто от моих глаз, но я вижу, как их лица освещает зеленое свечение, и понимаю, что Император не одобряет их решение остаться. Когда я отворачиваюсь, я слышу лязг, словно железо скребет по камню, а затем над моей головой пролетает стремительный луч зеленого света. Я больше не слышу голосов.

Я знаю, что приближаюсь к тому месту, где мне нужно быть. И чтобы подстегнуть меня, Император посылает порыв ветра, который на мгновение разгоняет облака дыма. Завеса расходится, и я вижу возвышающуюся черную скалу впереди. Она мерцает богохульным зеленым светом. Без сомнения передо мной замок короля ксеносов. И хотя я не расположен восхищаться чужацкой постройкой, но не могу не отметить, как он огромен. Его стены, наверное, достаточно толстые и потребуется триллион лазерных выстрелов, чтобы пробить их. А у меня сейчас даже лазгана нет. Но Император дал мне кулаки, и, если понадобится, я использую их.

Я бросаюсь к черной твердыне. Даже когда ветер усиливается и сдувает остатки дыма, открывая линию сгорбленных скелетоподобных мерзостей, ожидающих меня в мертвой тишине, я только ускоряю бег.

X

Несмотря на горький привкус пыли и дыма во рту, я бегу на вражескую армию все быстрее и быстрее, как будто у меня открылось второе дыхание. Теперь я вижу, что их сотни, они выстроились в три ряда вдоль всего видимого участка стены. Я смотрю в безжизненные зеленые глаза, мысленно вызывая их открыть по мне огонь. Но хотя они держат свое ужасное оружие наготове, никто не стреляет. Они словно смотрят на меня, но будто вообще не замечают даже, когда я подхожу к ним. Или все может быть еще хуже — они просто не считают, что я достоин их внимания.

Праведный гнев, который скопился во мне за двадцать лет, проведенных среди вшей и переработанной еды, переполняет меня, пока мне не начинает казаться, что сама земля вибрирует под моими ногами. Приближаясь к ксеносам, я пытаюсь вспомнить боевой клич, но мой разум пуст. Все, что я могу вспомнить, — это «Примархиада» — простая детская литания Малсибера о достоинствах девяти древних героев, но я хватаюсь за ее слова и пою в такт своим шагам.

— Умный Коракс, хитрый Хан,

— Смелый Манус, милый Сан2;

— Могучий Русс и безжалостный Лев,

— Дорн наш защитник,

— Вулкан — наша честь;

— Жиллиман — мудрый правитель и воля.

Больше я ничего не знаю об этих великих людях, кроме того, что они были дороги Отцу Человечества. Я даже не знаю точно, были они святыми или нет, но я молюсь, чтобы они передали мне частичку своего духа. Дрожь земли стала еще более ощутимой, и на мгновение я задаюсь вопросом, может, это поступь примархов — великих героев прошлого, что бегут на врагов вместе со мной.

Но, несмотря на мои ограниченные знания о них, я уверен, что примархи не издавали громких, яростных, свистящих звуков, когда спускались с неба. А вот артиллерийские снаряды еще как.

Дрожь земли, должно быть, была следствием стрельбы огромных орудий Астра Милитарум. Все мои молитвы превратились в падающий с небес поток стали и огня. Первый врезается в стену. Следующий разбивается о какой-то невидимый щит. Но затем три одновременно приземляются среди ксеносов, и целые участки их строя просто исчезают в бушующем огне. Взрывы вздымают фонтаны песка, но существа все также неподвижны и безучастны, как будто их абсолютно не волнует все это разрушение.

Но это были всего лишь пристрелочные выстрелы. А теперь все небо заполнено воющими снарядами, и...

Слева от меня раздается неимоверно громкий рев, он оглушает. Затем я вижу, как сбоку от меня вздыбился песок. Потом то же самое происходит подо мной, и неведомая сила подбрасывает меня вверх. Под собой я вижу облако дыма и мерзкое зеленое свечение.

Затем я проваливаюсь в непроглядную тьму.

XI

— Как тебя зовут? — спрашивает святая Дамиана. Меня так давно никто не спрашивал об этом, что я не могу вспомнить. Поэтому я молча лежу, а красные доспехи святой расплываются. Ужасная головная боль пронзает мой череп, пока из глубин памяти не всплывает мое имя.

— Джетрас? — Неуверенно произношу я. Хотя мне кажется, что святая уже знает ответ. Может быть, это испытание? Я никогда не задумывался о том, что происходит после смерти, так что я полагаю, что это вполне возможно.

— Джетрас… неумолимый, — говорит она голосом, привыкшим отдавать команды. В то же время он насыщенный и мягкий, как бархат, и звучит так, будто она не привыкла воздавать хвалу кому бы то ни было. Жаль только, что я слышу только одним ухом, да и то еле-еле. — Я помню тебя.

После этих слов я улавливаю знакомый запах. Кажется… прометий и полировка для керамита. И когда ее лицо выплывает из поглотившего весь остальной мир тумана, я вижу шрам, пересекающий ее левый глаз, и серый зрачок правого, смотрящего на меня с благожелательным интересом. Узнав Сестру с пересадочной станции, я резко встаю. Вернее, пытаюсь. Ощущение такое, будто мне вставили колючую проволоку в ухо и вытянули через другое, и это причиняет такую дикую боль, что мои конечности непроизвольно дергаются, а зубы сжимаются. Латная перчатка удивительно нежно касается моего плеча и побуждает меня лечь. Внезапно вспомнив, что мне нужно добраться до ксеносов, я снова пытаюсь подняться, но она не пускает меня. Она мягко придавливает меня, но я понимаю, что приложи она чуть больше силы и мои кости были бы сломаны. Так что я не сопротивляюсь и ложусь.

Насколько я понимаю, я нахожусь в каком-то полевом госпитале, устроенном в остове сбитого самолета. Вокруг меня слабо шевелятся люди в бинтах, и те, что вообще не подают признаков жизни, между ними спешат медики и Сестры. Некоторые сильно обожжены, некоторые настолько тяжело ранены, что не могут издать и звука. Я видел такое среди пострадавших на производстве в литейных цехах у себя дома. Снаружи темно, но я слышу далекую орудийную канонаду и шипение ксеносов.

— Ксеносы … — начинаю я, но мысли текут вяло, и я не могу закончить фразу.

— Ты тяжело ранен, Джетрас, — говорит Сестра. — Ты целый день был без сознания. Ты получил сильнейшую баротравму при детонации снарядов «Сотрясателей», и у тебя было кровоизлияние в мозг. По правде говоря, госпитальерка Фирмина была уверена, что ты вообще не проснешься, но, похоже, Император благословил нас на этот разговор.

— Буду ли я жить? — спрашиваю я, внезапно впервые встревожившись.

— При таких травмах не выживают, — отвечает Сестра, и мне почему-то становится легче, а также возникает ощущение, что ее респиратор скрывает улыбку. — Но у тебя еще есть час или около того. И, если хочешь, есть стимуляторы, которые позволят тебе сражаться до последнего вздоха.

— Но … — начинаю я, но вопросов так много, что налезают друг на друга, словно паломники, тянущиеся за лазганом, — …почему? Почему… ты… — Я указываю ослабевшей рукой на свое израненное, покрытое копотью тело, недоумевая, зачем вообще понадобилось вытаскивать меня из песка, и, теряясь в догадках, почему эта святая воительница тратит время на разговор со мной.

— Потому что тебя, Джетрас, скоро назовут святым мучеником.

ХII

— Подозреваю, ты не предполагал такого, — говорит Сестра, глядя на меня так, как будто не может решить, как со мной поступить. — Но огромное количество людей видело, как ты в одиночку и с голыми руками атаковал гробницу некронов. Этим самоотверженным актом ты почтил Императора, святую и поднял боевой дух крестового похода лучше, чем это могли бы сделать все снаряды мира-кузницы или манипулы титанов. И поэтому ты будешь удостоен великой чести.

— Нет, — отвечаю я, ошеломленный столь внезапной новостью, — я не могу принять это...

— Принять или отказаться, это уже не тебе решать, Джетрас, — произносит она и в ее сером глазу мерцает сталь. — Такова воля архидьякона, а значит, и Экклезиархии, и ты, будучи мудрым и благочестивым гражданином, примешь ее.

— Конечно, — говорю я, позволяя праведной вере забрать все сомнения. — Что я должен буду сделать, Сестра?

Она наклоняется, и что-то холодное и острое входит мне в шею. Мое зрение проясняется, и я чувствую внезапный, необычный прилив энергии.

— Считай, что тебе повезло, Джетрас. Ибо это лекарство госпитальеры хранят для Адептус Астартес. Мощный стимулятор — одной дозы достаточно, чтобы вы могли сражаться еще как минимум три часа, прежде чем упадете замертво. Но это не должно тебя волновать. А теперь пойдем.

Сестра протягивает мне руку, и я встаю, совсем не ощущая, что серьезно ранен, и… даже лучше. По крайней мере, с тех пор, как я покинул Малсибер. Я следую за ней между рядов коек с ранеными, а затем мы выходим под зубчатый металлический навес и выбираемся то ли в ночь, то ли в день — из-за дыма не разобрать.

Скала, к которой я бежал вчера, разрушена и находится где-то в полумиле от нас, а еще более высокий мегалит возвышается в миле от госпиталя и окружен силами крестового похода. Войска растянулись от края скалы почти до самого полевого госпиталя. И везде пылает огонь. Беспощадное и, словно, голодное желтое пламя лижет края огромных луж расплавленного металла.

— Они ведут обстрел магматическими бомбами, — поясняет Сестра, опережая мой вопрос. — Атаку возглавляют наши доблестные братья — «Блистательные Ангелы». Цитадель ксеносов вот-вот падет. Мы полагаем, что это их последний оплот, и когда они пробьют стены, мы обнаружим их раненного короля, что укрылся за ними.

Я слушаю ее, но все мои мысли крутятся вокруг «Блистательных Ангелов».

— Космические десантники? — Хриплю я, не в силах сдержать тот же трепет, который испытал, когда она впервые встретилась со мной вглядами.

— Конечно, — отвечает Сестра. — А вот и они.

Она поднимает красную перчатку, и я делаю знак аквилы, когда вижу спускающихся с неба богов.

XIII

Сначала они похожи на маленькие падающие звездочки, выстроившиеся в линию над горизонтом слева от нас. Но по мере того, как они опускаются все ниже, я начинаю различать небольшие красно-черные фигурки. Десантные капсулы! Меня охватывает трепет, и мне хочется кричать от радости при виде такого зрелища. Но лекарство, которое она мне дала, позволяет мне смотреть шире и яснее, чем обычно, и я несколько озадачен.

— С большим уважением, Сестра … — осторожно начинаю я, — и, несмотря на то, что я с радостью отдам свою жизнь за Императора, я не понимаю, почему вам понадобилась помощью истекающего кровью пилигрима, когда у вас есть Его ангелы, способные разрушить то, что осталось от вражеского города?

— Я не сомневаюсь, что их более чем достаточно, — отвечает Сестра, опять с той же непонятной мне иронией в голосе. — Капитан Второй роты Профуг сейчас в одной из тех самых капсул, чтобы повести войска на приступ. Но, несмотря на то, как Астартес вдохновляют людей на подвиги, Министорум высоко ценит чемпиона, который выступает от имени простых людей. И ты… и есть этот чемпион.

Я непонимающе смотрю на Сестру. Голова начинает кружиться от усилия понять, что она хотела этим сказать. Но довольно скоро она вспоминает, что я всего лишь простой человек, и сразу переходит к тому, что мне нужно знать.

— Джетрас, тебе дадут освященное оружие, и, когда врата падут, ты будешь стоять рядом с капитаном Профугом. Вы вместе ворветесь внутрь, а поскольку почти весь вражеский огонь будет сосредоточен на космодесантниках, есть небольшой шанс, что ты переживешь последующую битву целым и невредимым.

— И если все так и будет?

— Тогда ты должен подобраться как можно ближе к королю некронов, а затем — если Профуг сочтет это тактически разумным — ты нанесешь ему смертельный удар. Если ты погибнешь при штурме или пытаясь ударить повелителя некронов, что вполне вероятно, ты все равно погибнешь с честью. Однако, если у тебя все получится, тебя навсегда запомнят как Джетраса Неумолимого, мученика крестового похода святой Дамианы.

Несмотря на поврежденный мозг, лекарство, наполняющее огнем мои вены, стоны умирающих и невыносимую перспективу впереди, мое лицо расплывается в блаженной улыбке. Потому что, хотя это мои последние часы, сегодня самый счастливый день во всей моей жизни.

XIV

Если уж на то пошло, умирать не так уж и страшно. Хотя это занимает больше времени, чем я предполагал. Один раз я уже думал, что умер, поскольку на некоторое время все погрузилось во тьму. Но теперь я, кажется, вернулся, по крайней мере, на пару мгновений.

Повсюду крики людей и визг тормозов машин, которые резко останавливаются внутри инопланетного города и опускают борта, чтобы загрузить людей. Космические десантники — и я еще раз благодарю Императора за то, что мне довелось увидеть Его сыновей — уже ушли. Почему-то все спешат выбраться из павшего вражеского города, и мне это кажется странным. Но я знаю, что это часть великого плана Повелителя Человечества, поэтому я позволяю всему этому захлестнуть меня и просто жду конца. Это самый ожидаемый покой, который, несмотря на боль, я буду приветствовать всем сердцем. Потому что, несмотря на все раны, моя душа чиста, и ничто не сможет удержать меня от полета к золотому свету, когда придет мое время.

«Потому что я сделал все, что от меня требовалось».

Вот что сказал мне космодесантник в самом конце. Это был не капитан Профуг, поскольку он к тому времени пал, а его помощник, чье имя я никогда не узнаю. Он возвышался надо мной, как башня из красного керамита. Он был без шлема, поэтому я мог видеть его лицо, и смотрел мне прямо в глаза. А потом он кивнул мне. Это был всего лишь легкий кивок массивной, покрытой шрамами головы, но он заключал в себе великую честь и признание.

Мне трудно вспомнить, как я это сделал, поскольку, когда ворота пали, мне дали еще одно лекарство, которое превратило меня в машину, лишенную эмоций и каких-либо мыслей. Но я помню финальный момент, как будто он выгравирован в моей душе. Профуг получил ужасный удар нечестивым черным клинком короля ксеносов — его броня шипела и плавилась в месте удара. Он повалился на землю. Но прежде чем испустить дух, он посмотрел прямо мне в глаза и на последнем издыхании приказал исполнить волю Императора.

И я атаковал. Желая добить Профуга, король ксеносов проковылял мимо меня. Он тоже был тяжело ранен — с одной стороны его механического тела сыпались искры, и вырывался какой-то газ ужасного зеленого цвета. По правде говоря, я и сам тогда был близок к смерти. Но собрав оставшиеся силы, я поднялся и вонзил огромный тяжелый меч, который дала мне Сестра, прямо в рану чудовища. Полыхнувшее пламя, что охватило его тело, обожгло мне руку, превратив ее в обугленный отросток, и я упал. Но светящийся золотым светом клинок остался в теле ксеноса, потрескивая энергией, пока, наконец, зеленое пламя не угасло в его глазах, и он не рухнул, как груда металлолома. Я сделал все, что от меня требовалось.

Рычание двигателей стало тише. Бои еще идут, но они сместились дальше и звуки канонады стали тише. Или это просто из-за того, что я умираю? Я вижу что-то золотое, рассекающее небо прямо над моей головой, и думаю, не моя ли это душа отлетает к Трону, покидая мое тело. Если это так, то странно, что ее преследуют наши истребители, но на то должна быть веская причина. Меня снова обволакивает умиротворяющая тьма.

Темнота опять рассеивается, но на этот раз я ничего не слышу и не могу пошевелиться. Но Император даровал мне зрение, так что я могу видеть, что, наконец, нахожусь в Его чертогах. Я вижу Трон, который больше и красивее, чем я мог себе представить. Он исчезает среди тяжелых туч, и слишком большой, чтобы быть настоящим, но нет никаких сомнений, что он принадлежит Ему. Я никогда не думал, что он будет крепиться к огромной металлической арке, по бокам которой пылают яркие зеленые огни, напоминающие выхлопы ракетных двигателей, но меня это не беспокоит.

Я не ищу понимания там, где достаточно благоговения.